Колыбельная для солнца

Подушка тёплая, наволочка пропитана потом, вторая сторона — такая же. Он только что переворачивал этот бесполезный мешок с перьями. Не спится. Вернее, спится, но спать не хочется. Или хочется, Лололошка не уверен. Он устал. Яркий свет слепит глаза. Он устал от бункера, устал от томатного супа, устал от снов, наутро становящихся ничем, устал от одиночества и вечного выживания. Выживать не хочется, хочется жить, а живёт Лололошка только в своих воспоминаниях, оборванных, кривых и извращенных, по ночам, когда мозг пытается расслабиться, выудить радость из недр памяти, получить необходимый прилив дофамина, выровнять серотонин только, насколько это вообще возможно без новых событий, ощущений. Без людей.  Он, в стерильной реальности умирая, закрывает веки и убегает от надоедливых ламп, уходя в настоящую жизнь. И там, во снах, умирает тоже, вновь и вновь пробуждаясь под слепящим роговицу светом. Без воспоминаний о предыдущих жизнях, как всегда. С чистого листа, абсолютно белого, невозможно белого. Как всегда.  В общем, хочется отдохнуть, но спать хочется не очень.  Хочется вырубиться, упасть в обморок от усталости, чтобы не снилось ничего, потому что каждое утро переживать чувство потери чего-то важного невозможно.  Пустотная магия течёт по венам второй кровью, копошится в лейкоцитах и тромбоцитах, обхватывает давно забытым заклинанием собственное сердце. Тук-тук. Тук-тук. Пульс не повышенный, Лололошка совершенно спокоен. С тихим шипением материализуется само Время. С тихим шипением температура в бункере опускается на несколько градусов. С тихим шипением Лололошка начинает задыхаться в твёрдой кровати, впиваясь отросшими ногтями в кожу ладоней.  Хо-ло-дно. Дно. Это — оно. Дно вообще всего: эволюции, желаний, развития, физического и духовного, — зелёное и метафизическое красивым ожерельем тянется по шее — существования. Всё когда-либо жившее гибло, чтобы Лололошка в мёртвой ветви пытался задушить сам себя. Изо рта вырывается до дурного привкуса во рту неприятный смех. Где-то сбоку мерещится Джон.  — Хе-е-ей, симпатяга, не уродуй наше тело ещё сильнее.  Смотрящий сверлит пустоту, где стоит Джон, обеспокоенным взглядом. Джон это видит. А у Лололошки закрыты глаза и россыпь зелёных узоров на шее.  — Милый, я понимаю, что этот бункер — не шикарный дворец и даже не замок, но, — крупицей здравого рассудка Джон ослабляет магические путы, отсрочивая неизбежное. — Давай мы пока не будем умирать?  Лололошка открывает глаза. Лампы мигают. Три раза быстро, три подольше и снова три быстро. Зов помощи, сигнал о нужде в спасении. Помогите.  «S-O-S».  Возможно, пустота забралась слишком далеко.  — А в чём смысл?  Сердце стучит мерно. Ту-дум. Всё ещё спокойное, не ускоряющееся, потому что Лололошка не боится. Боятся остатки здравого смысла в нём, за чёрными линзами оранжевых оправ скрывая тревогу. Лололошка пока не трогает сердце. Всё равно времени у него навалом. Всё равно времени у него больше нет. Ладони влажнеют, кровь мешается с грязью из-под ногтей. Лололошка устал выживать.  — В чём смысл, Джон? Рисковать жизнью, чтобы продлить её на день? Ради чего? — наволочка прохладная, но это неважно. Локти оставляют на коленях лунки. Если грязь замарает глаза, ему будет плевать. Лололошка снимает очки, трёт алыми пальцами веки, смотрит куда-то сквозь Джона, сквозь само Время, сквозь бункер. Смотрит куда-то в себя, крутя в ладони пустоту. Лампы всё ещё мигают. Джон всё ещё здесь. — У меня нет прошлого, нет будущего. Настоящее застыло второго мастоса, и теперь настоящего не существует тоже.  