Зависимые

***

Окно в их крошечной гостиной было приоткрыто, но ветер всё равно не спасал от давящей, почти физически осязаемой жары. Чимин стоял у мойки, перебирая пальцами скол на краю единственной керамической кружки — подарка кого-то из прежней жизни. Их домом это можно было назвать с большой натяжкой: пятнадцать квадратных метров на двоих, стены, выкрашенные самым дешёвым мелом, и скрипучий пол, помнивший ещё чужих жильцов. Их общая история началась не здесь. Она началась с ясельной группы, где маленький омега Чимин впервые взял за руку такого же крошечного альфу Чонгука и заявил, что теперь они будут дружить всегда. Потом была школа — одна на двоих парта, одна на двоих мечта стать художниками. Потом университет, где за мольбертами и банками с растворителем они по-прежнему дышали одним воздухом. И всё это время родители Чонгука — владельцы сети клиник — исправно переводили на его счёт суммы, способные обеспечить им безбедную жизнь. Но когда они окончили университет, Чонгук заблокировал карту. — Я не хочу их денег, — сказал он тогда, глядя не на родителей, а на Чимина. Его ладонь лежала на тонком запястье омеги почти грубо, утверждающе. — Мы с Чимином пройдём всё сами. И Чимин кивнул. Его родители тоже не возражали — они и раньше не особо интересовались, чем живёт их сын. Он сказал им то же самое: «Я хочу с Чонгуком пройти сам». Теперь их «сами» умещалось в этой крошечной квартире, где у альфы начал проявляться его настоящий нрав — не тот, что он показывал при всех, а тёмный, собственнический, разъедающий изнутри. Чимин ещё не знал, что их взаимное обещание «пройти всё вместе» обернётся такой тьмой, где любовь будет измеряться не нежностью, а следами на коже. Где роль спасителя и погибающего будет постоянно меняться, а одержимость станет их единственным воздухом. Чимин поставил кружку на сушилку и обернулся. В дверном проёме стоял Чонгук — босой, в низко сидящих домашних штанах, с ещё влажными после душа волосами. Но смотрел он не хищно — смотрел тепло, с той особенной мягкостью, которую альфа позволял себе только дома и только с ним. Семь лет брака не стёрли этого взгляда. Если честно, Чимин до сих пор ловил внутри тот самый трепет, что и в восемнадцать, когда они, едва получив аттестаты, расписались в маленьком муниципалитете под удивлённые перешёптывания богатых родителей Чонгука. — Собирайся, — сказал Чонгук, лениво растягивая слова. — Я веду тебя гулять. — У тебя были смены всю неделю, ты, наверное, устал... — начал Чимин, но альфа уже в два шага пересёк кухню, уткнулся носом в его макушку и вдохнул родной омежий запах — смесь их общего геля для душа и чего-то неуловимо Чиминова. — Я устал не видеть тебя целыми днями, — пробормотал он. — А гулять с тобой — это отдых. Чимин рассмеялся тихо, уткнувшись лбом в горячую грудь. Вот так они и жили: в крошечной квартире, которую снимали на двоих, перебиваясь случайными заказами и подработками — иллюстрации, роспись стен, реже выставки. Денег от родителей не брали принципиально. Чонгук сказал когда-то: «Мы с Чимином пройдём всё сами», и Чимин повторил то же самое своим, почти не интересовавшимся его жизнью родителям. Так они стали друг для друга единственной семьёй. Через двадцать минут они уже шли по парку, держась за руки. Было тепло, пахло скошенной травой и сахарной ватой от ларька у фонтана. Чонгук купил одну огромную порцию на двоих, и Чимин, смеясь, отнимал у него самые воздушные куски прямо из пальцев. Альфа делал вид, что рычит, а потом всё равно подносил сладкое облако к губам омеги. Они остановились у мостика над прудом, глядя на сонных уток. Чимин облокотился на перила и тихо сказал: — Я хочу детей. Наших. Чонгук повернулся к нему. В его тёмных глазах отражалось закатное солнце, и в них не было ни тени сомнения — только такое же давнее, выношенное желание, которое он почему-то не решался озвучить первым. — Я тоже, — его голос стал ниже, пальцы переплелись с пальцами омеги крепче. — С самого детского сада, когда ты впервые взял меня за руку и сказал, что мы теперь навсегда. Я хочу маленького щенка, который будет так же смешно морщить нос, как ты. Чимин фыркнул, шутливо толкнув его локтем, но глаза предательски защипало от счастья. Вечер опускался на парк мягкой вуалью, и впереди у них была целая жизнь. Ещё не тронутая ни единой трещиной. Они вернулись домой, и дверь за ними закрылась с тихим щелчком, оставляя весь мир снаружи. Дверь захлопнулась, отсекая шум улицы и свет фонарей. В крошечной прихожей они столкнулись ближе, чем требовалось для того, чтобы разуться. Чонгук не стал включать верхний свет — лишь маленький ночник над зеркалом отбрасывал размытое золото на их лица. — Ты серьёзно? — спросил он хрипло, пальцами обхватывая запястье Чимина и притягивая его к себе. — Про детей. Ты правда готов? — Я готов был ещё в восемнадцать, — выдохнул Чимин, запрокидывая голову, когда горячие губы альфы коснулись его шеи — туда, где тонкая кожа пахла им самим, пропитанная их общим домом, их общим теплом. — Просто ждал, когда ты скажешь. Чонгук зарычал низко, утробно, и это был не злой рык — это был звук голода, который он сдерживал годами. Мечта о щенке, их собственном, пахнущем молоком и детской присыпкой, внезапно стала реальной, осязаемой — и от этого внутри всё скручивалось в тугой, почти болезненный узел желания. Он подхватил Чимина под бёдра, и омега обвил его талию ногами, цепляясь за широкие плечи. Спина глухо ударилась о стену коридора. Поцелуй вышел смазанным, влажным, с привкусом сахарной ваты и чего-то глубже — соли, их общей жажды. — Я хочу сделать тебе ребёнка, — прошептал Чонгук прямо в приоткрытые губы, и слова прозвучали почти как молитва. Его ладонь скользнула под футболку Чимина, оглаживая рёбра, поднимаясь выше, пока большой палец не задел чувствительный сосок. Чимин всхлипнул, подаваясь навстречу. Они почти ничего не сняли — только то, что мешало. Футболка Чимина задралась, шорты Чонгука приспущены ровно настолько, чтобы освободить налившийся член. В маленькой спальне, где едва помещалась их двуспальная кровать, было душно и пахло ими — мускусом альфы, сладковатым возбуждением омеги, акварелью с подоконника. — На спину или на живот? — выдохнул Чонгук, устраивая Чимина на смятых простынях. Он всегда спрашивал, даже когда оба знали ответ. Даже когда его глаза горели тем собственническим огнём, который Чимин любил и боялся одновременно. — На спину, — прошептал Чимин, разводя колени и глядя снизу вверх. — Хочу видеть тебя. Хочу видеть, как ты думаешь о нём. О ней. О нашем щенке. Чонгук застонал и вошёл медленно, давая привыкнуть. Тело Чимина приняло его как родное — тесно, горячо, влажно. Первые толчки были глубокими, размеренными, почти осторожными. Но когда Чимин царапнул его по спине и простонал: «Глубже... представь, что уже...» — альфа сорвался. Кровать заскрипела в такт резким, сильным движениям. Чонгук нависал над ним, опираясь на локти, и с каждым толчком шептал то, что раньше было лишь мечтами где-то на задворках сердца: — Ты будешь красивым... круглым... Я буду носить тебя на руках... Никакой работы, никаких заказов — только ты и наш малыш... — Его бедра вбивались глубже, член пульсировал внутри, а большой палец скользнул вниз, надавливая на клитор Чимина в такт толчкам. — Я наполню тебя... Я сделаю это сегодня... Ты будешь ходить с моим щенком внутри... Чимин выгнулся дугой, всхлипывая, цепляясь за альфу изо всех сил. Слова мужа, его голос, его запах, его тяжесть — всё смешалось в один ослепительный узел внизу живота. Он кончил с громким стоном, сжимаясь вокруг члена Чонгука, и альфа последовал за ним — толкнулся до самого основания, замирая, и горячее семя разлилось внутри, заполняя его до капли, словно исполняя обещание. Они лежали потом, сплетённые, мокрые, обессиленные. Чонгук не вышел — остался внутри, лениво целуя плечо омеги, его ключицу, впадинку у основания шеи. Его ладонь легла на пока ещё плоский живот Чимина и замерла там, тёплая, тяжёлая. — Как думаешь, кто первый? — прошептал Чонгук сонно. — Мальчик или девочка? — Без разницы, — улыбнулся Чимин, накрывая его руку своей. — Главное, чтобы с твоими глазами. За окном занимался рассвет, расчерчивая их крошечную спальню полосами розового и золотого. До того, как их жизнь треснет, оставалось ещё немного времени — и они тратили его на счастье.

