Эффект Флоренс Найтингейл

Это просто помощь ближнему, решает Джессе, глядя на покрытую патиной пота кожу между лопатками Фрэнка Лэнгдона. Входит в курс реабилитации. Тринадцатый шаг из обязательных двенадцати. И плевать, что Лэнгдон пока застрял на девятом. В комнате пахнет потом и сексом. Яркие полуденные лучи ползут по смятым простыням и расцвечивают спину Лэнгдона веселым золотом. Сам он замер на краю кровати, крепко вцепившись пальцами в одеяло. – Мужик, – негромко зовет его Джессе, лениво вытягиваясь на простынях, – Перестань психовать. Все в порядке. Лэнгдон вздрагивает, словно очнувшись от кошмара, и неловко поводит плечами. Лопатки ходят под кожей, и Джессе наблюдает за танцем темных родинок, за тем, как перекатываются в солнечном золоте крепкие мышцы. Лэнгдон в рехабе сбросил несколько фунтов, отмечает он. Лэнгдон вообще в рехабе много лишнего сбросил. – Извини, – отвечает Лэнгдон, не поворачиваясь, – задумался. Джессе издает протяжный звук, что-то среднее между хмм и угу, и перекатывается на живот. Солнце тут же начинает пригревать поясницу, теплые лучи ползут по заднице. Больше шевелиться ему не хочется. – Эбби? – спрашивает он. Лэнгдон тут же втягивает голову в плечи. Уши у него краснеют. – Угу, – говорит он, – извини. Джессе насмешливо фыркает – мужик, ты при живой жене трахаешься с другим мужиком, не передо мной тебе сейчас следует извиняться, – но тут же напоминает себе про помощь ближнему и затыкается. Девятый шаг, все дела.  Лэнгдон, похоже, думает о том же самом. – Она поддерживает меня, – продолжает он монотонно, так, словно повторял эти слова уже много раз, до тех пор, пока сам не смирился с их значением, – заботится обо мне и о детях. Но еще она очень злится. Имеет, конечно, полное право, но, – тут он прерывается и со свистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, и Джессе сочувственно кивает, хоть Лэнгдон и не может сейчас его видеть, – она сказала, что подаст на развод, когда мне станет легче. Что она устала и не может больше жить с человеком, который предал доверие и ее, и наших детей. – Ох, – говорит Джессе потому, что нужно что-то сказать. – Дерьмово. Сочувствую, брат. Сам-то он всегда был вольной птицей, сколько себя помнил, и никогда ни с кем не задерживался надолго; его путь от старшей школы сквозь университет, школу медсестер и работу в неотложке был отмечен вереницей непостоянных и не очень постоянных партнеров, одноразовых интрижек и рутинного секса без обязательств. Самые долгие его отношения длились чуть больше трех месяцев; она была курсом старше, у нее были светлые глаза, пшеничного цвета коса и очень серьезные намерения. Ее звали Дейзи, и она нравилась ему, правда нравилась, но не настолько, чтобы связать с ней всю свою жизнь – не тогда, когда его ждала должность медбрата в одной из самых лучших больниц Америки, призрачная возможность сделать дерьмовый мир вокруг чуточку лучше, да еще и целый букет таких Дейзи в придачу. Поэтому он выслушал слезную тираду о разбитых надеждах и собственном паршивом характере, поцеловал ее в щеку и больше по этому поводу особо не страдал. Страдания, как говорил ему штатный психотерапевт, при неизбежности любой боли вообще опциональны, и страдать Джессе ван Хорн не любил. Тот же терапевт, конечно, утверждал, что при всем своем стремлении помогать людям Джессе ван Хорн категорически не желал помогать самому себе, но эти суждения попадали под гриф “многия знания – многия печали” и потому совершенно его не интересовали. Их – связь? встречи? Джессе не знает, как это назвать, – штука с Лэнгдоном тоже началась довольно просто, уже после того, как Лэнгдон вернулся из рехаба, а самого Джессе, нервного и основательно помятого, выпустили из СИЗО собаки ICE. Он тогда явился на работу, весь покрытый начинающими желтеть синяками, под конец смены выцепил несчастного на вид Лэнгдона, который как раз стыдливо прятал обручальное кольцо в карман, и предложил ему выпустить пар. Лэнгдон вытаращился на него так, словно Джессе у него на глазах отрастил вторую голову, и молча покачал головой; Джессе пожал плечами, провел ночь в компании симпатичной медсестрички из кардиологии и думать забыл обо всем произошедшем. Лэнгдон написал ему через два дня. Они встретились, выпили пива, обсудили последний матч Пайрэтс (нет, ты видел этот хоум-ран? безумие какое-то) и поехали к Джессе. Секс был неплох – Лэнгдон, конечно, поначалу зажимался, явно непривычный к интрижкам с мужчинами, но под конец расслабился, и Джессе даже подумал тогда, глядя, как блестит от пота в свете ночника чужая крепкая спина, что вечер мог пройти и хуже. Наутро, правда, Лэнгдон морозился еще пуще, даже лишний раз глаз старался не поднимать и одежду искал в основном на ощупь. Когда он наконец-то сел на кровать, нервно листая что-то в смартфоне, Джессе потянулся и слегка толкнул его пяткой в бедро. Эй, сказал он тогда, успокойся. Я тебе не начну про чувства рассказывать. Не умею. Лэнгдон впервые за утро на него посмотрел, но на завтрак не остался все равно. Они об этом не говорили – ни друг с другом, ни с кем-то еще. Джессе держал