Лололошка хочет оттолкнуть Джона, хочет выплеснуть своё негодование, но ёжится от морозящего вспышку холода. Вспышка пульсирует, бьётся где-то под рёбрами неприятным зудом и колючей беспомощностью. Джон рвано выдыхает.  — Ты помнишь, как попал сюда?  Тишина застывает под напором ледяного взгляда Смотрящего. Лололошкино сердце пропускает удар. Ускоряется, кровь по венам разгоняет, стынет. Лололошка спокоен, Лололошка не боится неизбежности смерти.  — Ты издеваешься?  Свет, благо, больше не слепит, лампы — не мигают. Дыхание учащается вслед за бесполезной мышцей.  — Как ты попал сюда? — повторяет Джон уже громче. В голове его голос звучит слишком громко и непривычно эмоционально. Совсем для Джона несвойственно.  — Я побежал не туда во вневременной Пустоши. — Слова скрипят на зубах, режут нёбо и разъедают язык. Собственную вину признавать всегда трудно.  Всё ещё хочется отключиться и не существовать.  — Прекрасно! Поздравляю с осознанием! А во вневременную Пустошь мы как с тобой попали?  —…Материнской силой? — Лололошка, вот ты вроде один сейчас выживаешь уже долгое время, а вроде остался таким идиотом, — Джон переворачивается на руки, сгибает ноги в воздухе, встаёт перед Лололошкой. Перед Смотрящим. Смотрящий глядит на сгорбленные плечи Лололошки, одинокий. Ответственность за эту мёртвую ветвь на нём. — Мы как узнали, когда нам нужно оказаться?  В чёрных очках Джона Лололошка видит отражение своего тупого взгляда. В лице Джона он не видит ответа. В его словах не видит правды, в своих мыслях — решения.  — Пресвятой Архей, у тебя мозг совсем поплыл, да? — отражение тупого взгляда исчезает вместе с очками. Джон жалостливо на него смотрит своими невозможно умными и осознанными глазами. — Твоя Вспышка хранит твои воспоминания, дубина. Чисто в теории, если ты снова отправишь копию своего сознания в прошлое, но, скажем, чуть пораньше… — То я смогу вернуть свои воспоминания? — обнадёженно заканчивает мысль Джона Лололошка, слабо качаясь в пространстве. Холодно. По позвонку бегут полчища мурашек, в голове не ползёт ни одной мысли. Звенящая тишина, прозрачная пустота, прямо как в бункере. Прямо как на улице. Прямо как везде сейчас.  — В точку, красавица! И это, возможно, вытянет тебя из этой..пучины. — Он разворачивается, одним движением надевает очки обратно и куда-то идёт. Лололошку чем-то неясным тянет за ним. В главном зале Лололошка один. Даже холод Времени его покинул.  Отлично. Прекрасно! Просто чудно!  — Чёрт, Джон! И что дальше?! В прошлый раз я был с тобой!  И в прошлый раз то был живой Архей. Зараженный, но живой. Пострадавший от Отца, но с растениями, с людьми, с орками, воронами, совами и дворфами.  В прошлый раз Лололошка не сидел, скрестив ноги, в одиночестве. Не вспоминал лицо лучшего друга, которого убил сам, не имея понятия, кого именно убивает. Прав был Тадмавриель, смерть Эграсселя на его руках. Прав был Джон, отговаривавший от невозможно самонадеянного  и глупого желания переубедить Отца. Правы всегда все, но не Лололошка. Солёная влага застилает чувствительные роговицы, стекает к уголкам глаз и не течёт по щекам. Даже если Лололошка не имеет воспоминаний сейчас, когда-то они были. Когда-то давно они были, они давили, они доставляли боль.  Когда-то давно Лололошка пролил все слёзы, и сейчас их не осталось, и если не помнит этого он, это помнит его тело.  Искра бьётся пульсом в мыслях, жжёт сердце и мажет по лёгким. Золото копошится под кожей, окутывает тело, стелется под веками россыпью волос и смутным воспоминанием.  