***

Мастерская, которую они арендовали на пару с ещё двумя художниками, гудела с самого утра. Был день открытых эскизов — местные галеристы и просто любители приходили посмотреть на незаконченные работы, поболтать, а иногда и сделать заказ. Чимин стоял у своего мольберта, перепачканный углём по локоть, и объяснял пожилой паре концепцию их будущей серии. Чонгук работал в другом конце зала, но каждые несколько минут его взгляд сам собой находил омегу — тонкую фигуру в свободной рубашке, растрёпанные светлые волосы, увлечённый блеск в глазах. А потом к Чимину подошёл он. Высокий альфа из новой галереи — Чимин смутно помнил его имя, что-то связанное с современным искусством. Одет дорого, держится вальяжно, и запах у него был резкий, хвойный, чересчур навязчивый. Он встал чуть ближе, чем позволяли приличия. Положил ладонь на плечо Чимина, наклоняясь к уху, якобы чтобы лучше рассмотреть набросок. Чонгук перестал дышать. Его кисть замерла в воздухе. — У тебя удивительная линия, — промурлыкал чужак, и его пальцы чуть сжались на плече омеги. — Такая чувственная. Я бы хотел видеть тебя в своей галерее. И не только. Чимин напрягся, вежливо отступил на полшага, но альфа последовал за ним, ухмыляясь. Он явно не привык к отказам. Чонгук отложил кисть. Звук вышел слишком громким в общем гуле голосов. Он пересёк мастерскую неторопливо, как хищник, который никуда не спешит, потому что добыча всё равно никуда не денется. Другие художники, знавшие его характер, инстинктивно расступились. — Руку, — голос Чонгука был тихим, почти ленивым. — Убери. Чужак обернулся с самоуверенной ухмылкой, которая медленно сползла, когда он встретился взглядом с глазами Чонгука. Там не было ни гнева, ни крика — только холод, от которого хотелось отступить. — Мы просто разговаривали, — начал было он, но запнулся. Чонгук шагнул ближе. Он был ниже того альфы ростом, но аура вокруг него сгустилась так, что дышать стало тяжело. — Ты трогал моего мужа, — произнёс он всё так же тихо. — Если я ещё раз увижу твою руку на нём — или на любом другом омеге, который не давал тебе повода, — я переломаю тебе пальцы по одному. А потом приду за остальным. Ты меня понял? В зале стало до звона тихо. Чужак сглотнул, побледнел и, пробормотав что-то невразумительное, почти бегом покинул мастерскую. Чонгук медленно выдохнул. Развернулся к Чимину — и маска холода треснула. Он смотрел на своего омегу, и в глазах плескалось совсем другое: страх, любовь, дикая, почти болезненная потребность убедиться, что Чимин в порядке. Его ладони легли на плечи мужа — туда, где только что были чужие пальцы, — и он осторожно, почти невесомо погладил большими пальцами ткань рубашки, будто стирая чужое прикосновение. — Прости, — шепнул он. — Я не должен был пугать тебя. Я просто... — Он запнулся, прислоняясь лбом ко лбу Чимина. — Я не могу. Не могу, когда кто-то... — Я знаю, — тихо ответил Чимин, накрывая его ладони своими. — Ты не напугал меня. Ты поставил его на место. Мне не нравится, когда ты обещаешь убить, но... — Он слабо улыбнулся. — Я знаю, почему ты это делаешь. — Я не убью, — выдохнул Чонгук с нервным смешком. — Но если он ещё раз посмотрит на тебя... — Он осёкся и вместо угрозы просто поцеловал Чимина в висок. Нежно, бережно, контрастом к той стали, что была минуту назад. Остаток дня Чонгук не отходил от мужа. Стоял за его плечом, подавал уголь, приносил чай, а когда кто-то из заказчиков слишком пристально смотрел на Чимина, просто поднимал взгляд — и этого хватало. Никто больше не рискнул подойти ближе дозволенного. Вечером, когда они остались одни в опустевшей мастерской, пахнущей краской и скипидаром, Чонгук обнял Чимина со спины, уткнулся носом в шею и простоял так долго, молча, дыша его запахом. — Ты моя семья, — сказал он наконец глухо. — Ты и наш будущий щенок. Я никому не позволю... — Я знаю, — прошептал Чимин, откидываясь назад, в его объятия. — Мы твои. Всегда были и будем. За окном зажигались огни города, и в тишине мастерской слышно было только их дыхание — одно на двоих. После закрытия мастерской они не поехали сразу домой. Чонгук свернул не на ту дорогу — намеренно, и Чимин заметил это сразу по тому, как расслабились плечи альфы, когда город остался позади. Их старенький внедорожник, местами проржавевший, но ухоженный любовно, катил вверх по извилистому серпантину к смотровой площадке. Город внизу рассыпался огнями, а над ними раскинулось небо — глубокое, августовское, с редкими звёздами, пробивавшимися даже сквозь засветку. — Мы сто лет так не делали, — тихо сказал Чимин, глядя в окно. Чонгук заглушил мотор и, вместо ответа, просто отстегнул ремень безопасности, потянулся к мужу. Ладонь легла на затылок Чимина, притягивая ближе. Поцелуй начался нежно, почти лениво — дань тому, что им некуда спешить. Но очень быстро губы стали требовательнее, язык скользнул глубже, и Чимин тихо застонал в рот альфы. — Заднее сиденье? — выдохнул Чонгук, отрываясь на секунду. — Заднее. Они перебрались назад неловко, смеясь, задевая друг друга локтями. Чонгук первым откинул спинку переднего сиденья до упора, чтобы освободить пространство, и стянул с себя футболку. Чимин залюбовался — даже в полумраке, расчерченном светом далёких фонарей, тело мужа было произведением искусства. Не просто мышцы — линии, тени, рельеф, который он знал наизусть и всё равно не мог насмотреться. — Иди сюда, — альфа поймал его за бёдра и усадил сверху, на свои колени. Чимин упёрся ладонями в его плечи, чувствуя, как внизу наливается горячая твёрдость, упирающаяся в его ягодицы даже сквозь ткань джинсов. Окна быстро запотели. В машине стало жарко и влажно от их дыхания. Чонгук целовал шею омеги, спускаясь ниже, к ключицам, пока его руки расстёгивали пуговицы на рубашке Чимина одну за другой. Ткань соскользнула с плеч, и альфа тут же припал губами к чувствительному соску, обводя его языком, посасывая, пока Чимин не заскулил, толкаясь бёдрами навстречу. — Тише, — шепнул Чонгук с улыбкой в голосе. — Никто не услышит, но всё равно... тише. — Не могу, — всхлипнул Чимин, когда пальцы альфы скользнули за пояс его джинсов, оглаживая копчик, проникая ниже. Разделись они торопливо, путаясь в штанинах, ударяясь локтями о стёкла. В тесноте салона это было неуклюже и оттого ещё более интимно. Чонгук уложил Чимина на сиденье, навис сверху, и на секунду замер, просто глядя в глаза. Свет далёких огней города отражался в радужках омеги крошечными искрами. — Я люблю тебя, — сказал он. Всегда говорил это перед тем, как войти. Словно это было частью ритуала. — Я знаю, — выдохнул Чимин и развёл колени шире, приглашая. Чонгук вошёл медленно, давая привыкнуть к растяжению. Влажно, тесно, горячо. Чимин выгнул спину, закусив губу, и альфа застонал низко, утробно. Первые толчки были размеренными, глубокими — он не хотел торопиться. Но когда Чимин обвил его талию ногами и простонал: «Сильнее, пожалуйста... я хочу сильнее...», его контроль треснул. Машина покачивалась на рессорах в такт их движениям. Чонгук вколачивался глубже с каждым толчком, и Чимин встречал его, подаваясь бёдрами навстречу, царапая ногтями спину альфы. Звуки, которые они издавали — влажные шлепки, сдавленные стоны, рваное дыхание — заполнили салон до отказа. — Представь... — голос Чонгука сорвался, когда он наклонился ниже, почти касаясь губами уха Чимина, — представь, что в тебе уже наш щенок. Что я наполняю тебя прямо сейчас. Ты же хочешь этого? — Да... — выдохнул Чимин, зажмурившись. Перед глазами плыли цветные пятна. — Я хочу... носить твоего ребёнка... Я хочу видеть, как ты держишь нашего малыша... Эти слова стали спусковым крючком. Чонгук толкнулся особенно глубоко, и Чимин вскрикнул, кончая, сжимаясь вокруг него тугими спазмами. Альфа последовал за ним через пару рваных движений, изливаясь внутрь, заполняя до последней капли, и рухнул сверху, перекатываясь на бок, чтобы не раздавить омегу своим весом. Они лежали, тяжело дыша, на узком сиденье, кое-как уместившись вдвоём. Чимин свернулся калачиком, прижавшись спиной к груди Чонгука. Семя альфы медленно вытекало из него, тёплое, и это ощущение почему-то заставляло улыбаться. — Если будет мальчик, — прошептал Чимин, водя пальцем по предплечью мужа, — я хочу назвать его Ханыль. Небо. Потому что мы часто смотрим на него вместе. Чонгук уткнулся носом в его затылок и тихо рассмеялся — не насмешливо, а счастливо. — Ханыль... — попробовал он имя на вкус. — Мне нравится. А если девочка? — Хана. Как цветок. Или... — Чимин помедлил, — Ынби. Серебряный дождь. Помнишь, мы впервые поцеловались под дождём? — Помню, — пальцы Чонгука гладили живот омеги, пока ещё плоский, но такой многообещающий. — Серебряный дождь... Красиво. Но я думал ещё о Хэвон. Светлый источник. Потому что ты — мой источник. Всегда им был. Чимин повернулся в его руках, чтобы заглянуть в лицо. Даже в темноте было видно, как блестят его глаза. — Мы правда это делаем? Планируем имена для детей, которых ещё нет? — Уже есть, — упрямо сказал Чонгук, и его ладонь осталась на животе мужа. — Может быть, уже сегодня. А если нет — мы продолжим пытаться. Каждую ночь. Каждый день. Пока не получится. — Это звучит как угроза, — фыркнул Чимин. — Это обещание. Они целовались долго, медленно, пока стёкла не запотели снова. А потом просто лежали, накрывшись пледом, который Чонгук предусмотрительно держал в багажнике, и смотрели на звёзды через лобовое стекло. Где-то внизу жил своей ночной жизнью город, а здесь, на вершине холма, существовали только они двое — и мечты о будущем, которое они построят вместе. — Ханыль и Хэвон, — прошептал Чимин, пробуя имена. — Может быть, двойня? — Не жадничай, — Чонгук легонько укусил его за ухо. — Всему своё время. Но я не против попрактиковаться. Чимин тихо засмеялся, и этот смех был самым счастливым звуком во вселенной.

