ты же защитишь меня?

--- Голубой домик Фиксая стоял на краю деревни. Фиксай любил этот цвет — спокойный, нежный, как и он сам. Сейчас внутри было тихо, шторы задернуты, дверь заперта на два замка. Потому что у Фиксая началась течка. Он сидел на кровати, укутавшись в плед, и старался дышать ровно. Тело ломило, запахи из-за окна казались слишком резкими, а в голове пульсировала одна мысль: «Только бы никто не пришел». В их деревне друзей он был единственным омегой. Если кто узнает — конец спокойной жизни. Гречин знал. Гречин всегда знал. Он был альфой, но для Фиксая он был просто лучшим другом. Серьезным, надежным, с домом цвета мокрого асфальта. Именно Гречин когда-то сказал: «Никому не говори. Я тебя прикрою». И Фиксай верил ему, как никому другому. Ближе к обеду Фиксай уже едва держался. Глаза слезились, щеки горели, а запах собственной сладости казался ему оглушающим. Он как раз задремал, когда в дверь грохнули. — Фикса-а-ай! А ну открывай, мы знаем, что ты дома! — голос Няшки, бодрый и наглый. — Давай, не трусь! — вторил Дони, его вечный напарник-бета. — Мы тут подарочек принесли! Фиксай похолодел. Он попытался крикнуть, что болен, что не надо, но голос сел до жалкого писка. Няшка дернул ручку, и хлипкий замок не выдержал — дверь распахнулась с треском. — О, а чего сидишь в темноте? — Няшка шагнул внутрь, и в следующую секунду его ноздри раздулись. — Э... А это что за... Он замер. Запах ударил в нос — густой, медовый, невозможный. Запах текущей омеги. Дони, к счастью, был бетой. Он не понял сразу всего ужаса, но по тому, как побелело лицо Фиксая и как странно напрягся Няшка, сообразил: что-то не так. — Няш, выходи, — тихо сказал Дони, пятясь к выходу. — Ты чего? — Няшка оскалился, инстинкты альфы брали верх. — Так вот почему ты прячешься, Фикс? Омега наш... Фиксай всхлипнул и сжался в комок. По щекам потекли слезы — от страха, от стыда, от гормональной бури. Он не мог защитить себя. Он даже встать не мог. Дони быстро набрал номер. Трубку взяли после первого гудка. — Гречин, — выдохнул Дони. — Быстро к Фиксаю. Няшка... черт возьми, на месте поймешь! Через три минуты (дверь слетела с петель уже окончательно) в дом ворвался Гречин. Серый, как его дом, тяжелый, как скала. Он сгреб Няшку за шкирку, даже не замедляясь. — Едрен батон, ты совсем охренел? — голос низкий, ледяной. — Вон отсюда. — Да ладно, Греч, он же сам... — ВОН. Няшка вылетел в коридор, налетел на Дони, и оба оказались на крыльце. Гречин захлопнул перед ними дверь — вернее, то, что от нее осталось, и задвинул хлипкую щеколду. Потом он повернулся. Фиксай сидел на кровати, мокрый от слез, трясущийся, с запахом, от которого у любого альфы поехала бы крыша. Но Гречин только вздохнул, снял с себя серую кофту и аккуратно накинул ему на плечи. — Тише, — сказал он, присаживаясь рядом. — Все. Я здесь. Фиксай разрыдался уже в голос. Уткнулся в широкое плечо, зашептал что-то невнятное про «никому не говори» и «я так испугался». Гречин молча обнял его одной рукой, а второй полез в карман за платком. — Едрен батон, — уже мягче повторил он. — Ну чего ты? С ними я разберусь. Они больше не придут. Потом Гречин уложил Фиксая на подушки, накрыл пледом, сходил на кухню — ориентируясь по запаху, нашел банку с вишневым вареньем и пачку печенья. Принес стакан воды комнатной температуры, потому что холодное омегам в течку нельзя. — Пей, — велел он. — И ешь. Ты бледный. Фиксай послушно отпил, всхлипывая. Гречин сел у изголовья, положил тяжелую ладонь ему на макушку. — Ты в безопасности, — сказал он тихо. — Я не уйду, пока не кончится. И Фиксай наконец расслабился. Потому что знал: Гречин всегда сдерживает слово. --- Гречин думал, что самое страшное позади. Няшка вышвырнут, дверь (точнее, то, что от нее осталось) подперта табуреткой, Фиксай напоен водой и накормлен печеньем. Можно просто сидеть рядом, ждать, пока волна схлынет, и делать вид, что запах меда и теплого молока не сводит с ума. Но течка не думала отступать. Сначала Фиксай просто терся щекой о его плечо, постанывая сквозь сжатые зубы. Гречин терпел, гладил его по голове, говорил что-то успокаивающее. Потом Фиксай начал ерзать — все сильнее, все беспокойнее, поджимая колени и кусая губы