Ту-ду-ум. Ту-ду-ум. Пульс ускоряется, голова кружится, ноги подводят, подкашиваясь. Лололошка не падает только потому, что его хватают под локоть.  — Ло, всё хорошо? — слышится мягкий, обеспокоенный голос откуда-то свыше, и Лололошке приходится одернуть себя, чтобы не вскрикнуть.  Получилось?  — Ло? — снова обращаются к нему, и Лололошке страшно поднять взгляд и увидеть обеспокоенные глаза Эграсселя. В прошлый раз он видел их, когда убил его.  Он видел их совсем недавно. Он увидит их такими уставшими, обнадёженными и полными нежности ещё не скоро. Как вести себя рядом с Эграсселем? В каких они сейчас отношениях?  — Всё хорошо, я… — тихо бормочет Лололошка, выравниваясь и поправляя очки. Непривычные для него, несвойственные для забывчивого и только-только вернувшего остатки своих воспоминаний. Но обычные для Первого. Первого, которым он сейчас является, чье тело сейчас занимает, чью роль сейчас играет.  — Недосып всё же сказывается, да? — уже смеётся Эграссель, убирая свою ладонь с чужого локтя. — Не нужно изматывать себя опытами, Ло. Я понимаю, что ты хочешь мне помочь, но для людей это опасно. Даже если в тебе есть эльфийская кровь, всё равно не стоит…  У Лололошки мокнут щёки, влажнеют глаза. Оказаться после нескольких недель одиночества рядом с кем-то настолько близким, важным — тяжело. Он жалеет, что забыл Эграсселя. Не понимает, как смог это допустить. Как сможет?  Лололошка обнимает своего лучшего друга быстрее, чем осознает, что делает. Тычется носом в мягкость верхней накидки, цепляется за ткань чистыми, неранеными ладонями, молчит. Молчит привычно для будущего себя, непривычно для прошлого.  Неважно. Плевать на парадоксы, плевать на течение времени, на Пустошь и будущее. Отсутствие временных парадоксов не спасло от апокалипсиса, время вообще словно замерло, умерло второго мастоса, а будущего у Ло уже нет. Но есть прошлое, в котором есть и время, и будущее, и друзья, и Эграссель, и… За спиной Эграсселя стоит Смотрящий. Достаточно далеко, чтобы не беспокоить морозом, недостаточно далеко, чтобы он его не заметил. Холодный взгляд белёсых глаз обеспокоен. Холодный взгляд белёсых точек беспощаден.  Лололошка отпускает Эграсселя и, сняв прозрачные очки, сбивчиво извиняется, протирая глаза пальцами. Незаметно даже для себя стирая с щёк соль.  — Ло, ну ты чего? Совсем у родителей расклеился?  По позвоночнику бегут сотни мурашек. Возможно, это беснуется Вспышка, возможно, нервы. Возможно, ему не нужно так глубоко думать об этом сейчас. Неимоверно тяжёлыми кажутся на переносице очки, неимоверно тяжёлой ношей кажется ложь.  — Да, Эграсса, прости, я что-то сам не свой сегодня. — В прошлый раз Лололошка успел усвоить урок. — Мы с тобой так давно не виделись, и.. — Будет с тебя, Ло, тоже скажешь «давно», — уже более спокойно говорит он, поправляя отливающие на заходящем солнце золотом волосы. — Ты домой всего на неделю ездил. Небось ты спал за эти дни раза два, вон какие синячища, аж на скулы переходят! Их никакими очками не скроешь от меня.  — Прости, — зачем-то извиняется. Лололошка, быть может, и знает зачем. За что. Но трудно будет объяснить это в… настоящем. Рукой тянется к шее, чешет затылок. Кожа чистая, шрамов почти нет.  — Не стоит, что ты. Я сам не лучший пример, не мне тебя журить за это. — Лололошка снова хочет извиниться. И снова. И ещё раз. Пока в горле не пересохнет, пока ноги не начнут отниматься, пока в голове мыслей не останется, а в груди — сожаления и вины. — Пойдем скорее, пока солнце совсем не зашло.  