***

Месяц пролетел как одно мгновение. Август сменился сентябрём, и город постепенно остывал. Чимин всё ещё не был беременен — тесты упрямо показывали одну полоску, но они не отчаиваясь, продолжали пытаться каждую ночь, иногда и днём, когда Чонгук внезапно срывался с работы и приезжал домой с голодным блеском в глазах. Но что-то изменилось. Чимин не сразу это заметил. Сначала были мелочи. Чонгук стал позже возвращаться из мастерской — говорил, что задерживается ради крупного заказа. От него иногда пахло чем-то незнакомым, горьковато-химическим, но Чимин списывал это на растворители и краски. Альфа стал более... интенсивным. Его прикосновения — чаще. Его взгляд — тяжелее. Его потребность быть рядом — почти удушающей. Чимин думал: это потому, что они так отчаянно пытаются зачать. Это гормоны. Это любовь. — Ты сегодня опять поздно? — спросил Чимин как-то вечером, когда Чонгук натягивал куртку у двери. Альфа обернулся. В тусклом свете прихожей его глаза показались Чимину чужими на долю секунды — слишком расширенные зрачки, слишком резкий блеск. Но он улыбнулся, и лицо снова стало родным. — Я постараюсь недолго, — он притянул Чимина к себе за талию и поцеловал в висок. — Скучай по мне. — Всегда скучаю, — прошептал Чимин и прижался к груди альфы. Запах растворителя почти забивал его природный мускусный аромат, и Чимин нахмурился, но промолчал. Когда дверь закрылась, он остался стоять в тишине. Квартира вдруг показалась слишком пустой. Слишком маленькой. Слишком одинокой. А Чонгук в это время уже не ехал в мастерскую. Он нашёл это место случайно месяц назад — подвальный клуб на окраине, где собирались такие же заблудшие души, как и он теперь. Всё началось с одной таблетки, которую ему предложил знакомый художник. «Для вдохновения. Безопасно. Ты расслабишься, Чонгук-а, ты же всегда такой напряжённый». Он не заметил, как напряжение действительно ушло. Но вместе с ним ушли и границы. Под кайфом он думал только о Чимине. Чимин, Чимин, Чимин. Его имя пульсировало в висках, как сердцебиение. Его запах мерещился повсюду. Его лицо стояло перед глазами, стоило закрыть веки. И этого было мало. Всегда мало. Хотелось вернуться домой и запереть омегу в их спальне, не выпускать, спрятать от всего мира, привязать к себе — буквально. Хотелось войти в него так глубоко, чтобы они стали одним существом. Хотелось разорвать любого, кто посмеет посмотреть в его сторону. Хотелось... Чонгук тряхнул головой, но наваждение не уходило. Оно лишь становилось слаще. Прошло ещё две недели. Чимин начал замечать перемены. Чонгук больше не спрашивал — он брал. Его нежность стала граничить с грубостью. Он мог среди ночи проснуться и начать целовать Чимина так жадно, будто пытался съесть. Оставлял засосы на самых видных местах. Шептал на ухо не ласковые слова, а тёмные, собственнические: — Ты никуда не пойдёшь завтра. Я не хочу, чтобы тебя видели. — Но у меня встреча с заказчиком... — Отмени. И Чимин отменял. Он думал: это кризис в работе. Или, может быть, у Чонгука депрессия. Может быть, он переживает из-за того, что беременность до сих пор не наступила. Чимин винил себя. Он говорил себе: Чонгук просто скучает. Просто боится потерять. Просто любит слишком сильно. Однажды утром Чимин проснулся и обнаружил, что входная дверь заперта на ключ изнутри, а ключа на привычном месте нет. Он обыскал всю квартиру — ничего. Чонгук появился только к обеду. От него пахло тем же горьким химическим запахом, что и раньше. Зрачки — две чёрные дыры. — Где ключ? — спросил Чимин тихо. — У меня, — альфа даже не пытался солгать. Он подошёл ближе и погладил Чимина по щеке, и жест этот был нежным, но что-то в глубине его глаз было нечеловеческим. — Я не хочу, чтобы ты выходил без меня. Мир снаружи — дерьмо. Там люди, которые будут на тебя смотреть. Прикасаться. Я не могу... Я не могу этого вынести. — Чонгук, это ненормально... — начал Чимин, но альфа вдруг прижал его к стене, не грубо, но крепко, и уткнулся носом в шею, шумно вдыхая. — Я так скучаю по тебе, даже когда ты рядом, — прошептал он, и в его голосе послышалось что-то почти жалобное. — Я схожу с ума без тебя. Я не могу работать, не могу думать, не могу дышать. Ты — всё, что у меня есть. Ты же понимаешь? Чимин замер. Его руки обвили плечи мужа, и сердце сжалось от жалости пополам со страхом. — Я понимаю, — прошептал он в ответ. — Я здесь. Я никуда не уйду. Но он не понимал. Пока не понимал. Он думал — это любовь. Он думал — это скука. Он ещё не знал, что наркотик, который принимал Чонгук, медленно разъедал его рассудок, заменяя всё светлое, что было в нём, одной-единственной идеей: Чимин принадлежит ему. Полностью. Без остатка. И никто — ни друзья, ни коллеги, ни даже будущие дети — не встанет между ними. Вечером того же дня Чонгук вернулся поздно ночью. Чимин ждал его, сидя на кухне в темноте. Когда альфа вошёл, он не включил свет, но Чимин почувствовал его запах — теперь к химическому прибавился ещё и алкоголь. — Где ты был? — спросил он тихо. — Думал о тебе, — голос Чонгука был хриплым, низким. Он приблизился и опустился перед Чимином на колени, обнимая его бёдра, утыкаясь лицом в живот. — Только о тебе. О нашем щенке. О том, как мы будем счастливы. Ты ведь родишь мне его? Ты ведь не уйдёшь? — Не уйду, — прошептал Чимин, гладя его по волосам. Волосы были сальными, спутанными, и сердце омеги болезненно сжалось. — Всё будет хорошо, Чонгуки. Всё наладится. Чонгук поднял голову, и в лунном свете его улыбка показалась Чимину почти безумной. — Конечно, наладится, — сказал он. — Я никому тебя не отдам. Особенно теперь. Ты — моя доза. Моя единственная. Чимин не понял этих слов. Он списал их на усталость, на стресс, на что угодно. Но когда Чонгук подхватил его на руки и понёс в спальню, что-то в его хватке было уже не любовным, а почти отчаянным — как у утопающего, который тянет на дно того, кого любит. Дверь спальни закрылась. За окном шумел ночной город, а в их крошечной квартире начиналась та самая тьма, которую никто из них пока не мог остановить.

***

Чимин больше не спал по ночам. Он лежал в их постели, прислушиваясь к дыханию Чонгука, к тому, как тот иногда всхлипывает во сне или сжимает пальцы на его запястье до синяков. Альфа больше не был собой — и одновременно был слишком собой, доведённым до какой-то тёмной, концентрированной версии. Его нежность стала липкой, его забота — клеткой, его любовь — болезнью. Чимин думал, что это он виноват. Мало старается. Мало поддерживает. Мало любит. Когда Тэхён позвонил и сказал: «Мы собираемся в клуб, как в старые добрые, вы с Чонгуком совсем закисли», Чимин согласился почти с облегчением. Может быть, им нужно развеяться. Может быть, музыка и друзья вернут его мужа в норму. Чонгук не хотел ехать. — Почему в такое место? — спросил он, стоя в дверях спальни, пока Чимин переодевался. Его зрачки были расширены, дыхание — чуть более частым, чем обычно. Он снова принял что-то перед выходом. — Там будут альфы. Много альф. И омеги. Они будут смотреть на тебя. — Это клуб, Чонгуки, — Чимин обернулся с натянутой улыбкой. — Там все друг на друга смотрят. Это нормально. — Для меня — нет. Но они всё равно поехали, потому что Чимин настоял, а Чонгук не мог отказать ему ни в чём. Даже в том, что разрывало его изнутри. Клуб гремел басами. Свет рвался на куски, и лица друзей выхватывались из темноты вспышками стробоскопов. Тэхён, Юнги, Хосок — все были рады их видеть, обнимали, подсовывали напитки. Чимин попытался расслабиться, но чувствовал, как ладонь Чонгука лежит на его пояснице мёртвой хваткой. Не отпускает ни на секунду. — Да расслабься ты, — шепнул ему Чимин, пытаясь улыбнуться. Чонгук не ответил. Его взгляд скользил по залу, отслеживая каждого альфу, каждого омегу, каждый взгляд, брошенный в их сторону. А потом он вдруг притянул Чимина к себе и сказал — громко, так, чтобы слышали ближайшие к их столику люди: — Зачем мы здесь? Здесь столько альф. Они флиртуют с омегами, говорят им про красоток... — Он обвёл зал мутным взглядом. — Но мой муж красивее всех. Красивее, чем все они вместе взятые. И поцеловал. Грубо. Не спрашивая. Не дожидаясь ответа. Его язык ворвался в рот Чимина, а пальцы сжали затылок омеги, фиксируя, не давая отстраниться. Это был не поцелуй любви — это был поцелуй-клеймо. Поцелуй-предупреждение. Для всех. Чимин упёрся ладонями в его грудь и отстранился, тяжело дыша. Губы саднило. — Чонгук... — начал он, но его перебили. — О, Чонгуки! К их столику подошла омега. Высокая, яркая, в обтягивающем платье. Чимин смутно помнил её — кажется, из прошлой тусовки художников, ещё со времён университета. Она улыбалась Чонгуку слишком фамильярно. — Ты куда пропал? Мы тебя сто лет не видели на вечеринках! — Она без приглашения опустилась на колени к Чонгуку, прямо на его бёдра, обвивая руками шею альфы. Чимин замер. Друзья за столом переглянулись. Чонгук не шелохнулся. Но его глаза стали ледяными. Он посмотрел на омегу, сидящую на его коленях, и сказал — тихо, почти ласково: — Свали. — Что? — она нервно хихикнула. — Я сказал — свали, — повторил Чонгук. Его голос стал громче, и музыка, казалось, отступила на секунду, давая ему пространство. — Я никого не трогаю, когда у меня есть Чимин. А у меня есть только он. Он сбросил её с колен — не грубо, но решительно. Омега вскочила, оскорблённо сверкая глазами, и быстро исчезла в толпе. Чимин встал. Его трясло. — Чонгук... ты свихнулся, — прошептал он. — Ты... ты вообще слышишь себя? Он развернулся и пошёл к выходу. Быстро, почти бегом, расталкивая танцующих. Слёзы жгли глаза, но он не позволял им пролиться. Его муж, его нежный, смешной, любящий Чонгук только что говорил и действовал как совершенно чужой человек. И самое страшное — в его глазах не было ни капли раскаяния. Чимин выбежал на улицу и, не разбирая дороги, споткнулся о бордюр. Колени ударились о бетон, ладони ободрались в кровь. Он попытался встать, но ноги не слушались. — Эй, ты в порядке? Рядом оказался незнакомый альфа. Высокий, с мягкими чертами лица. Он наклонился и протянул руку. — Давай помогу. Ты сильно ушибся? Чимин всхлипнул и уже потянулся к его ладони, когда воздух вокруг резко изменился. Запах мускуса, ярости, чего-то химического ударил в нос. — Не трогай его. Голос Чонгука был тихим. Слишком тихим. Чимин обернулся и увидел лицо мужа — и не узнал его. Это было лицо не человека. Это была маска чистой, незамутнённой ярости. Чонгук схватил незнакомого альфу за шкирку и отшвырнул от Чимина, как тряпичную куклу. Тот даже не успел ничего сказать. Первый удар пришёлся в челюсть. Второй — в скулу. Третий, четвёртый, пятый — Чонгук бил и бил, без остановки, без звука, только хруст костей и глухие удары по плоти. — ЧОНГУК! — закричал Чимин. — ПРЕКРАТИ! ТЫ УБЬЁШЬ ЕГО! Но альфа не слышал. Или не хотел слышать. Его кулаки взлетали и опускались, и лицо незнакомца превращалось в кровавое месиво. Кто-то визжал, кто-то вызывал охрану, но никто не решался приблизиться. Чимин бросился вперёд, обхватил Чонгука сзади, повис на его плечах. — Пожалуйста... — прошептал он в ухо. — Пожалуйста, остановись... Чонгук замер. Его дыхание было рваным, хриплым. Кулаки разжались. Он медленно обернулся к Чимину, и на его лице кровь — чужая кровь — смешалась с потом. Но глаза... глаза постепенно теплели. Зрачки всё ещё были расширены, но в них уже проступало что-то человеческое. — Он трогал тебя, — произнёс альфа хрипло. — Я не мог... — Он просто помогал мне встать! — голос Чимина сорвался. — Я упал, Чонгук! Упал, потому что убегал от тебя! От тебя! Эти слова ударили альфу сильнее, чем любой кулак. Он отшатнулся, переводя взгляд с Чимина на окровавленного человека на земле, на подбегающую охрану, на толпу, которая смотрела на него с ужасом. — Чимин... — его голос дал трещину. — Я... я не хотел... Но Чимин уже отступал. Медленно, спотыкаясь, глядя на мужа с таким выражением, какого Чонгук никогда раньше не видел. Не страх. Хуже. Неверие. Крушение всего, во что Чимин верил. — Мой нежный Чонгук, — прошептал омега, — тот, кто держал меня за руку в садике... тот, кто обещал мне детей... он бы никогда... никогда... Он не договорил. Просто развернулся и пошёл прочь — в ночь, в дождь, который начался незаметно, в пустоту, которая вдруг разверзлась между ними. Чонгук остался стоять. Охрана уже скручивала его, но он не сопротивлялся. Его взгляд был прикован к удаляющейся фигуре Чимина, и в голове билась одна-единственная мысль: он теряет его. Теряет. И виноват в этом только он сам. Охрана клуба вызвала полицию, но Чонгук не стал дожидаться. Он вырвался из захвата — адреналин и дурь в крови придали сил — и побежал. Просто побежал в ночь, под дождь, не разбирая дороги. Лицо горело от ссадин, костяшки были разбиты в кровь — чужая кровь смешалась с его собственной. Но хуже всего было внутри. Там, где раньше жили нежность, мечты о детях, смех Чимина, — теперь была дыра. Чёрная, пульсирующая, требующая заполнения. И единственное, что могло её заполнить, — это ещё одна доза. Он знал, куда идти. Ноги сами несли его к подвальному клубу на окраине — тому самому месту, где всё началось месяц назад. Внутри было душно, темно, воняло плесенью и дешёвым алкоголем. Музыка здесь не гремела — она давила на виски низкими частотами. Несколько человек сидели на продавленных диванах, кто-то танцевал один в углу, кто-то просто лежал с остекленевшим взглядом. Чонгука здесь уже знали. — О, Чонгук-а, — протянул парень с крашеными в белый волосами, его постоянный... не друг, нет. Поставщик. — Ты сегодня рано. И выглядишь дерьмово. — Мне нужно, — бросил Чонгук, падая на диван рядом с ним. Он даже не пытался скрыть дрожь в руках. — Сейчас. В долг. Я отдам позже. Парень хмыкнул, но спорить не стал. Достал пакетик с порошком, высыпал дозу на стеклянный столик. Чонгук уже склонился, уже приготовил свёрнутую купюру, когда сбоку раздался голос: — Эй. Слишком много. Ты же только вмазался, я видел тебя час назад. Говоривший был старше остальных. Худой, с тёмными кругами под глазами, но во взгляде ещё теплилось что-то живое. Он сидел в углу дивана и смотрел на Чонгука не осуждающе — скорее, с какой-то странной, усталой жалостью. — Ты не понимаешь, — хрипло ответил Чонгук, не поднимая глаз. — Мне нужно... оно заглушает... — Оно не заглушает, — тихо сказал незнакомец. — Оно просто откладывает. А потом возвращает втройне. Я знаю, о чём говорю. Ты же художник? Твои глаза... у тебя есть кто-то, ради кого стоит остановиться. Чимин. Имя вспыхнуло в сознании, и на секунду Чонгук замер. Вспомнил его лицо — там, у клуба. «Мой нежный Чонгук... он бы никогда...» Вспомнил, как Чимин отступал, спотыкаясь, глядя на него как на незнакомца. Но дыра внутри была сильнее. Она требовала. — Заткнись, — бросил Чонгук и втянул дорожку одним резким движением. Химический вкус ударил в горло. Голова откинулась назад, и через несколько секунд мир стал мягче. Звуки — глуше. Боль — дальше. И Чимин... Чимин снова стал его. В голове завертелись образы: их дом, их постель, его запах, его смех. Чонгук заулыбался — жуткой, отсутствующей улыбкой. — Вот видишь, — прошептал он, обращаясь то ли к незнакомцу, то ли к себе. — Уже лучше. Но тот, кто предупреждал его, только покачал головой. — Ты изменишься, парень. Не сразу. Но эта дрянь... она меняет людей. Ты уже не тот, кем был. Тот, кого ты любишь, — он видит это. И однажды он не вернётся. Чонгук открыл глаза. Зрачки — две бездонные чёрные точки. Он посмотрел на говорящего, и во взгляде его больше не было прежнего Чонгука — того, что смеялся, обнимал, целовал в висок. Там было что-то новое. Что-то холодное, отстранённое и одновременно до жути цепкое. — Он вернётся, — сказал он, и его голос стал ниже, спокойнее. Слишком спокойным. — Потому что он мой. А я — его. И никто, — он обвёл взглядом комнату, — никто не встанет между нами. Даже он сам. Незнакомец отвёл глаза и больше ничего не сказал. Чонгук поднялся, чувствуя, как по венам разливается знакомое тепло, смешанное с новой, опасной решимостью. Он пойдёт домой. Найдёт Чимина. Всё объяснит. Всё наладится. Он вышел в дождливую ночь, оставляя за спиной людей, которые уже видели такие истории — и знали, чем они заканчиваются. А дома его ждал тёмный, пустой подъезд. И свет в их окне больше не горел.

