Ты правишь миром, но не моей душой

Золото. Повсюду было слишком много золота. Оно тускло поблескивало в полумраке султанских покоев, отражая дрожащее пламя высоких восковых свечей. Тяжелые, расшитые драгоценными камнями шелка глушили шаги, а искусная резьба на деревянных панелях из редких пород дерева казалась мне застывшим, безмолвным лабиринтом. Для любого человека, рожденного за пределами этих стен, одного взгляда на это великолепие было бы достаточно для абсолютного, головокружительного счастья. Люди гибли за крупицу этого богатства, проливали кровь за право коснуться края его кафтана. Но для меня эта роскошь давно стала привычной тюрьмой. Когда ты находишься здесь изо дня в день, безупречно гладкие мраморные стены начинают медленно, но неотвратимо давить на плечи. Воздух в покоях казался застоявшимся, густым, пропитанным дорогим удом, этот аромат, настолько сильно въелся в легкие,что порой становилось трудно дышать. Этот запах ассоциировался у меня не с величием, а со смертью и скорбью. Султаном я стал не так уж давно всего полгода назад. Срок ничтожно малый для истории, но бесконечно долгий, если каждый твой день наполнен грузом чужих надежд и государственных тайн. Отец, великий султан Сулейман, чье имя заставляло трепетать весь мир скончался в одном из своих военных походов. Наверное, там, на небесах, тот кто пришел неопытным львёнком а ушёл настоящим львом трёх континентов, наконец обрел долгожданный покой. Я искренне верил, что отец сейчас в раю, и он воссоединился со своей дражайшей женой, Хюррем султан. Мама... При воспоминании о ней в моей груди всегда разливалось щемящее чувство боли. Она была истинным лучом солнца в их сложной, опасной дворцовой жизни. С самого детства я видел их любовь чистую, преодолевающую любые преграды и законы. Они с отцом были единым целым. Но после её ухода великий султан Сулейман словно погас. Огонь в его глазах сменился пеплом, и отец будто навсегда остался в непроглядной тьме, из которой его не могли вытащить ни новые победы, ни весь остальной мир. Судьба оказалась жестока. Все мои братья : Мустафа, Селим, Баязет и Джихангир скончались. Теперь я единственная опора династии, надежда всех правоверных, повелитель трёх континентов, султан великой Османской империи Мехмед. Но за ширмой безграничной власти всегда скрывается то, о чем простые люди даже не догадываются колоссальная ответственность. Груз решений, от одного указа которых зависят жизни тысяч людей, порой становился невыносимым. Каждая казнь, каждый налог, каждый военный приказ оставляли невидимые шрамы на моём сердце. Возможно я слишком мягкий,что не очень хорошо для правителя так говорили все валиде,Михримах и даже Ибрагим Паша. В такие минуты мне до боли и крика хотелось стать самым обычным мужчиной. Человеком, который может просто пройтись по улице, смеяться в голос, делать всё, что ему вздумается, не оглядываясь на вековые традиции. Простым смертным, которого никто не посмеет осудить за "неподобающее повелителю" поведение. Тяжело вздохнув, я распахнул массивные двери и вышел на просторный балкон своих покоев. Жадно вдохнул чистый ночной воздух. Лёгкий, прохладный ветерок, прилетевший со стороны Босфора, нежно коснулся разгоряченного лица, унося остатки удушливого ощущение собственной жизни.Я закрыл глаза, наслаждаясь этой мимолетной иллюзией свободы. -Повелитель -тихий, вкрадчивый голос сбоку заставил внутренне содрогнуться и мгновенно вернуть на лицо маску холодного величия. -Не желаете чего-нибудь? На балконе стоял Искандер, мой верный хранитель покоев. Как и всегда, он вошел бесшумно, точно тень. Его бдительный взгляд, казалось, подмечал малейшие изменения в моём настроении . Мы были можно сказать братьями, Искандер сопровождал меня ещё в санджаке. И был опорой, и верным другом. -Ничего не нужно, Искандер, -не оборачиваясь, отозвался глухим голосом. -Ты можешь отправляться к себе. Отдыхай. Хранитель покоев низко поклонился. Он удалился так же бесшумно и незаметно, как и вошел, оставив меня наедине мыслями. Искандер был предан, но его чрезмерная опека порой душила не хуже дворцовых стен. Иногда я позволял себе опасную, почти безумную вольность, от которой у любого визиря а в особенности Искандера,остановилось бы сердце. Сбегал. Сбрасывал с себя невидимые, но неподъемные кандалы султанского титула, оставлял во дворце охрану и выходил в город в самой простой