Торпеда

— Нет, не входите! — Это я, — отозвалась Наташа. За дверью пробормотали что-то непонятное. Исключительно потому, что не расслышала хорошенько и хотела переспросить, Наташа нажала ручку и вошла. — Боже, оно не рассыпается у тебя в руках? Стеф отвернулась к шкафу, опустила плечи. Углы лопаток натянули кожу и осуждающе таращились на Наташу родинками. Она, возможно, ощутила бы укол совести, если б не оставила её бесконечное число дней назад, ещё в России. — Роджерс, как не стыдно, — символ свободы Америки молчала, как партизан на допросе, и алела ушами в тон костюму Старка, чем предоставляла широчайший простор для остроумия, — Ты обокрала собственный музей? — Такого там нет, — выдавила наконец из себя спавшая во льдах красавица, замершая в позе девушки, застигнутой врасплох в раздевалке. — Ты осмотрела не все залы, — усмехнулась Наташа и сгрудила принесённое на обширную кровать с ортопедическим матрасом и постельным бельём патриотичной расцветки. — Что это? — Роджерс несмело обернулась, разглядывая бесформенную кучку шёлка, бретелек, кружев, хлопка и мягких резинок. — То, что пришло на смену динозаврам, — Романофф кивнула на скопище ниток, державшихся друг за друга честным советским пионерским, которое Стефани прижимала к груди крепче, чем щит во время боя. Скопище было цвета рассохшейся страницы, пахло, вероятно, так же, и имело форму двух конусов, которые воинственно направляли на Наташу свои вершины. — И здесь готова к бою? — поддела Романофф. Щеки Роджерс стали похожи на светофор на автостраде, между бровей, ближе к левой, пролегла морщинка. — Зря смеёшься. Это называется «торпеда», и подобные ей прицельным ударом сбивали глупым мужчинам головы. — О да. Но сначала, думаю, ими выкалывали глаза. Повисло недолгое молчание. — Не сдастся без боя наш гордый варяг? — Наташа поставила руку на бок, ее рыжие волосы шелком стекли с плеча. Стеф упрямо поджала неприлично полные губы. Первый выпад под левое колено ей удалось обойти, но потом Наташа обрушила на противницу шквал молниеносных подсечек. Сосредоточенно нахмурившись и глубоко дыша носом, Стеф отражала атаки плечами и спиной и уворачивалась перекатами. Ловя её ногами в воздухе, Романофф успела отметить мельком, насколько прытка Роджерс, когда упрямится. Так по ней и не скажешь; взять хотя бы первые недели бок о бок с Мстителями — полные бирюзового непонимания и тлеющей паники глаза, растерянные, скованные жесты, нахмуренные испуганно брови. Когда Тони открывал рот, Стеф чуть не шарахалась, и (Клинт проспорил Наташе десятку) думала, что он ругается на замысловатом языке. К еде и напиткам двадцать первого столетия Стефани Генриетта Роджерс привыкла на удивление быстро: особенно пришлись по душе навороченные трёхэтажные коктейли и кофе. Умные машины перестали вызывать удивление через три дня плотного общения с Джарвисом в старковой башне, новый сленг американского Стеф восприняла как давно забытый, словом, «ископаемое сороковых годов» вливалось в постиндустриальную жизнь, как миленькое. И вот он, камень преткновения в почках социализации. Одежда. Вернее, нижнее бельё. С истинно капитанским упрямством Стеф не признавала ни спандекс, ни микрофибру, ни трикотаж и стояла на страже своего тела с рвением образца американского патриота середины двадцатого столетия. То есть, себя. Поскольку никто из мужчин-Мстителей не мог познакомить капитаншу с прорывами промышленного производства в столь деликатном вопросе, данную миссию Наталья Романофф отважно взяла на себя. Она прошерстила несколько самых именитых магазинов, швей, работающих исключительно на заказ и устроила инвентаризацию собственных запасов. Мысль о том, что выбранное ей будет прилегать к обнажённой груди самой Стефани Роджерс напрямую, тешила самолюбие. Избранники Наташи могли устроить гражданскую войну среди женщин Америки. А Стефани Роджерс, упрямо закусив губу, вертелась волчком по любезно отведённой ей Старком комнате двадцать на двадцать пять и вжимала в себя хлопковое чудовище, увидевшее свет при Рузвельте. Но долго со скрещёнными на груди руками от признанно лучшей шпионки не побегаешь. Стеф оказалась вжатой в матрас лопатками, крепкий кулак Романофф ввинтился между капитанских ладоней и сжал ткань до треска. — Отдавай или порву и всё равно придётся менять, — выдохнула Наташа в насупленные брови и полупрозрачные веснушки на носу. — Кошмар, — разочарованно выдохнула Стеф несколько минут спустя, осуждающе качая белокудрой головой. — Да брось. — Это хуже моего костюма для канкана. Наташа закатила глаза и спрятала улыбку в уголке губ. Она с удовольствием пересматривала хронику, где Стефани со щитом наперевес вещала с трибуны, и ее пышная юбка колыхалась на крутых бедрах. С подобным хотелось оставаться наедине. В чем Наташа себе и не отказывала. Жаль, что сейчас на Стеф красовались только домашние тонкие брюки — Романофф не отказалась бы полюбоваться стройными голенями и мощными икрами. — Нет, правда! — Стеф отвернулась от прямоугольного зеркала и решительно обхватила себя за грудь. Нужно сказать, Америка пускала на нее слюни совершенно небеспричинно. — Что тебе не нравится? — терпеливо, но прохладно спросила Наташа, в одно слитное красивое движение поднимаясь с белых звёзд, растянутых по матрасу распоследней жёсткости. Она подошла вплотную, прижалась со спины, уложила подбородок на чужое плечо, а руки — на талию. Стефани не ответила сразу — выделывалась. Показывала характер. — Оно слишком… открывает. Всё. — Это бюстгальтер, Роджерс, не хиджаб. Его не видно под одеждой, знаешь, — Романофф невесомо провела пальцем по широкой чёрной кружевной резинке, поддерживающей налитую грудь снизу. Она мастерски балансировала на той грани женского взаимного нарушения интимности, когда чужие прикосновения приятны без подтекста. Просто потому что они обе — женщины и знают, как нужно прикасаться к своему телу. — Он мягкий… — Стеф нашла еще один пункт, чтобы придраться, — Это так странно. — Ты привыкнешь. Иногда Романофф думала, что Роджерс просто любит выводить окружающих из себя. Хобби у нее такое — испытывать чужое терпение и смотреть, что будет. Красоваться перед Наташей Романофф в выбранном ей же бюстгальтере и привередничать, выжидая, как скоро ей изменит хваленое русское самообладание и тогда… А что, собственно, тогда? К чему все эти полунамеки, плечи на руках, дыхание возле уха, «Нат, могу я попробовать твой парфюм? Очень вкусно пахнет», пленительный румянец от комплиментов, шутливое толкание то бедром, то коленом… Чего хочет невинная ромашка Стефани Роджерс? — Нат. — М? Теплые ладони бруклинской задиры мягко повели ладони Романофф вверх, пока грудь национального символа не оказалась в них. Стеф повернула голову, и в её голубых глазах плясали чертики. — А какие бюстгальтеры предпочитаешь ты?