Невеста Генерала: Горький сахар Тотленда

Часть 1. ГОРЬКИЙ САХАР ТОТЛЕНДА

«Этот брак был скреплен фальшивой глазурью свадебного торта.

Но под ней скрывался лишь холодный привкус стали и неизбежности».

Пролог. Защищающее спокойствие

 (Примечание автора: Атмосферный трек для главы, да и в принципе для всей 1 части: 8 Graves — «Eye For An Eye»)

«Когда тебя лишают выбора,

ярость становится единственным доказательством того, что ты ещё жив».

 

      Первая брачная ночь в замке Комаги пахла застывающей сладкой глазурью, дорогим вином и неизбежностью.       Кира тяжело дышала, тяжело и загнанно, чувствуя, как стены роскошной спальни, в которую ее привели, сжимаются вокруг нее, словно тиски. Самым страшным для нее было то, что их даже не познакомили. Им не дали ни единого шанса узнать друг друга, поговорить наедине или хотя бы обменяться парой слов до того, как они оказались перед алтарем. Всё произошло стремительно, словно в кошмарном сне.       И теперь, когда тяжёлая дверь спальни закрылась, её сердце готово было выпрыгнуть из груди от первобытного, дикого страха. Кира до ужаса боялась, что прямо сейчас, в эту самую первую брачную ночь, её заставят лечь в постель с этим пугающим великаном. С абсолютно незнакомым мужчиной, чьё лицо скрыто под плотным черным тканевым шарфом, обрамленным белым мехом, а репутация безжалостного пирата Нового Мира заставляла цепенеть.       Мысль о том, что она должна безропотно подчиниться чужаку только потому, что так решила Большая Мамочка, душила её, лишая способности здраво мыслить. Именно этот страх перед неизвестностью окончательно сжёг остатки её самообладания.       Шарлотта Катакури сидел в кресле напротив в своем черном строгом свадебном костюме — огромный, пятиметровый силуэт, окутанный вечным, непроницаемым спокойствием. Высокий шарф плотно скрывал нижнюю половину его лица, а багровый взгляд был направлен куда-то сквозь нее. Полное, леденящее безразличие. Для него этот брак был лишь очередным расчетом его матери. Очередной миссией.       Катакури уловил волну её удушающего, панического страха ещё до того, как она сделала первый шаг. Для него, обладающего своей прокаченной Волей Наблюдения, что позволяло видеть действия и даже слова других людей за несколько секунд до того, как они что-то сделают или скажут, привыкшего читать эмоции людей как открытую книгу, её ужас был слишком осязаемым. Генерал слегка повернул голову в её сторону.       — Успокойся, — раздался из-под шарфа его глубокий, глухой голос. Он говорил намеренно ровно, пытаясь сбить эту опасную волну чужой истерики. — Этот брак — политический союз, а не тюрьма. Я не собираюсь прикасаться к тебе против твоей воли. Это твоя комната. Можешь отдыхать.       Он попытался объяснить ей всё прямо и честно, надеясь, что голос разума возобладает. Катакури не был монстром, который берет силой то, что ему не принадлежит.       Но для Киры его низкий, рокочущий голос прозвучал лишь как прелюдия к чему-то страшному. В её ушах слишком сильно стучала кровь, слишком много всего нового и пугающего произошло с ней за последнее время. Она просто не расслышала смысла его слов, восприняв саму попытку заговорить как сигнал к началу конца.        Паника окончательно затопила сознание. Вместо того чтобы успокоиться, она лишь сильнее убедилась, что должна защищаться здесь и сейчас.       Вспышка страха внутри Киры мгновенно переросла в отчаянную, слепую ярость. Это был бунт обреченного.        Не помня себя от злости, она рванулась к стене, с трудом срывая с декоративных креплений тяжелый, массивный меч. Сталь зловеще звякнула об пол, блеснув в полумраке комнаты. Меч был слишком тяжелым для нее, она совсем не умела пользоваться оружием, но упрямо сжала рукоять обеими руками. Она знала, против кого его поднимает, но оставаться беспомощной жертвой было выше ее сил. Прeвозмогая дрожь и слабость в мышцах, Кира с яростным криком бросилась вперед, готовая нанести удар.       Но Катакури не сдвинулся с места. Его Воля Наблюдения уже показала ему, как Кира замахивается раз, два и едва не калечит саму себя от тяжести или может усталости, отчаяния.       Прежде чем она успела сделать замах, огромная рука пирата метнулась вперед с быстротой молнии. Катакури перехватил стальное лезвие меча голой ладонью прямо в воздухе. Металл даже не поцарапал его покрытую Волей Вооружения кожу. Одним коротким, небрежным движением он вырвал оружие из ее пальцев и откинул в сторону — тяжелый клинок с грохотом улетел в дальний угол спальни.        Для пятиметрового пирата весь этот гнев выглядел как бунт маленького, насмерть перепуганного котенка.       Оказавшись в опасной близости от своего кошмара, Кира окончательно потеряла контроль. Она бросилась прямо на него, молотя маленькими кулаками по его широкой, твердой, как сталь, груди, и в слепом, безумном порыве подалась вперед, пытаясь укусить его за подставленную руку.       Однако зубы Киры так и не коснулись человеческой плоти. В то же мгновение кожа Катакурипоплыла, превратившись в густую, белоснежную массу. Она укусила само моти — зубы глубоко погрузились в липкое тесто, не встретив никакого сопротивления. Кира лишь испачкала губы в сладкой массе, так и не сумев причинить великану ни капли боли.       — Ненавижу! Проклинаю тебя! Тебя и всю твою чертову семейку чудовищ! — срывая голос, закричала она, отпрянув и пытаясь выдернуть завязшие руки.       Но Катакури решил положить этому конец. Пол под ее ногами внезапно ожил, растекся и стал пластичным. Белое сладкое тесто стремительно поднялось вверх, мягкими кольцами обвивая ее щиколотки и запястья.       Кира оказалась полностью дезориентирована. Она никогда не сталкивалась с подобной силой. Конечно, теоретически она знала о способностях дьявольских плодов в этом мире, но тут одну из таких страшных сил использовали на ней против нее самой.        Вокруг нее было только липкое, вязкое моти, которое мягко, но абсолютно непоколебимо лишало ее любой возможности двигаться. Чем сильнее она дергалась, тем глубже увязала в этой ловушке. На ее теле не осталось ни единой царапины, но ощущение полной беспомощности перед этой сладкой стихией пугало до ужаса. Кира трепыхалась, издавая недовольные звуки и иногда вскрики.       Катакури наблюдал за этим бунтом сверху вниз, сцепив свои руки в замок. Его багровые глаза смотрели в упор, излучая леденящее, абсолютное спокойствие. Это тотальное, давящее безразличие психологически уничтожало Киру, превращая ее ярость в беспомощный детский лепет.       Постепенно силы начали стремительно покидать ее. Мышцы налились свинцовой усталостью, а дыхание превратилось в прерывистые, хриплые всхлипы. Обмякнув в удерживающем ее коконе, Кира бессильно опустила голову, умирая от усталости и шока.        Бунт был окончен, на время. Ярость выгорела, оставив после себя лишь опустошающую, звенящую боль.       Убедившись, что Кира больше не представляет угрозы для самой себя и немного пришла в себя от шока, он полностью убрал моти и отошел на шаг. Белая масса послушно втянулась обратно, возвращая комнате прежний вид, и Кира, лишившись опоры, устало опустилась на колени.       Сидя бессильно на полу, утопая в пышных юбках своего свадебного платья, она все еще отказывалась сдаваться. Из последних сил ее маленькие кулаки раз за разом с силой обрушивались на деревянный пол.       — Ненавижу тебя... — всхлипнула она, и этот надрывный звук заставил генерала замереть у самого порога. — Твое ледяное безразличие... Я не буду... не буду мириться с этим...       Катакури застыл на мгновение, спиной к ней. Он не стал утешать ее или читать нотации. Мужчина просто взялся за ручку двери. Перед тем как открыть ее, он слегка повернул голову и добавил своим глухим, ровным голосом:       — В этом замке тебе ничего не угрожает. Оружие со стен я велю убрать, раз ты не умеешь им пользоваться. Отдыхай.       Дверь за ним тихо закрылась, щелкнул замок. Он оставил ее одну, чтобы она смогла наконец выплакаться, выплеснуть остатки адреналина и понять: этот пугающий великан не собирается причинять ей вред, а ее колючки против него бесполезны, потому что он встречает их не злостью, а абсолютным, защищающим спокойствием.       Тяжелая дверь спальни бесшумно закрылась, отрезая Катакури от тихих, надрывных всхлипов. Щелчок замка прозвучал в пустынном коридоре замка Комаги как финальная точка.       Катакури не ушел сразу. Он замер у порога, возвышаясь в полумраке замка подобно безмолвной статуе. Его огромные ладони, секунду назад без труда удерживавшие и острое лезвие, и бьющуюся в панике девушку, медленно сжались в кулаки.       «Не буду мириться с этим…» — упрямое эхо ее последних слов все еще звучало в его мыслях.       Он привык, что его имя внушает ужас. Привык, что враги трепещут, а подчиненные беспрекословно повинуются. Но эта девчонка, брошенная в жернова амбиций Большой Мамочки, умудрялась брыкаться, даже находясь в абсолютно безвыходном положении. В ее слепой, глупой ярости не было силы, но было кое-что другое — стержень, который не позволял ей сломаться окончательно. Она не умоляла о пощаде, не просто плакала от покорности. Она злилась, злилась на него, на свадьбу, на всю его семью, обрекшую ее на вечную неволю.       Его продвинутая Воля Наблюдения, способная заглядывать в будущее, сейчас молчала, но Катакури и без нее знал: этот брак не будет похож ни на один политический союз, который он видел до этого. Кира станет для него постоянным напоминанием о том, какую цену платят чужаки, попадая в Тотленд.       Он перевел взгляд на свои пальцы. Весь этот замок, вся эта ночь были пропитаны фальшивой сладостью, за которой скрывался холодный расчет.       Катакури поправил свой высокий пушистый шарф, плотнее скрывая лицо, словно отгораживаясь от внешнего мира и от тех непривычных мыслей, что растревожила в нем эта девчонка. Ему было не за что ее винить. Но и менять свои правила он не собирался.       Тяжело ступая по ковровой дорожке, генерал двинулся прочь по длинному коридору замка. Ему предстояло отдать приказ слугам убрать декоративное оружие из всех комнат и подготовить для его новоиспеченной жены все необходимое. Он защитит ее от гнева матери, если это потребуется, обеспечит ей безопасность в этих стенах, но ее доверие… это было единственным, что Шарлотта Катакури не мог взять силой.         Бунт насмерть перепуганного котенка был окончен. Не оставив на его белоснежном моти ницарапины, она выбилась из сил. В этом кондитерском аду её колючки оказались бесполезны. Не потому, что их сломали силой. А потому, что их встретили абсолютным, леденящим спокойствием.