***

Чимин не смог уйти. Он вернулся в их крошечную квартиру на подкашивающихся ногах, смыл кровь с разбитых коленей в ванной, надел старую футболку Чонгука и лёг в их постель. Подушка ещё пахла мужем — мускусом, чем-то химическим, но под этим всем — тем самым родным запахом, который он знал с детского сада. Он не мог бросить Чонгука. Не сейчас. Не такого. Где-то глубоко внутри ещё теплилась надежда, что всё можно исправить. Что это просто срыв. Что завтра они поговорят, и Чонгук снова станет прежним — его нежным, смешливым, немного ревнивым, но любящим мужем. Он уснул в слезах, свернувшись калачиком на их кровати, даже не услышав, как повернулся ключ в замке глубокой ночью. Чонгук вошёл в квартиру как тень. Босой, мокрый от дождя, с всё ещё разбитыми костяшками. В темноте прихожей он замер на секунду, принюхиваясь, и внутри всё перевернулось: Чимин был здесь. Запах омеги — сладковатый, тревожный, с примесью соли от слёз — ударил в нос сильнее любой дозы. Он вернулся. Чонгук не стал включать свет. Просто стянул мокрую одежду прямо в коридоре и, полностью обнажённый, шагнул в спальню. Лунный свет из окна падал на постель, на скрученную фигуру Чимина в его футболке. Омега спал тревожно, хмурясь во сне, и даже сейчас выглядел так, будто готов был заплакать снова. Чонгук стоял над ним несколько секунд, просто глядя. А потом внутри что-то щёлкнуло. Дурь в крови, вина, страх потери, любовь — всё смешалось в один невыносимый коктейль. Он должен был пометить. Должен был убедиться. Должен был заполнить его собой так, чтобы Чимин никогда, никогда не смог уйти. Он отдёрнул одеяло. Чимин вздрогнул и открыл глаза. — Чонгук?.. — голос был сонным, испуганным, но в нём ещё не было отказа. Альфа не ответил словами. Он просто налёг сверху, вдавливая Чимина в матрас, и поцеловал — жёстко, жадно, забирая дыхание. Его язык проник глубоко, и Чимин застонал в его рот, упираясь ладонями в плечи, но не отталкивая. Ещё нет. — Ты вернулся, — прошептал Чонгук, отрываясь, и его губы скользнули ниже, к шее, к ямочке между ключиц, где бешено бился пульс омеги. — Ты не ушёл. Ты мой. Мой... — Чонгук, нам надо поговорить... — начал Чимин, но осёкся на полуслове, потому что альфа одним резким движением задрал его футболку до подмышек и припал губами к груди. Он не был нежным. Он был голодным. Его рот втягивал сосок с такой силой, что Чимин вскрикнул, выгнулся дугой. Зубы прикусили чувствительную вершинку, язык тут же зализал боль. Одна ладонь Чонгука уже скользнула между ног омеги, надавливая через ткань домашних шорт. — Я думал, ты уйдёшь, — шептал альфа, перемещаясь губами ниже, к рёбрам, к животу, оставляя влажные дорожки на коже. — Я думал, потеряю тебя. Я бы умер. Ты понимаешь? Умер бы. — Я не... ах... — Чимин захлебнулся словами, когда два пальца Чонгука без предупреждения вошли в него. Он был не готов, смазки не хватало, и растяжение обожгло. — Больно... Чонгук, больно... На секунду альфа замер. Поднял голову, глядя на Чимина снизу вверх — от живота, куда он только что вжимался губами. В его глазах мелькнуло что-то похожее на прежнего Чонгука. Мучительное сожаление. Нежность. — Прости, — выдохнул он и наклонился ниже, туда, куда только что входили его пальцы. Его язык скользнул по чувствительной коже, и Чимин вскрикнул уже по-другому. Чонгук вылизывал его там медленно, влажно, перемежая движения языка с посасыванием, пока мышцы не начали расслабляться, поддаваться. Он не отрывался, пока омега не стал мокрым, раскрытым, дрожащим. — Теперь можно? — спросил он хрипло, поднимаясь и нависая сверху. Его член, твёрдый и горячий, упирался в бедро Чимина. — Скажи, что можно. Скажи, что ты мой. — Я твой, — прошептал Чимин срывающимся голосом. Он ненавидел себя за это. Он боялся этого нового Чонгука и всё равно отзывался на него. Всё равно хотел. — Я твой. Входи. И Чонгук вошёл. Он не стал медлить. Один толчок, глубокий и резкий, до самого основания. Чимин вскрикнул, впиваясь ногтями в плечи альфы, но тот уже не останавливался. Его бёдра двигались жёстко, вбиваясь глубже с каждым разом. Смазка смешивалась с естественной влагой, и скоро движения стали более скользкими, но не менее грубыми. — Ты чувствуешь? — рычал Чонгук, вколачиваясь в податливое тело. — Чувствуешь, как глубоко? Ты — моё. Каждая клетка. Каждый вздох. Каждый стон. — Чонгук... Чонгук, пожалуйста... — Чимин уже не понимал, просит ли он прекратить или продолжить. Слёзы текли по вискам, но тело предательски отвечало, сжимаясь вокруг члена альфы, встречая каждый толчок. — Пожалуйста — что? — Чонгук наклонился и провёл языком по щеке омеги, слизывая слёзы. — Я здесь. Я никуда не уйду. И ты не уйдёшь. Никогда. Он начал целовать его — не так, как в начале. Теперь его губы касались каждой клетки, как он и сказал. Лоб, веки, мокрые ресницы, переносица, кончик носа, уголки губ. Он целовал подбородок, скулы, ушные раковины, шею — туда, где бешено бился пульс. Его бёдра продолжали вбиваться в Чимина, но губы стали нежными, почти благоговейными. — Я люблю тебя, — выдыхал он между поцелуями. — Люблю каждую чёртову клетку тебя. Каждую ресницу. Каждую родинку. Каждый шрам на коленях, который ты получил из-за меня... Он целовал плечи, предплечья, запястья — перевернул ладонь Чимина и прижался губами к центру ладони, где кожа была самой тонкой. Чимин рыдал, не сдерживаясь. Его тело сотрясалось от толчков и от плача одновременно. Он обхватил голову Чонгука руками и притянул к себе, вжимаясь в него всем телом. — Вернись ко мне, — прошептал он. — Пожалуйста, вернись. Я хочу прежнего тебя. Моего Чонгука. Моего... — Я здесь, — голос альфы сломался. Толчки стали рваными, неритмичными. — Я здесь, я здесь... Он кончил с глухим стоном, изливаясь глубоко в Чимина, и рухнул сверху, дрожа всем телом. Омега принял его вес, обхватил руками и ногами, гладил по мокрым от дождя и пота волосам и шептал что-то бессвязное — то ли молитву, то ли колыбельную. Чонгук заснул прямо в нём, не выходя, и его лицо во сне наконец стало прежним — юным, беззащитным, тем самым мальчиком из детского сада, который когда-то взял Чимина за руку и сказал: «Мы будем вместе навсегда». Чимин лежал без сна до рассвета, глядя в потолок и чувствуя, как семя альфы медленно вытекает из него. Он думал о том, что, возможно, сегодня их ребёнок наконец-то зародится. И от этой мысли его бросало в дрожь — потому что он больше не знал, будет ли это благословением или проклятием. Будет ли Чонгук, ставший таким опасным, способен стать отцом. Но он не ушёл. Он остался. Потому что любил. И потому что ещё не понимал, насколько глубока та яма, в которую они оба падают.