Лололошка кивает и не сопротивляется, когда Эграсса хватает его за руку и тянет за собой, активно что-то рассказывая. Лололошка отвык и от общения, и от людей, и от физического контакта с кем-либо, но это прикосновение такое знакомое, такое родное, такое близкое и приятное, что даже попытка воспротивиться ему была бы чем-то незаконным.  Архей воистину удивительное место, полное всего и всех: хоть они и идут по узким, непротоптанным путям, он всё равно слышит где-то вдали карканье воронов, заводные песни дворфов, уканье сов и крикливые споры орков. Ло горд быть коренным архейцем, даже если не помнит ни своей матери, ни отца. Всё равно что их не было.  Раньше он считал, что и друзей у него нет. И тоже думал, что до этого ему дела нет. А сейчас садится подле своего, скорее всего, самого первого и самого лучшего друга, смотрит через синеву линз на закатное солнце и сдерживает слёзы. Тяжело дышать. Тяжело растворяться в моменте, когда знаешь, что будет в конце. Тяжело не думать, но не думать Лололошка хочет, поэтому, по просьбе Эграсселя, расслабляется и в кровавом мареве неба старается видеть не его мёртвое, скинтом поросшее тело, а просто розовый закат и плывущие по нему облака.  —…маю, что это поможет ему. По крайней мере, та кровь, на которой я ставил эксперименты, не взорвалась, не испарилась и не сгорела.  — Ты делал это со своей кровью? — прерывает он Эграсселя, поворачивая голову.  — Да, — выдыхает Эграссель, хватая скрытое тканью предплечье. — Да, да, я знаю, что тебе это не нравится, Ло, но я хочу помочь отцу, и это единственная доступная мне возможность, понимаешь?  Он понимает, понимает и к чему это приведёт. Понимает, что отговорить Эграссу не выйдет даже с возможным пересказом их собственного будущего. Да и всюду бдящее ледяное время не позволит. Лололошка ёжится, закрывает глаза и откидывается на спину, в прохладу травы падая.  — Я понимаю, — врёт он, не открывая век. — Я уверен, что у тебя всё получится, Сель.  — Ох, Ло, — его приподнимают, и ложится обратно Лололошка на чужие колени. Длинные пальцы зарываются в спутанные пряди, перебирая колтуны. — Спасибо тебе. Я не знаю, где был бы сейчас без тебя.  — Не думаю, — зевает Лололошка, — что что-то изменилось бы кардинально.  Усталость наконец приятной негой тянется по телу, разбавляет пустотой мысли и выплёскивается зелёным ничем из кончиков пальцев.  — Ло? — замирают ладони в его волосах, затихают птицы — улетают, кто спать, кто за едой, застывает Эграссель.  — Что такое? — Извини, если лезу не в своё дело, но что это только что было?  — А что было? — не понимает Лололошка, обитающий где-то на грани миров. Меж-ду смертью и жизнью, меж-ду прошлым и будущим, меж-ду-мир-цем он когда-то был, когда-то приблизительно скоро им станет, но навряд ли застанет это. Или вспомнит. Или проживёт заново.  — Зелёная энергия.. это какая-то магия? — искренне удивляется Эграсса, и удивляется в ответ Лололошка, не знавший, что не говорил этого.  — Не знаю? Это был будто импульс, вспышка, мимолётное состояние потока.. Я могу быть магом? — открывая глаза, Лололошка видит красное на лице Эграсселя, алое в зрачках, кровавое на губах. Лололошку трясёт, Лололошку морозит, Лололошке под кожу пускают электрические заряды.  — Ты можешь.. Ты можешь, Ло! — как хорошо быть лишенным чувствительности, как хорошо не уметь проявлять эмоции, как же хорошо быть тем, кто слишком многое не помнит. — Мы должны… мы можем вместе исследовать это!  