Та, кто поймет

— Ева, посмотри! Она вновь была увлечена другими обитателями Рая. Четырехлапые, рогатые, чешуйчатые, крылатые — каких их здесь только ни было, и все они несправедливо забирали внимание первой женщины — нет, Лилит была не в счет, потому что она отвергла дарованного ей Богом мужа, а для первого мужчины первой женщиной может быть лишь та, что всегда безропотно предана ему одному. Но все же Адаму было скучно, когда лучистые взгляды Евы не были направлены в его сторону. Отломив тонкую веточку от Древа (кажется, запрет распространялся только на плоды?), он сел на землю и, немного поразмыслив, провел одним концом своего нового инструмента по мягкой почве, оставляя на ней неровный след. Ощущение оказалось приятным, и, довольно улыбнувшись, Адам нарисовал вторую линию, загибая ее, пока она не замкнулась. Войдя во вкус, он поставил внутри получившегося круга две точки поменьше и одну побольше. Когда Ева, откликнувшись на зов мужа, прибежала, чтобы узнать, что он хотел ей показать, перед ней на земле красовалось изображение какого-то странного существа. Адам сиял от счастья, вглядываясь в румяное лицо жены, чтобы убедиться, что ей нравится его подарок. — Что это? — Ева была обескуражена, но в глазах ее читалось нескрываемое любопытство. — Барашек. Тот, которого ты гладила только что, — Адам кивнул в сторону мирно щиплющего траву животного. Послышался звонкий смех — Ева заливисто хохотала, придирчиво сравнивая рисунок с моделью. — Совсем не похоже, — сказала она наконец, но, заметив хмурое выражение лица Адама, которого такая критика серьезно задела, присела рядом и коснулась пальцами его руки, в которой хрупкий прутик вот-вот грозился разломиться пополам. — А меня нарисуешь? Адам мгновенно расплылся в торжествующей улыбке. От обиды не осталось и следа — так быстро эмоции сменяли друг друга в те первые теплые радостные деньки.

***

— А потом она заявила, что я нарисовал ее недостаточно красиво, представляешь? Лют понимающе и по привычке сдержанно кивнула, проходя вслед за командиром по просторной длинной галерее, стены которой были увешаны с пола до потолка самыми разнообразными картинами — от легких карандашных набросков до детальных впечатляющих размерами работ маслом. Что уж говорить о потолке, роспись которого, казалось, не пропустила ни одной важной вехи из истории человечества и заметно менялась в технике и стиле по мере развития «земного сюжета». Встречались среди изображений и райские пейзажи, величественные, яркие и громоздкие в своем золотом блеске. Мелькали детально прописанные или замаскированные под абстрактные узоры крылья ангелов, светились всеми красками мира бескрайние облака. Чем дальше уходила галерея, тем мрачнее становились цвета, пока Рай не сменился окончательно Адом. Агрессивным и кровавым, дрожащим под натиском возмущенных небес. Таким, каким знала его Лют не понаслышке. — Жаль, что многих великих художников приходится встречать, только спустившись вниз, — Адам оглядывал свои творения с едва заметным скепсисом. Несмотря на привычно самодовольный вид, казалось, он волновался, но Лют знала, что будет полной дурой, если покажет, что заметила это. Восхищения — более чем искреннего, — в смеси с удивлением было вполне достаточно. — Почему вы раньше не рассказывали об этом своем увлечении, сэр? Эти картины достойны того, чтобы их видели все. — И ты не считаешь их плоскими? — Ни в коем случае. — Недостаточно точными? — Многие из них неточность делает по-настоящему ценными. — Некрасивыми? Неоригинальными? Глупыми? — Покажите мне того, кто сказал о них такие слова, и он никогда больше не сможет их повторить. Ваши работы прекрасны. Все вместе и каждая по отдельности. Некоторое время Адам внимательно вглядывался в лицо своего лейтенанта. Его сомнения были как на ладони, но Лют оставалась невозмутимой. — И ты не пытаешься мне сейчас угодить? — Разве хоть раз вы могли обвинить меня во лжи или лукавстве? В ее голосе не звучало обиды, лишь еле уловимый упрек. И после долгой паузы Адам вынужден был сдаться, хоть первой глаза и отвела она. Словно птица, камнем бросающаяся вниз, чтобы в последний момент, расправив крылья, подняться обратно в небеса, она опустила взгляд, а затем скользнула им по очертаниям разрушенных домов и башен, скормленных неумолимому пламени, вверх, к потолку, на котором только наметился новый сюжет. — Отчего-то я знал, что ты поймешь. Лют снова кивнула, чуть более рассеянно, чем хотелось бы. Среди буйства красок на одном из полотен ее привлекло маленькое темное изображение: форма экзорцисток, знакомая рогатая маска, сверкающий меч, полная стальной решительности поза. Она шагнула ближе, задрала голову, вглядываясь в размах серо-черных крыльев. — Это я? Когда она обернулась к Адаму, он развел руками, скрывая за напускной хитростью внезапную растерянность. — Может быть, кто знает! Ты же не единственная экзор… — Спасибо. Он осекся, наблюдая, как на ее губах расцветает счастливая улыбка, растекается в золоте обычно хранящих стойкую серьезность глаз. — Это очень приятно, — добавила Лют негромко, поворачиваясь к нему, чтобы склониться в легком благодарном жесте, — когда тебя кто-то рисует. А потом она тоже смеялась. Правда, очень тихо, стараясь сдержаться, пока Адам ругался на чем свет стоит, раскрасневшийся и взъерошенный без своей маски. Такой, каким он редко кому теперь показывался — даже тем, кто хорошо его знал. — Если ты кому-то расскажешь… — Что вы, сэр. Жадность — смертный грех, но разве могла она кому-то доверить подобную тайну? Что гроза всех грешников, великий первый человек и предводитель армии экзорцистов способен смущаться, как ребенок, ярко и трогательно. Жаль, что некому было запечатлеть и этот памятный момент на бумаге.