***

недели. Четырнадцать ночей, которые слились в одну бесконечную череду синяков, сорванных стонов и грубой, почти животной близости. Чонгук больше не спрашивал — он брал. Иногда молча, иногда срываясь на одержимый шёпот. Чимин привык просыпаться от того, что на него уже наваливаются, входят резко, без подготовки, заполняют до боли. Его тело научилось подстраиваться, но душа — нет. Днём Чонгук пропадал. Возвращался поздно, от него пахло всё тем же — горькой химией пополам с алкоголем. И каждый раз, когда Чимин пытался начать разговор, альфа либо затыкал его поцелуем, либо уходил в спальню, либо просто отмахивался: «Всё в порядке, Чимин-а. Ты же любишь меня?» Чимин любил. И это было самым страшным. Подозрение зародилось не сразу. Сначала он списывал всё на стресс, на кризис, на что-то, что он сам сделал не так. Но однажды утром, когда Чонгук забыл телефон на кухне, Чимин увидел цепочку странных сообщений — коротких, зашифрованных, с адресами и суммами. Названия улиц, о которых он никогда не слышал. Он не поверил своим догадкам. Отказывался верить. В тот же вечер, пока Чонгук был в душе, Чимин обыскал его куртку. Пальцы дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Он выворачивал карманы, прощупывал подкладку, проверял каждую складку ткани. Ничего. Ни пакетиков, ни таблеток, ни следов. Он обыскал штаны, сумку, даже ботинки. Пусто. Чимин выдохнул почти с облегчением. Может, он ошибался? Может, это просто его воображение? Но что-то не давало покоя. Что-то в том адресе, который он случайно услышал пару дней назад, когда Чонгук коротко бросил кому-то в телефон: «Да, на Окраинной, подвал. Через час». Тогда Чимин не придал значения. А теперь адрес жёг его изнутри. На следующий вечер, когда Чонгук снова ушёл, Чимин оделся и вышел следом. Район Окраинной был дрянным. Промзона, заброшенные склады, редкие тусклые фонари. Чимин ёжился под ветром, вглядываясь в темноту. Он чуть не прошёл мимо нужного здания — низкого, бетонного, без вывески. Только приглушённый бас из-под земли и группа людей у обшарпанного входа. — Я с Чонгуком, — сказал он охраннику, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Тот окинул его мутным взглядом и пропустил. Лестница вниз. Запах ударил в нос сразу — смесь пота, алкоголя, духов и чего-то химического, того самого, что он чувствовал на коже мужа каждую ночь. Музыка здесь была громче, чем наверху, но такая же низкая, давящая на уши. В полумраке двигались тела — кто-то танцевал, кто-то просто сидел вдоль стен с отсутствующими лицами. Чимин прошёл глубже, вглядываясь в каждую фигуру. И замер. В центре зала, на возвышении, напоминавшем старую сцену, сидел Чонгук. Без рубашки. Его тело, которое Чимин знал наизусть, было покрыто блестящей испариной. Мышцы перекатывались под загорелой кожей, татуировка на плече выделялась чёткими линиями. Он сидел на грязном диване, развалившись, как король этого подземного ада, и улыбался — той самой отсутствующей улыбкой, от которой у Чимина всегда холодело внутри. По бокам от него вились две омеги. Одна сидела слишком близко, положив ладонь на его обнажённую грудь. Вторая что-то шептала ему на ухо, и её губы почти касались его шеи. Чонгук не отталкивал их — он даже не замечал их, сосредоточенный на чём-то другом. Чимин увидел это. Стеклянный столик перед диваном. Рассыпанный белый порошок. Свёрнутую купюру в пальцах мужа. Чонгук наклонился вперёд, поднёс бумажную трубочку к ноздре и втянул дорожку одним резким, отточенным движением. Его веки дрогнули. Голова откинулась на спинку дивана. Омега слева тут же прижалась теснее, целуя его плечо, а вторая провела пальцами по голому торсу альфы. Чимин не мог дышать. Мир сузился до этой картинки: его муж, его Чонгук — полуголый, обдолбанный, в грязном подвале, в окружении чужих рук и губ, с белой пылью на ноздре. Внутри что-то щёлкнуло. Не гнев. Не ревность. Ужас. Чистый, ледяной ужас от осознания: вот она. Вот правда, которую он отказывался видеть. Он попятился, налетел спиной на кого-то, бормоча извинения. Из глаз хлынули слёзы, и он не мог их остановить. Он должен был уйти. Должен был бежать. Но ноги приросли к полу, а взгляд не мог оторваться от Чонгука. И в этот момент альфа открыл глаза. Его зрачки — две чёрные дыры — скользнули по залу и остановились на Чимине. Их взгляды встретились. На долю секунды в лице Чонгука промелькнуло узнавание. Ужас. Осознание. Его губы шевельнулись, произнося имя, которое Чимин не услышал за грохотом музыки, но прочитал по движению губ: «Чимин...» Чимин развернулся и побежал. Вверх по лестнице, на улицу, в ночь — прочь от этого места, прочь от того, во что превратился его муж. Сзади послышался крик — хриплый, отчаянный. Шаги. Но Чимин не остановился. Он не мог. Потому что если бы он обернулся и увидел лицо Чонгука сейчас, он бы разбился навсегда. Чонгук догнал его у выхода из переулка. — Чимин! ЧИМИН, СТОЙ! Он вылетел из подвала так же, как был — без рубашки, босые ноги в разбитых кроссовках на голую ступню, волосы растрёпаны, на лице дикая смесь паники, дури и отчаяния. Схватил омегу за запястье у самого фонарного столба, когда тот уже почти выбежал на проезжую часть. — Отпусти! — Чимин вырвал руку так яростно, что сам пошатнулся. Его лицо было мокрым от слёз, грудь вздымалась, а глаза — покрасневшие, опухшие — смотрели на мужа так, как никогда раньше. — Не трогай меня! Чонгук замер, тяжело дыша. Свет фонаря падал на его обнажённый торс, на разбитые костяшки, на белую пыль, всё ещё заметную у края ноздри. Он выглядел как чужой человек. И пах чужим. — Ты следил за мной? — спросил он хрипло, и в голосе мелькнуло что-то похожее на обиду. — Следил? — Чимин горько рассмеялся сквозь слёзы. — Я искал правду, Чонгук! Потому что мой муж превратился в незнакомца! Я две недели сплю с человеком, которого не узнаю! Я чувствовал, что что-то не так, я обыскивал твою одежду, я сходил с ума от подозрений, и вот... — он всхлипнул, указывая дрожащей рукой в сторону подвала, — вот она, правда! Мой муж — наркоман! Последнее слово ударило Чонгука как пощёчина. Он отшатнулся, и на секунду в его глазах мелькнул тот самый прежний Чонгук — испуганный, загнанный в угол мальчишка. — Это не то, что ты думаешь, — начал он быстро, нервно облизывая пересохшие губы. — Это не наркотики. Не серьёзные. Просто никотин. Просто чтобы расслабиться. Ничего страшного, Чимин-а, клянусь. Это ерунда. Все так делают... — Никотин? — голос Чимина сорвался на крик. Он смотрел на мужа, и в его взгляде было столько боли, что Чонгук физически её почувствовал. — Ты считаешь меня идиотом? Ты думаешь, я не видел? Ты сидел там полуголый, с какими-то омегами на коленях, ты втягивал эту дрянь носом, Чонгук! Носом! Какой, к чёрту, никотин?! Чонгук молчал. Его челюсть сжалась. Он тяжело дышал, и его пальцы нервно подрагивали. Чимин вдруг полез в карман своей куртки. Дрожащими руками он вытащил пакетик — тот самый, что заметил на полу у ног Чонгука в подвале. Он подобрал его, убегая, сам не понимая зачем. — Выбрось, — сказал он тихо, глядя мужу в глаза. — Прямо сейчас. Выбрось, и мы начнём всё сначала. Я помогу тебе. Мы найдём врачей. Мы справимся. Просто... выбрось. Чонгук посмотрел на пакетик в руке омеги. Его зрачки расширились ещё сильнее. Он облизал губы. Пальцы дёрнулись к Чимину, но тот отступил. — Выбрось, — повторил Чонгук. Голос его стал странным, далёким. — Дай сюда. Я выброшу. Чимин покачал головой. Он видел — Чонгук лжёт. Видел этот голодный блеск в его глазах. — Ты не выбросишь, — прошептал он, и слёзы хлынули с новой силой. — Ты врёшь. Ты уже врёшь мне в лицо. И тогда он размахнулся и швырнул пакетик на землю. — НЕТ! — крик Чонгука был почти животным. Он упал на колени прямо на грязный асфальт, и его пальцы начали лихорадочно собирать рассыпавшийся порошок. Он сгребал его в ладонь, смешивая с грязью, с пылью, с мелкими камешками. Собирал, как одержимый, бормоча что-то бессвязное. Чимин стоял над ним и плакал, прижимая ладони ко рту. Этого не могло быть. Это не мог быть его Чонгук. Не тот мальчик, который держал его за руку в садике. Не тот юноша, который целовал его под дождём и говорил: «Мы всё пройдём вместе». Не тот альфа, который носил его на руках и мечтал о детях. Это был сломанный человек на коленях в грязи, собирающий с асфальта крупицы отравы. — Ты свихнулся, — прошептал Чимин. Губы онемели. В висках зашумело. — Ты правда свихнулся. Боже мой... Чонгук... Мир начал вращаться. Сначала медленно, потом быстрее. Фонарь над головой превратился в размазанное пятно. Голос Чонгука, зовущий его по имени, стал глухим и далёким, как через толщу воды. Ноги подкосились, и Чимин начал оседать на землю, чувствуя, как сознание ускользает. — Чимин! ЧИМИН! Чонгук забыл о наркотике. Порошок высыпался из его ладони, когда он бросился к омеге. Он подхватил Чимина за секунду до того, как тот рухнул на асфальт, и прижал к себе, чувствуя, какое лёгкое, какое хрупкое у него тело. — Нет, нет, нет, нет... — шептал он, трясущимися пальцами нащупывая пульс на шее Чимина. Тонкая ниточка билась под кожей — слабая, но была. Живая. — Очнись, любимый, — голос альфы сломался, и слёзы — первые слёзы за долгие недели — потекли по его лицу, капая на бледные щёки Чимина. — Пожалуйста, очнись. Слышишь? Я здесь. Я рядом. Открой глаза, Чимин-а... Чимин не отвечал. Его голова безвольно свисала с руки Чонгука, ресницы не дрожали. И тогда Чонгук закричал. Не как альфа — как смертельно испуганный человек. — ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ! СКОРАЯ! Переулок молчал. Никто не вышел из подвала. Никто не выглянул из тёмных окон промзоны. Чонгук подхватил Чимина на руки, прижимая к своей обнажённой груди, и побежал. Босые ноги хлюпали по лужам, в пятки впивались осколки стекла и мелкие камни, но он не чувствовал боли. Всё, что имело значение, — это хрупкое тело в его руках, бледное лицо у его плеча, слабый пульс под его пальцами. — Больница, — задыхался он, выбегая на освещённую улицу и бросаясь к ближайшей машине такси. — Ближайшая больница! Быстро! Умоляю! Заднее сиденье. Запах дешёвого освежителя. Чимин на его коленях, всё ещё без сознания. Чонгук прижимался губами ко лбу омеги, баюкал его в руках и шептал, не переставая: — Прости... прости меня... только очнись... я всё брошу... я всё для тебя брошу... слышишь?.. ты только открой глаза... Такси неслось по ночным улицам, увозя их от подвала, от наркотиков, от той тьмы, в которую они оба упали. Но Чимин всё ещё не просыпался. А Чонгук впервые за долгое время чувствовал не химический голод, а кое-что сильнее. Страх. Страх потерять единственное, что на самом деле имело значение. Палата была тихой. Белые стены, приглушённый свет ночника, мерный писк какого-то прибора у изголовья. Чимин лежал на больничной койке — маленький, бледный, с тёмными кругами под закрытыми глазами. Капельница тянулась к сгибу его локтя. Врачи сказали: нервное истощение, обезвоживание, сильный стресс. Ничего необратимого, но организму нужен покой. Чонгук вошёл в палату на цыпочках, хотя Чимин уже не спал. Омега повернул голову на звук открывающейся двери, и их взгляды встретились. В глазах Чимина больше не было того ужаса, что в переулке. Была усталость. Бесконечная, глубокая, как океан. Чонгук не выдержал. Он рухнул на колени прямо у кровати, прижимаясь лбом к краю матраса. Его плечи вздрагивали. — Прости меня, — прошептал он. Голос был хриплым, сорванным. — Прости... я знаю, что не заслуживаю... но прости... Чимин медленно протянул руку и положил ладонь на затылок мужа. Пальцы слабо погладили спутанные тёмные волосы. — Ты без рубашки, — тихо сказал он. — Ты так и бежал? — Я забыл, — всхлипнул Чонгук и поднял голову. Его лицо было красным от слёз, глаза опухли. — Я забыл обо всём, когда ты... когда ты упал. Я думал, ты умер. У меня сердце остановилось, Чимин-а. Он схватил ладонь омеги обеими руками и начал целовать — пальцы, костяшки, центр ладони, запястье. Его губы дрожали. — Я изменюсь. Клянусь тебе. Я всё брошу. Больше никогда. Ни одной дозы. Я лягу в клинику, я буду лечиться, я сделаю всё, что скажут врачи. Только не уходи. Только будь со мной. Чимин смотрел на него долго. Очень долго. А потом его ресницы дрогнули, и по вискам скатились две слезинки — медленно, одна за другой. — Я надеюсь, ты сдержишь слово, — прошептал он. — Хотя бы ради нашего ребёнка. Чонгук замер. Его пальцы остановились. Воздух в палате стал густым и звонким. — Что? — выдохнул он. — Что ты сказал? — Врачи проверили, — Чимин слабо улыбнулся, и эта улыбка была самой хрупкой вещью на свете. — Когда меня привезли, они взяли анализы. Я беременен, Чонгук. Три недели. Наверное, та ночь после клуба... или одна из тех ночей... Он не договорил. Чонгук смотрел на него, и в его взгляде одно за другим сменялись чувства — неверие, потрясение, осознание, а потом... что-то, чего не было месяцами. Свет. Настоящий, живой, человеческий свет. — Ребёнок, — прошептал он одними губами. — Наш... Он вспомнил ночь в машине на вершине холма. Звёзды в лобовом стекле. Пальцы Чимина на своём предплечье. «Если будет мальчик, я хочу назвать его Ханыль. Небо.» И свой ответ: «А если девочка — Хэвон. Светлый источник. Потому что ты — мой источник.» — Ханыль, — прошептал Чонгук, и его лицо сморщилось, как у ребёнка, который сейчас заплачет. — Или Хэвон. Мы же... мы же имена давали. Мы планировали. Мы так хотели... — Да, — голос Чимина дрогнул. — И я всё ещё хочу. Но я не смогу один, Чонгук. Не смогу растить его одна, если ты... если ты продолжишь... — Не продолжишь, — перебил Чонгук яростно. Он прижался губами к животу Чимина через больничную простыню, целовал тонкую ткань, ещё плоский, ничего не показывающий живот, но уже такой драгоценный. — Ты слышишь меня, малыш? — шептал он. — Папа обещает. Папа будет самым лучшим. Папа справится. И папочка Чимин будет счастлив. Я клянусь тебе... клянусь вам обоим... Он поднял голову и посмотрел на Чимина. Их лица были совсем близко. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я люблю вас. И я брошу эту дрянь, даже если меня вывернет наизнанку. Даже если будет больно. Даже если я буду выть. Я справлюсь. Ради вас. Чимин притянул его к себе, и Чонгук уткнулся лицом в его шею, вдыхая родной запах — теперь без химии, только больничный антисептик и что-то неуловимо Чиминово. Что-то, что пахло домом.