одежде, смешиваясь с многоликой толпой Стамбула. Если бы об этих ночных вылазках узнал Искандер, он однозначно сказал бы, что это неблагоразумно, неоправданно опасно и граничит с безумием. Он тут же разразился бы речами о ценности султанской жизни для империи, о скрытых врагах, шпионах и наемных убийцах, караулящих за каждым углом. Но Искандеру, при всей его преданности, никогда не понять этого щемящего, пьянящего чувства абсолютной, первозданной свободы. Чувства, когда ты принадлежишь только самому себе, а не империи. Вот и сейчас, едва шаги хранителя покоев затихли в глубине коридоров, я зашел внутрь. Решение созрело мгновенно. Расстегнув тяжелые пуговицы, снял с себя роскошный бирюзовый кафтан, расшитый золотыми нитями. Вместо него достал из сундука простой плащ из грубого темного сукна с глубоким капюшоном. Этот плащ был пропуском в мир живых людей. Спрятав лицо под тенью капюшона, завязал шнурки на шее. Отражение в зеркале изменилось: больше не было повелителя империи, остался лишь неприметный путник. На Стамбул стремительно опускался вечер. Небо над Босфором окрасилось в глубокие черничные и багровые тона. Осторожно выйдя из своих покоев через малоизвестный боковой ход, скользнул в тенистые аллеи султанского сада. Воздух здесь был прохладным, пахнущим влажной землей, распускающимися розами и морской солью. Сердце стучало чуть быстрее обычного не от страха, а от предвкушения. Под видом обычного дворцового аги, выполняющего мелкое поручение,уверенно миновал несколько постов и, улучив момент, скользнул через боковые дворцовые ворота наружу. Город встретил его оглушительным, живым гулом. Идти довелось недолго, и вот Мехмед уже оказался на площади древнего ипподрома, бьющемся сердце вечернего Стамбула. После давящей, благоговейной тишины Топкапы, где каждый боялся повысить голос, здесь царила настоящая жизнь. Вечером на площади было особенно оживленно. Купцы, наспех сворачивающие свои лавки, громко зазывали последних покупателей, ремесленники, пахнущие кожей и металлом, спорили о ценах, простые уставшие жители возвращались после тяжелого трудового дня домой, а правоверные неторопливым, шагом направлялись к минаретам мечети на вечернюю молитву. Я шел среди них, касаясь плечом плеча незнакомцев, и внутри разливалось странное, почти детское счастье. Никто не падал передомной на колени .Никто не заискивал. Я будто бы был частью этого огромного человеческого океана. Вдруг сквозь привычный шум толпы до моего слуха донеслись странные, непривычные звуки. Это не была благообразная музыка, исполняемая при дворе. С другой стороны площади раздавались дерзкие, рваные ритмы. Музыка лилась, подчиняя себе пространство, и в ней слышалось что-то дикое, безудержное. Любопытство, дремавшее во мне под пластами дворцового этикета, мгновенно победило благоразумие. Я пошел на звук, ведомый этим странным зовом. Вокруг источника музыки уже стояла плотная стена людей. Чтобы хоть что-то разглядеть, пришлось мягко, но настойчиво пробиваться сквозь толпу, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания и глубже натягивая капюшон. Когда наконец протиснулся в первые ряды, перед глазами открылась картина, которая заставила моё сердце пропустить удар. В самом центре живого круга, прямо на пыльной мостовой, несколько цыганок танцевали под аккомпанемент молодого парня. Тот сидел на небольшом ящике, полностью ушедший в музыку, и его пальцы с невероятной скоростью перебирали струны уда. Но если во дворце звук уда всегда казался усыпляющим и монотонным, то здесь, в руках уличного музыканта, инструмент буквально говорил через музыку. Признаться, за свою жизнь видел сотни танцовщиц. В его гареме были собраны лучшие красавицы со всех концов земли :нежные черкешенки, статные славянки, изящные гречанки. Но их танцы, отрепетированные до автоматизма под строгим надзором евнухов, всегда были направлены на одно: ублажить, соблазнить, показать покорность. Это были танцы рабынь, знающих свою цену. Этот же танец был впрямь завораживающим, совершенно иным. Более раскрепощенным, гордым и пугающе свободным. Цыганки танцевали не ради золота или чьей-то милости они танцевали так, словно от этого зависела их жизнь. Они будто были частью самого ветра, непокорного и буйного. Их широкие, многослойные юбки ярких, кричащих цветов развевались в воздухе, взлетая вверх и опускаясь, и были точно языки дикого огня, который извивался