язык за зубами, когда они с Донахью, Ларри и остальными собирались в барах по выходным; Лэнгдон вообще молчал как настоящий партизан. Но их встречи повторялись – раз в пару недель, потом раз в неделю. Лэнгдон начинал открываться. Лэнгдону нужна была помощь. Он только что выбрался из глубокого дерьма – и до сих пор продолжал выбираться. Джессе мог ему помочь, мог выслушать. Мог и не слушать – он уже выучил, как сильно надо сжимать ладонь поверх вздрагивающего кадыка, когда Лэнгдон способен только просить сильнее – но Лэнгдону нужна была помощь. И Джессе слушал. – Дело не в разводе, – продолжает Лэнгдон, вырывая его из размышлений, – это полностью ее право. А в том, что я в целом… ну. Не особо переживаю по этому поводу. Джессе удивленно вскидывает брови. Он, в общем, давно еще знал, что на любовном фронте у четы Лэнгдон далеко не все было гладко даже до того, как произошла история с рехабом – Господь свидетель, их отделение до сих пор держалось только на сплетнях и паршивом кофе, – но всегда полагал, что единственной недовольной в этих отношениях была Эбби. Лэнгдон души не чаял в жене и детях. А еще он старался, правда старался, хоть получалось у него дерьмово. – То есть? – спрашивает он, приподнимаясь на локтях. Лэнгдон, наконец, оборачивается – и его взгляд сразу задерживается на изогнутой пояснице Джессе, освещенной солнечным лучом. Он нервно сглатывает и отводит глаза. – То есть я, кажется, не против ее ухода. Джессе молча сверлит его взглядом, и Лэнгдон, смутившись, продолжает: – Нет, не думай ничего такого. Я очень ее люблю, она мой лучший друг, самый близкий мне человек, а наши дети… да я что угодно сделаю ради наших детей. Но… мы вместе со средней школы, понимаешь, и иногда я задумываюсь – может, нас просто столкнули вместе обстоятельства? Может, это и не любовь никакая, а просто… привычка. Она явно заслуживает кого-то лучше, кого-то, кто будет по-настоящему ее любить и сможет позаботиться о Таннере и Пенни. И сейчас я смотрю на нее и понимаю – она думает так же и уже все для себя решила. – Фрэнк, – тихо говорит Джессе, внимательно глядя на Лэнгдона. Лэнгдон потрясенно вскидывает глаза: это первый раз, когда Джессе назвал его по имени. – Ты точно в этом уверен? Лэнгдон нервно облизывает губы. Морщится, словно от боли, пальцами разминает переносицу. Даже в золотом полуденном свете у него под глазами видны темные круги.  – Да, – наконец отвечает он тихо, но твердо, и принимается собирать с пола разбросанную одежду. – Так будет лучше. Джессе кивает. Ему становится немного жаль Фрэнка, но он душит в себе эту жалость. Жалость – мерзкое чувство; она никогда еще никому не помогала, а Джессе хочет помочь, правда, хочет – они в Питтсбургском госпитале все страдают синдромом спасателя в терминальной, пожалуй, стадии, и Джессе тут никак не лучше остальных. Никак не лучше самого Фрэнка. Фрэнк ему нравится: его сухой, сардонический юмор, лукавый прищур, хрипловатый голос, внимание, с которым он относится к пациентам. Джессе думает, что они, пожалуй, за четыре года Фрэнковой ординатуры даже стали друзьями – настолько, насколько вообще могут стать друзьями такие люди, как медбрат Джессе ван Хорн и доктор Фрэнк Лэнгдон. Он смотрит, как Фрэнк наклоняется, натягивая боксеры, как застегивает джинсы, как накидывает свой джерси, и говорит: – Останешься на ланч? Фрэнк оборачивается через плечо, и у него на лице снова написано это беспомощное удивление – брови вскинуты, рот немного приоткрыт. Вид у него в целом немного дурацкий, и Джессе не выдерживает, фыркает от смеха. Лэнгдон хмурится, пытаясь, очевидно, сообразить, что это такое на Джессе нашло, но потом машет рукой и тоже улыбается, криво и слабо, но искренне. – Извини, – отвечает он с неподдельным сожалением, – мы договорились… Дети. Эбби и я ведем их сегодня в зоопарк. Таннер всю неделю меня мучал. Очень хочет увидеть настоящего живого тигра. Джессе машет рукой – как-нибудь в другой раз, – и даже не встает с постели, чтобы проводить Фрэнка до двери. Лэнгдон прощается с ним ответным взмахом руки, но в дверях спальни вдруг нерешительно замирает и снова поворачивается к нему. – Слушай, – говорит он, и на его лице появляется какое-то очень сложное выражение, которое, кажется, не сулит ничего хорошего, – ты же свободен в следующую пятницу? Может, сходим куда-нибудь? Не… так, а просто. Ну. Сходим. Джессе смотрит на него пару секунд. С таким выражением, понимает он, Фрэнк теперь смотрит вслед доктору Робинавичу каждый раз, когда тот проходит мимо. Будто у него сердце разбито. Будто он уже услышал отказ и совсем смирился. Он открывает было рот, чтобы сказать – я не стану заменой Эбби и Робби, но вместо этого дергает плечом и отвечает: – Конечно. Напиши, во сколько и где. Фрэнк улыбается, широко и искренне. У него будто все лицо светится от этой улыбки. Он выходит, спустя десяток секунд за ним с глухим хлопком закрывается входная дверь, а Джессе снова переворачивается на спину, чувствуя, как скользят по обнаженной коже солнечные лучи, и пытается понять, когда это доктор Лэнгдон успел стать для него просто Фрэнком.