***

Утром в палате стало тесно от людей. Родители Чонгука прибыли первыми. Его мать — высокая, элегантная женщина, которая всегда относилась к Чимину с прохладной вежливостью, — вошла и остановилась на пороге. Она увидела сына, сидящего на краю койки Чимина в больничной пижаме, которую ему одолжили медсёстры. Увидела его осунувшееся лицо, синяки под глазами, трясущиеся руки. — Мама, — сказал Чонгук глухо. — Я... — Я знаю, — перебила она неожиданно мягко. — Нам позвонили из клиники, когда ты привёз Чимина. Мы всё знаем. Она подошла ближе, и Чонгук сжался, ожидая упрёков. Но вместо этого мать положила ладонь на его щёку и заглянула в глаза. — Ты будешь лечиться, — сказала она. — Это не обсуждается. Мы найдём лучшую программу. Это будет тяжело, Чонгук-а. Очень тяжело. Но ты сильный. Ты всегда был сильным. Отец Чонгука стоял позади, молчаливый и мрачный, но когда сын поднял на него виноватый взгляд, он просто кивнул. И в этом кивке было больше поддержки, чем в любых словах. Через час приехали родители Чимина — тихие, непривычно взволнованные. Его мать сразу бросилась к сыну, гладила его по волосам и шептала что-то ласковое. Отец стоял у окна, сжимая кулаки, но когда Чонгук подошёл к нему и поклонился, прошептав: «Простите меня... я подвёл вашего сына...», — он тяжело вздохнул и положил руку на плечо зятя. — Ты подвёл, — сказал он тихо. — Но ты его и спас. Привёз в больницу. Ты его любишь — это видно. Любовь... она иногда лечит лучше лекарств. Чимин смотрел на всё это со своей койки, и глаза его снова наполнялись слезами — но уже не горькими. Другими. В комнате собрались две семьи, такие разные, такие непохожие, но объединённые одним — желанием помочь. Желанием спасти. — Будет тяжело, — повторил отец Чонгука, глядя на сына. — Детоксикация, терапия, группы... Ты будешь срываться. Будешь злиться. Будешь ненавидеть всех вокруг. Но ты должен помнить, ради чего ты это делаешь. Чонгук обернулся и посмотрел на Чимина. Омега сидел на подушках, бледный, уставший, но живой. Его ладонь лежала на животе — инстинктивно, защищающе. — Я помню, — сказал Чонгук, и голос его не дрожал. — У меня есть Чимин. И у нас будет ребёнок. Я не могу их потерять. А значит, я справлюсь. Чимин слабо улыбнулся и протянул к нему руку. Чонгук пересёк палату в два шага, взял эту ладонь в свои и поднёс к губам. — Мы справимся, — прошептал Чимин. — У нас есть друг друг. И в маленькой больничной палате, наполненной тревогой и надеждой, они все впервые за долгое время поверили: может быть, правда. Может быть, тьма отступает. Может быть, впереди — свет.