до крови. — Фикс, — позвал Гречин негромко. — Ты как? Ответом было влажное, сбитое дыхание у самой шеи. А потом горячие губы вжались в уголок его рта. Гречин замер. — Фиксай, — уже тверже. — Не надо. Но Фиксай словно не слышал. Он вдруг оказался у него на коленях — как, когда успел? — обхватил ладонями лицо Гречина и начал целовать куда попало: в подбородок, в скулу, в закрытые веки, в переносицу. Беспорядочно, жадно, со всхлипами. — Греч, — прошептал он, размазывая слезы по щекам. — Греч, пожалуйста... так сильно... я не могу больше... — Фиксай, нет. Ты не в себе. — Я в себе! — выкрикнул Фиксай почти истерично. — Я хочу именно тебя, только тебя, всегда хотел... Он дернул бедрами, пересел глубже — прямо на пах Гречину, и тот со свистом втянул воздух сквозь зубы. Потому что тело альфы уже отреагировало. Потому что невозможно сидеть с текущим омегой на коленях и не реагировать, будь ты хоть трижды волевым. — Едрен батон, — выдохнул Гречин, закрывая глаза. — Слезь. Пожалуйста. Слезь, пока я... Фиксай не слез. Он прижался теснее, потерся низом живота о твердую выпуклость под джинсами, и из его горла вырвался звук — такой отчаянный, такой голодный, что у Гречина потемнело в глазах. — Трахни меня, — выдохнул Фиксай прямо в губы. — Гречин, я прошу, я умоляю. Трахни меня, пожалуйста. Мне так больно без тебя. Так пусто. Я хочу чувствовать тебя внутри. Он снова поцеловал его — на этот раз в губы, мокро, неумело, с соленым привкусом слез. Руки Гречина сами легли на его талию — тонкую, трясущуюся, такую горячую даже сквозь ткань. Но не сжали. Не притянули. Не перевернули и не вжали в кровать, как кричало каждое животное, каждое альфа-нутро. — Фиксай, — голос Гречина сел до хрипоты, он с трудом разлепил веки и посмотрел прямо в затуманенные, расширенные зрачки друга. — Я не буду. Не потому, что не хочу. А потому, что потом ты... ты меня возненавидишь. А я этого не переживу. Фиксай всхлипнул громче и сильнее вцепился ему в плечи. — Не возненавижу. Никогда. Греч, я и так твой. Всегда был. Гречин медленно, очень медленно убрал его руки со своих плеч и пересадил обратно на кровать. Сам встал, сделал шаг назад — подальше от этого запаха, от этого дрожащего тела, от этих губ, которые шептали его имя. — Ты мой лучший друг, — сказал он глухо, не глядя на Фиксая. — И я не стану тем, кто пользуется твоей течкой. Даже если ты просишь. Он прошел на кухню, дрожащими руками налил стакан ледяной воды — и выпил сам, залпом. Потом набрал еще один, вернулся в комнату и молча поставил на тумбочку. Фиксай сидел, обхватив колени, и плакал уже тихо. Безнадежно. Гречин опустился на пол у кровати, спиной к изголовью, и взял его ладонь в свою. — Я здесь, — сказал он. — Я рядом. Никуда не уйду. Но трахать тебя не буду. Хоть убей. Он знал, что Фиксай не помнит и половины из того, что сейчас говорит и делает. А то, что запомнит — покроет его стыдом, когда течка закончится. И Гречин уже решил: он возьмет этот стыд на себя. Лишь бы друг не сгорал от унижения потом. Фиксай всхлипнул в последний раз и уткнулся мокрым носом в его макушку, потому что Гречин сидел слишком низко, и это было неудобно. Но правильно. Безопасно. — Греч, — прошептал он, засыпая на грани изнеможения. — Ты самый лучший... самый... едрен батон... Гречин усмехнулся краешком губ и сжал его пальцы. — Спи, омежка. Он просидел так до утра. Спина затекла, рука онемела, но он не пошевелился. Потому что обещал быть рядом. А утром, когда течка отступила, Фиксай проснулся, посмотрел на него красными глазами и прошептал: — Спасибо. И прости. Гречин махнул рукой, поднялся, хрустнув шеей, и направился варить кофе. — Едрен батон, — буркнул он себе под нос. — Теперь я точно седой стану. Фиксай слабо улыбнулся в подушку. И впервые за долгое время почувствовал себя в полной безопасности. --- А Няшка и Дони потом неделю ходили с синяками и объясняли всей деревне, что «сами упали». Вирус только хмыкнул, Дабейт предложил обоих поставить в эксперимент «на послушание», но получил от Гречина такой взгляд, что передумал. Дом Фиксая починили через три дня. Новую дверь выбрал Гречин, конечно, серую. Но на крыльце Фиксай сам прибил голубую табличку с именем — чтобы никто не перепутал.