Могут. Должны. Они всё сделают, уверен Лололошка. Не он, но тот, Первый, который бы никогда не убил своего лучшего друга. — Обязательно, Эграсса, — снова смотрит в зелень его глаз, видя своё отражение. Отражение себя старого, и это ощущается очень странно, незнакомо, чуждо, но привычно. — Но давай, пожалуйста, завтра? Я та-а-ак устал!  — Хорошо, солнце моё, хорошо, — смеется он, воодушевленно улыбаясь. — Хочешь, я буду беречь твой сон?  — Это будет самый сладкий, самый короткий сон, Эграсса, — тут же вторит ему Ло, грустно улыбаясь и в своей улыбке стараясь грусти не выдавать. — Я не хочу спать, когда рядом с тобой. С тобой хочется вершить судьбы, говорить обо всём, узнавать.. всё!  — Не льсти мне, душа моя, не нужно.. — Я бы не стал, Сель, никогда бы не стал. — Ямочки на его щеках углубляются от того, как сильно он улыбается. У него красивая улыбка, думает Ло. У них навряд ли есть ещё время, думает он следом, ощущая присутствие Смотрящего.  — Я так рад, что мы с тобой встретились. — Говорит Лололошка, закрывая глаза.  Открывает их он в бункере. Снова один. Снова в будущем без ничего и никого. Снова рядом с мигающей лампой, раздражающим светом и противным жужжанием. Очки не обременяют переносицу только потому, что остались около кровати. Были бы они на нём — сломал бы.  Не те очки, не то время, не то будущее,  Здесь нет его друзей, здесь нет его прошлого, нет его родителей и памяти.  — И без тебя понимаю, — шепчет он, смотря в леденящее душу белое. — Что ты от меня хочешь? Почему не даёшь ответов?! Что я должен ещё сделать, а? Как я могу что-то сделать, если одно только выживание мне даётся с трудом?!  Холодный взгляд Смотрящего ничего не выражает. Холодный взгляд Смотрящего хочется перенаправить на него же, чтобы он понял — какого это.  На улице — рассвет. Спасибо модулям, спасибо улучшениям, спасибо бункеру. Лололошка в последний раз подходит к модулю управления, в последний раз открывает плашку У.Т.К.Э.Р-а, в последний раз пишет ему на скрипучей клавиатуре «прощай», в последний раз получает «Что вы хотите сделать?»  По этому писку он не будет скучать.  — Мне не нравится то, что ты задумал.  В последний раз заправляет кровать, в последний раз берёт ненавистные очки, не надевая.  — Это убьет нас обоих.  — Ты уже мёртв, Джон.  Это ударило бы по Лололошке вчера, второго мастоса. Это ударило бы по нему позавчера, также второго мастоса. Это не ударяет по нему сегодня, всё ещё второго мастоса. По Харрису это не ударяет. Он это знает и так.  — Чтобы лишиться воли к жизни тебе нужно было всего лишь прожить один день из прошлого? Тадмавриэль бы рассмеялся.  В последний раз глядит на скафандры. В последний раз бросает на Смотрящего взгляд.  — Это была хорошая история, не так ли?  В ответ лишь мигают лампы. Лололошка видит их мигание в последний раз.  Улица встречает его рассветными лучами солнца. В этой красноте он видит зелень радужек Эграсселя. Смерть смотрит на него его глазами, обнимает болью и колючим безумием, пестрит под кожей безвременьем и дерёт Искру. Джон не может на это смотреть.  В голубых глазах Лололошки отражается алый закат. Боль доставляет ему некое садистское удовольствие, потому что боль — лучше вездесущего ничего, но пустота отказывается подчиняться и останавливать сердце.  Перед Лололошкой встаёт ребёнок. Ребёнок в белом бормочет извинения, глядит запуганно, со слезами в уголках глаз и на щеках. Ребёнок держит в руках винтовку и стреляет в лоб, между двух голубых радужек.  Подаренный когда-то давно Эграсселем шарф пачкается кровью.  Лололошка наконец-то там, где хотел быть.