***

Месяц. Тридцать дней ада, который никто не описывает в брошюрах о реабилитации. Частная клиника, оплаченная родителями Чонгука, была лучшей в городе: светлые палаты, профессиональные врачи, группы поддержки, индивидуальная терапия. Но ничто — ни деньги, ни любовь, ни молитвы — не могло сделать ломку лёгкой. Чонгука трясло по ночам. Его тело, привыкшее к дозам, кричало без них. Пот лил градом, мышцы сводило судорогами, а в голове крутились бесконечные, изматывающие мысли: «Ещё одну. Всего одну. И станет легче.» Он злился. Злился на врачей, на родителей, на весь мир. Но больше всего — на Чимина. Потому что Чимин был рядом. Каждый день. Сидел у его кровати, держал за руку, приносил домашнюю еду, гладил по голове, когда Чонгук корчился от боли. И от этого присутствия было почему-то ещё невыносимее. Потому что Чимин видел его таким — слабым, жалким, сломанным. — Уйди, — рычал Чонгук, отворачиваясь к стене. — Дай мне сдохнуть спокойно. — Не дам, — тихо отвечал Чимин и оставался. На второй неделе стало хуже. Чонгук начал срываться на слова. Он кричал на медсестёр, посылал куда подальше терапевтов, а однажды швырнул стул в стену, когда ему отказались дать успокоительное сверх дозы. Но самое страшное — он начал кричать на Чимина. — Ты думаешь, ты святой?! — орал он, стоя посреди палаты босой, в пропотевшей футболке, с безумными глазами. — Ходишь тут, такой весь из себя заботливый! «Я рядом, Чонгуки!» Да кому ты нужен! Ты даже не понимаешь, что я чувствую! У тебя лёгкая жизнь, ты чистенький, у тебя нет этого дерьма в голове! Чимин сидел на стуле у окна, вцепившись пальцами в собственные колени, и молчал. Его губы побелели. Он дал себе слово не плакать, но слёзы всё равно катились — тихо, предательски, беззвучно. — Заткнись, — прошептал он. — Пожалуйста, Чонгук, заткнись... — Не заткнусь! — Чонгук развернулся к нему, и его лицо было перекошено от боли пополам с яростью. — Ты хочешь знать, почему я начал? Хочешь?! Потому что это дерьмо помогало мне! Понимаешь?! Помогало! Чимин зажмурился, но голос мужа всё равно проникал под кожу. — Когда я принимал, я мог работать! Мог рисовать! Мог не думать о том, что я ничтожество! Что я никто без денег родителей! Что я подвёл тебя! Что я никогда не смогу стать нормальным отцом! А с дозой — с дозой всё было можно! Я был сильным! Я был спокойным! Я был... я был кем-то! — Замолчи! — крикнул Чимин, зажимая уши ладонями. — Ты был наркоманом! Ты был монстром! Ты чуть не убил человека, ты запирал меня дома, ты трахал меня так, что я боялся тебя, слышишь?! БОЯЛСЯ! На секунду Чонгук замер. Что-то человеческое мелькнуло в его глазах. Но ломка — она была сильнее. Она требовала выхода. — Это помогало мне, — повторил он упрямо, но уже тише, срывающимся голосом. — Оно помогало мне справляться. Без него я пустой. Без него я ничто. Я не могу... я не могу без него... Он схватился за голову обеими руками и вдруг закричал. Не на Чимина — в пустоту, в потолок, в Бога, если он был. — ВЕРНИТЕ МНЕ НАРКОТУ! КТО-НИБУДЬ! ВЕРНИТЕ! Я НЕ МОГУ ТАК! Я НЕ ВЫВЕЗУ! А потом он повернулся к Чимину, и его лицо исказилось. Слова, которые он никогда не хотел говорить, сорвались с губ как яд: — Это ты виноват. Ты и твой ребёнок. Если бы не вы, я бы не мучился. Я бы спокойно принимал и жил. А теперь из-за вас я здесь, и меня ломает, и я... ненавижу... Он не договорил. Чимин смотрел на него, и его лицо больше не выражало боли. Только пустоту. Он медленно встал со стула, подошёл к двери и взялся за ручку. Пальцы дрожали. — Чимин, — голос Чонгука вдруг сорвался с ярости на страх. — Чимин, я не... я не это имел в виду... — Я знаю, — тихо ответил омега, не оборачиваясь. — Это говоришь не ты. Это говорит твоя зависимость. Но я... — он замолчал, и плечи его затряслись, — я просто устал. Я люблю тебя. Я никуда не уйду. Но сейчас мне нужно... мне нужно выйти. На пять минут. Я дышу тобой, Чонгук, и я задыхаюсь. Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь и, прислонившись спиной к стене, сполз вниз, на пол. Закрыл лицо ладонями и наконец разрыдался — глухо, сдавленно, чтобы не слышал никто. Особенно Чонгук. Особенно их ребёнок, который рос внутри и чувствовал каждую каплю стресса матери. За дверью послышался грохот — Чонгук что-то опрокинул. Потом тишина. А потом — глухой звук. Он упал на колени прямо среди разгромленной палаты и завыл, как раненый зверь. — Прости... — донеслось сквозь дверь. — Прости меня... я не хотел... Чимин-а, прости... Я просто... мне так больно... мне так плохо... Я не знаю, как жить без этого... Я не знаю, как... Чимин поднял голову и посмотрел на дверь. Потом вытер слёзы рукавом и медленно поднялся. Он вернулся в палату через минуту. Чонгук стоял на коленях среди перевёрнутого стула и осколков стакана, глядя на Чимина снизу вверх. Его лицо было мокрым, красным, опухшим. — Ты вернулся — прошептал он, и в этом шёпоте было столько облегчения, будто Чимин не вышел на пять минут, а отсутствовал вечность. — Я всегда возвращаюсь, — тихо ответил Чимин и опустился рядом с ним на колени, прямо в осколки, не замечая боли. — И буду возвращаться. Потому что я твой. Но ты должен бороться, Чонгук. Ты должен. Ради нас. Ради Ханыля. Или Хэвон. Ради того, кого мы так хотели. Чонгук зажмурился и прижался лбом ко лбу Чимина. — Я попробую, — выдохнул он. — Я попробую сильнее. Я завтра пойду на группу. Я не буду кричать на врачей. Я... я правда попробую. Только не бросай меня. — Не брошу, — прошептал Чимин, обнимая мужа за плечи. — Мы пройдём это. Вместе. Как обещали.

***

Два месяца. Врачи говорили: прогресс есть. Медицинские показатели улучшались, капельницы стали реже, а дозы заместительной терапии медленно, очень медленно снижали. Чонгук начал ходить на групповые занятия, иногда даже говорил что-то в кругу — неохотно, сквозь зубы, но говорил. Доктора кивали: хорошая динамика. Они не знали того, что знал Чимин. Потому что за закрытыми дверями палаты Чонгук всё ещё бредил. Ломка ушла — физическая, самая острая её часть. Но пришла другая. Психологическая. Та, что глубже, страшнее, и разъедает душу годами после последней дозы. Зависимый мозг не забывает кайф. Он хранит его как сокровище. И иногда, особенно по ночам, Чонгук проваливался в воспоминания, и его лицо становилось почти блаженным. — Ты не понимаешь, Чимин-а, — говорил он, глядя в потолок расширенными зрачками. — Там... там было всё. Тишина. Покой. Весь мир исчезал, и оставалось только хорошее. Только я. Только мои мысли. Никакой боли. Никакого страха. Кайф — он как... как будто тебя обнимает кто-то невидимый. Как будто ты летишь. Чимин сидел на стуле, сжавшись в комок. Его пальцы побелели на коленях. Живот уже чуть округлился — пять месяцев, скоро будет заметно даже под свободной одеждой. Он носил их ребёнка под сердцем и слушал, как отец этого ребёнка воспевает отраву. — Замолчи, — прошептал он. — Пожалуйста. Я не хочу это слушать. — А ты бы попробовал, — Чонгук вдруг повернул голову и посмотрел на него. В его глазах горел странный, нездоровый огонёк. — Если бы ты хоть раз в жизни попробовал... ты бы сказал то же самое. Ты бы понял. Ты бы не осуждал меня, Чимин-а. А так — ты просто слабак. Ты никогда не рисковал. Никогда не пробовал ничего настоящего. Чимин зажмурился. Каждое слово било наотмашь. Но Чонгук ещё не закончил. — И этот, — он мотнул подбородком в сторону живота Чимина. Глаза его были мутными, злыми, чужими. — Этот выродок... из-за него всё. Из-за него я должен мучиться. Из-за него я должен лежать здесь и гнить. Лучше бы он умер. Лучше бы ты потерял его. Тогда всё вернулось бы назад. Тогда мы снова были бы свободны. В палате повисла тишина. Она была громче любого крика. Она была такой плотной, что Чимин почувствовал, как воздух застревает в горле. Он открыл рот, но не смог издать ни звука. Его руки дрожали так сильно, что пришлось вцепиться в сиденье стула, чтобы не упасть. — Что ты сказал? — наконец выдохнул он. Голос был чужим. Мёртвым. Чонгук моргнул. Его зрачки дрогнули. Словно он сам только что услышал собственные слова. Словно они дошли до него с задержкой в несколько секунд. — Я... — начал он и осёкся. — Ты пожелал смерти нашему ребёнку, — произнёс Чимин, и каждое слово падало как лезвие. — Ты пожелал, чтобы наш малыш умер. Ханыль. Или Хэвон. Наш щенок. Тот, кого мы так ждали. Ты... ты сказал... Он не смог договорить. Слёзы хлынули потоком, и он даже не пытался их вытирать. Просто сидел и смотрел на мужа, и в его взгляде было то, чего Чонгук боялся больше всего. Не гнев. Не ненависть. А опустошение. Будто что-то внутри Чимина треснуло и осыпалось пеплом. Чонгук заморгал чаще. Дофаминовый дурман медленно отпускал, и на смену ему приходил ужас. Осознание. Он сел на кровати, протянул руки к Чимину. — Чимин... я не... это не я говорил. Я не хотел. Я не знаю, почему... это ломка. Это зависимость. Я не соображаю, что говорю, — его голос стал высоким, срывающимся. — Прости меня. Прости. Я люблю тебя. Я люблю нашего малыша. Я не хотел этих слов. Язык... мой язык — мой враг. Прости меня. Умоляю... Он сполз с кровати и снова, в который раз за эти месяцы, упал на колени перед Чимином. Обхватил его бёдра дрожащими руками, уткнулся лицом в живот, туда, где рос их ребёнок. — Прости... прости... я отвратителен... я знаю... но я не это имел в виду... Чимин сидел неподвижно. Его слёзы капали на затылок Чонгука. Он чувствовал, как губы мужа прижимаются к его животу через ткань, и хотел верить. Так хотел верить. Но слова, сказанные минутой раньше, всё ещё стояли в ушах. «Выродок. Лучше бы он умер.» — Я устала, — прошептал он наконец. — Я пойду домой, Чонгук. Мне надо побыть одной. — Не уходи, — взмолился альфа. — Пожалуйста. Я исправлюсь. Я завтра буду лучше. Я... — Я вернусь завтра, — тихо сказал Чимин, высвобождаясь из его объятий. — Я всегда возвращаюсь. Но сейчас... отпусти меня. Пожалуйста. Чонгук отпустил. Его руки упали как плети. Он смотрел, как Чимин встаёт со стула, как идёт к двери — медленно, тяжело, как старик, хотя ему всего двадцать пять. И что-то в его походке было такое... надломленное. Дверь закрылась. Чонгук остался один. Он сидел на полу палаты и слушал, как в тишине эхом разносятся его собственные слова. Те, которые он никогда, никогда не должен был произносить.

***

Чимин вернулся в их крошечную квартиру. Пустую. Холодную. Он не стал включать свет. Просто прошёл в спальню и лёг на кровать, где они когда-то были так счастливы. Где они мечтали о детях, смеялись, любили друг друга — по-настоящему, нежно, без этой тьмы, которая теперь отравляла каждый вдох. Он лежал и гладил живот. Тихо шептал малышу, что всё будет хорошо. Что папа не со зла. Что папа болен. Что папа любит их, просто забыл об этом. А потом он почувствовал боль. Острая. Резкая. Внизу живота. Такая, от которой перехватило дыхание и перед глазами поплыли чёрные пятна. Чимин попытался сесть, но новая волна боли скрутила его пополам. — Нет, — прошептал он, глядя вниз. — Нет, нет, нет... Тёплая влага пропитала ткань штанов. Кровь. Много крови. Он закричал. Закричал так, как никогда в жизни — страшно, тонко, на одной ноте. Соседи вызвали скорую. Его нашли на полу спальни, без сознания, в луже собственной крови. Пульс нитевидный. Давление почти на нуле. Сирена. Мигалки. Каталка. Белые стены коридоров, пролетающие мимо. Врачи кричали что-то про «угрозу выкидыша», про «нужна операция», про «много крови». А Чимин, проваливаясь в темноту, успел подумать только об одном: «Чонгук. Надо сказать Чонгуку. Он же не знает...» Но никто не сказал. Потому что Чимин потерял сознание, а в его телефоне, который разрядился, никто не смог найти контакты.