то туда, то сюда, повинуясь лишь внутреннему ритму пламени. Я стоял, не в силах пошевелиться. Меня заворожила эта стихия. Но стоило поднять глаза выше, на лица танцующих девушек, как весь остальной мир просто перестал существовать. Мой взгляд намертво скрестился со взглядом одной из цыганок. Она двигалась в самом центре, задавая темп остальным. Но меня поразила не её пластика, а её глаза. Это был дерзкий, завораживающий, абсолютно бесстрашный взгляд кошачьих глаз, отливающих глубоким зеленым цветом. В них не было и капли рабского смирения или страха перед незнакомцем. Напротив, в этих глазах горела искра чистого, первозданного ведьминского зелья из детских сказок, которое обладало необъяснимой, пугающей силой оно заставляло любого, кто хоть раз в них посмотрит, забыть обо всем на свете и смотреть только на свою хозяйку. Показалось, что время вокруг нас замедлило свой ход, а гул толпы стих. Я повелитель огромной империи, перед которым трепетали короли, стоял посреди уличной площади, не в силах отвести глаз от простой цыганки.Смешно. Но она будто и не заметила моего безмолвного потрясения. Или, наоборот, заметила слишком хорошо? Девушка лишь лукаво, едва заметно улыбнулась уголками губ, бросив мимолетный, дразнящий вызов, и тут же крутнулась в вихре танца, намеренно отвернув свой взгляд в сторону. Этот жест уколол мое самолюбие . Меня, султана, отвергли? Оставили без внимания? И в то же время этот укол принес ни с чем не сравнимое, острое удовольствие. Впервые за долгое время женщина увидела во мне не титул, не власть, а просто мужчину. Мужчину, с которым можно играть на равных. Время шло очень быстро, растворяясь в ритме уда и шорохе ярких юбок. На улице окончательно потемнело, ночной сумрак окутал Стамбул, и уличные факелы начали загораться один за другим. Толпа вокруг постепенно редела: люди, вспомнив о делах, неохотно расходились по домам. Я понимал, что ему тоже пора бы уже уходить, возвращаться в свою золотую клетку, во дворец, где его ждали государственные бумаги и верный Искандер. Но душа, истосковавшаяся по настоящей, непритворной жизни, отчаянно желала оставаться здесь. Она рвалась из груди туда, к этому костру, к этой пугающей и манящей свободе. Мне не хотелось уходить. Вскоре музыка смокла. Последний аккорд уда растаял в ночном воздухе. Танцы прекратились, и запыхавшиеся, смеющиеся цыганки начали собирать, готовясь уйти. Я замер, жадно задерживая свой взгляд на той единственной девушке, которая наиболее сильно привлекла мое внимание . Я не мог заставить себя сделать шаг назад. В этот момент одна из старших женщин, собиравшая деньги, громко окликнула её: -Рада! Поторопись, мы уходим! Рада. Именно так звали ту, что подобно дикому огню, который подхватил ночной ветер, заполняла своим присутствием всё пространство вокруг. Имя легло на душу, как клеймо. Рада... Короткое, звучное, как удар по струнам. Пока я стоял, погруженный в свои глубокие, путаные мысли, пытаясь осознать, что только что произошло, я и не заметил, как цыганский табор растворился в темноте переулков. Площадь мгновенно опустела. Музыка стихла, огонь погас. Больше нечего было здесь делать. Чувствуя странную, опустошающую тоску в груди, повернулся и медленным шагом ушел обратно во дворец. Возвращение в Топкапы было похоронами мимолетной свободы. Незамеченным скользнул обратно в свои покои, сбросил темный плащ и снова надел невидимую корону. Но стены дворца теперь казались еще более узкими, а потолки еще более давящими. Лежа в огромной постели под балдахином из тяжелой парчи, окруженный абсолютной тишиной и безопасностью, я поймал себя на мысли, что уже не может заснуть. Сон бежал как испуганный зверь. Стоило закрыть глаза, как серая мгла сна разрывалась, и перед ним снова возникали её глаза. Этот дерзкий, завораживающий взгляд преследовал меня.Я ворочался на шелковых простынях, но мысли упрямо возвращались к той цыганке Раде. В душе бушевал настоящий шторм. Кто она такая? Простая цыганка, не имеющая ничего за душой? Или же она это сама судьба, посланная , чтобы спасти мою засыхающую, погребенную под властью душу? Мне, повелителю мира, принадлежали тысячи женщин. Любая по первому. кивку пришла бы в эти покои. Но впервые в жизни я осознал, что хочу не покорности. Я хотел поймать этот ветер. Хотел, чтобы этот дикий огонь согрел мой холодный трон, даже если для этого придется сжечь весь дворец дотла.