***

В клинике для зависимых Чонгук ничего не знал. Прошёл день. Потом второй. Потом третий. Чимин не приходил. Чонгук сначала злился. Потом тревожился. Потом — сходил с ума. — Почему его нет?! — кричал он на медсестру, размахивая руками. — Он должен был прийти! Он обещал! Он всегда приходит! — Господин Чон, успокойтесь. Возможно, пробки. Или заболел. Мы пытаемся связаться с семьёй... — ПЛЕВАТЬ НА ПРОБКИ! — орал Чонгук, и его лицо было белым, а глаза — дикими. — Я должен его увидеть! Он мой! Он мой муж! Почему вы не пускаете меня к нему?! — Мы не держим вас, — медсестра отступила. — Но вы не можете покинуть клинику без разрешения врача. У вас режим. — К чёрту режим! К ЧЁРТУ ВСЁ! Чонгук метался по палате, как загнанный зверь. Он бил кулаками в стены, в двери, во всё, до чего мог дотянуться. С него слетел больничный браслет. Костяшки снова были разбиты в кровь. А на пятый день он просто сломался. Он сидел на полу в углу палаты, обхватив голову руками, и плакал. Плакал как ребёнок — громко, навзрыд, со всхлипами. — Он бросил меня, — шептал он сквозь слёзы. — Он наконец понял, какой я урод, и бросил. А я... я же хотел как лучше. Я лечился. Я старался. Я... я не хотел тех слов... Он поднял голову и закричал в пустоту палаты: — ПРИВЕДИТЕ ЧИМИНА! ХВАТИТ С МЕНЯ! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! ПУСТЬ ОН ПРИДЁТ! ПУСТЬ СКАЖЕТ, ЧТО НЕ БРОСИЛ! Я ОТДАМ ВСЁ! Я БОЛЬШЕ НИКОГДА НЕ ПРИТРОНУСЬ К ДРЯНИ! ТОЛЬКО ПУСТЬ ПРИДЁТ! Никто не отвечал. Только белые стены и гул вентиляции. А через час дверь открылась. Вошёл врач. За ним — мать Чонгука с заплаканным лицом. И по тому, как она посмотрела на сына, Чонгук понял: что-то случилось. Что-то непоправимое. — Чимин, — выдохнул он. — Что с Чимином? — Жив, — быстро сказала мать, и Чонгук чуть не рухнул от облегчения. А потом она добавила: — Но малыш... малыша не спасли. Выкидыш. Чимин в реанимации. Он там уже неделю. Чонгук перестал дышать. Неделю. Пока он здесь орал и проклинал всех, Чимин умирал в другой больнице. Один. Без него. — Я... — он сглотнул, и в горле встал ком. — Я могу к нему? — Да, — сказал врач. — Мы договорились. Тебя отпускают под надзор семьи. Но предупреждаю, Чонгук-ши: он очень слаб. Физически — и душевно. Чонгук кивнул, не чувствуя лица. Он натянул куртку, которую протянула мать, и на подкашивающихся ногах вышел в коридор. Туда, где ждала машина. Туда, где в другой палате лежал Чимин. Его Чимин, который потерял их ребёнка. Которого он проклинал, пока тот умирал. «Я убил его, — стучало в висках. — Я убил нашего малыша. Своими словами. Своим языком. Я...» Но он шёл. Потому что Чимин был жив. И пока он жив — есть шанс. Шанс всё исправить. Или хотя бы попытаться.

***

Палата была не такой, как в прошлый раз. Никакого ночника, никакого уюта. Голые белые стены, железная койка, резкий запах антисептика и чего-то ещё — крови, лекарств, отчаяния. Чимин лежал на высоких подушках, и его лицо было почти одного цвета с наволочкой. Глаза — две тёмные впадины. Губы потрескались. Капельница всё ещё тянулась к руке. Когда дверь открылась и вошёл Чонгук, Чимин не повернул головы. Просто продолжал смотреть в окно, за которым сеялся мелкий серый дождь. Чонгук замер на пороге. Он не знал, куда деть руки. Не знал, имеет ли право подойти ближе. Его трясло — не от ломки, нет. От страха. От вины. — Чимин-а... — прошептал он. Тишина. Он сделал шаг. Ещё один. Опустился на стул рядом с кроватью — тот самый, где просидел бы всю оставшуюся жизнь, если бы ему позволили. — Я... мне сказали. Про малыша. Про то, что ты... что ты неделю здесь, а я не знал, я... — он осёкся. Слова были бесполезны. Чимин медленно повернул голову. Его глаза были сухими. Он выплакал всё за эту неделю — теперь внутри осталась только пустота. И когда он заговорил, его голос был тихим, бесцветным, как дождь за окном. — Давай разведемся. Чонгук перестал дышать. Весь воздух в палате вдруг исчез. — Что? — выдохнул он, хотя расслышал каждое слово. — Я больше не буду тебя мучить, — продолжил Чимин всё тем же мёртвым голосом. — И ты больше не будешь мучить меня. Ты сказал... ты сказал такие вещи, Чонгук. Про нашего малыша. Про меня. Я не могу их забыть. Я пытался. Неделю лежал здесь и пытался. Но они всё ещё здесь, — он поднял дрожащую руку и приложил к виску. — Каждую ночь я слышу, как ты называешь его выродком. Как ты желаешь ему смерти. А потом он... он правда умер. Его голос надломился на последнем слове, и Чонгук почувствовал, как внутри всё обрывается. — Это не из-за тебя, — прошептал он. — Это не ты... — А из-за кого? — Чимин наконец посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько боли, что Чонгук отшатнулся. — Я слушал тебя месяцами. Я терпел твою грубость, твою одержимость, твои крики. Я думал — ты болен, ты справишься. Но когда ты сказал, что хочешь смерти нашему ребёнку... что-то сломалось. Здесь, — он прижал ладонь к груди. — Я больше не верю, что смогу быть счастлив с тобой. Не после этого. Чонгук вскочил со стула. Его лицо побелело. Он рухнул на колени у кровати и схватил руку Чимина — осторожно, боясь сделать больно, но и не в силах не прикоснуться. — Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Только не развод. — Чонгук... — Послушай! — его голос сорвался на крик, но он тут же понизил его до шёпота, потому что кричать на Чимина он больше не имел права. — Послушай меня. Я знаю, что я чудовище. Я знаю, что мои слова... что из-за меня... — он зажмурился и прижался лбом к ладони Чимина. — Но я вылечусь. Я правда вылечусь. И у нас ещё будут дети. Когда я буду здоров. Когда ты будешь готов. Когда мы оба будем готовы. У нас будут Ханыль и Хэвон. Оба. Мальчик и девочка. Как мы мечтали. Чимин молчал. Слёзы — первые за несколько дней — наворачивались на его ресницы. — Ты это уже обещал, — прошептал он. — Сто раз обещал. — Я знаю. И я сто раз облажался. Но дай нам один шанс. Один последний. Не ради меня — ради того, кем мы были. Ради тех мальчиков из детского сада, которые взялись за руки и сказали: «Мы навсегда». Мы же так хотели. Мы же вместе всё прошли. Школу, университет, бедность, отказ от родителей... Мы через всё прошли. Неужели мы через это не пройдём? Чимин закусил губу. Его плечи дрожали. — Я устала, — выдохнул он. — Я так устала, Чонгук. Я больше не могу быть сильным за двоих. — А ты и не будешь, — Чонгук поднял голову и посмотрел на него. Его глаза были красными, но взгляд — твёрдым. Таким, как раньше. Как в те дни, когда он обещал Чимину пройти всё сам, без богатых родителей. — Теперь я буду сильным. Я выдержу. В этот раз — выдержу. Ради тебя. Только ради тебя. Ты не услышишь от меня больше ни одной жалобы. Ни одного крика. Я буду лечиться молча. Я буду просто делать то, что говорят врачи. Без скандалов, без истерик, без обидных слов. Я докажу тебе не словами — делом. Только... только не уходи. Он смотрел на Чимина снизу вверх, и в его взгляде было что-то, чего Чимин не видел месяцами. Не страх. Не зависимость. Не ярость. А решимость. Спокойная, взрослая, осознанная решимость. — Один шанс, — повторил Чонгук тихо. — Всего один. И в этот раз я его не упущу. Чимин долго смотрел на него. Дождь за окном усилился, забарабанил по стеклу. Капельница мерно пикала. А потом омега едва заметно кивнул. — Один шанс, — прошептал он. — Но если ты снова сорвёшься... если ты скажешь хоть слово... — Не скажу, — перебил Чонгук и осторожно, нежно поцеловал пальцы Чимина. — Я буду молчать. Ты даже не узнаешь, как мне тяжело. Я просто выдержу. Ради тебя. Ради нас. Чимин закрыл глаза. Слёзы наконец потекли по его вискам. Но это были другие слёзы — не те, что раньше. В них было не отчаяние, а что-то похожее на осторожную, хрупкую надежду. — Я любил тебя с садика, — прошептал он. — Я всё ещё люблю тебя. Это самое страшное. Я люблю тебя, даже когда ненавижу. — Я знаю, — выдохнул Чонгук. — И я люблю тебя. Даже когда я был под дурью, даже когда кричал ужасные вещи — я любил тебя. Просто разучился это показывать. Но я вспомню. Я всё вспомню. Он не просил прощения. Он знал — прощение нужно заслужить. Не словами. Месяцами. Годами. Всей оставшейся жизнью. Они остались в тишине. Чонгук сидел на полу у кровати, держа Чимина за руку. Чимин лежал, отвернувшись к окну, но его пальцы слабо сжимали ладонь мужа в ответ. Дождь за окном начал стихать.

***

Пять месяцев. Сто пятьдесят три дня с того разговора в больничной палате, где Чимин впервые сказал «давай разведемся», а Чонгук впервые ответил не криком, а тихим обещанием. Он сдержал слово. Это было самое трудное, что он когда-либо делал. Труднее, чем отказаться от денег родителей. Труднее, чем работать сутками над заказами. Труднее даже, чем первая неделя ломки. Потому что теперь он должен был не просто терпеть боль — он должен был терпеть её молча. Не срываться. Не кричать. Не обвинять. И он не срывался. Когда тело выкручивало от желания дозы — он сжимал зубы до скрипа и дышал, как учили врачи. Медленный вдох. Медленный выдох. Перед глазами — лицо Чимина. Не такое, как в тот страшный день, когда омега лежал белый как простыня. А такое, как раньше — смеющееся, счастливое. Ради этого лица он терпел. Когда на групповой терапии кто-то из пациентов срывался и начинал орать на всех — Чонгук молча сидел в углу, сцепив руки в замок. Раньше он бы заорал в ответ. Раньше он бы разнёс всю комнату. Теперь он просто ждал. Дышал. Терпел. Когда по ночам накатывали воспоминания о кайфе — те самые, сладкие, ядовитые — он не позволял себе в них провалиться. Он вставал. Умывался ледяной водой. Делал отжимания, пока руки не начинали дрожать. Делал что угодно, кроме одного. Кроме дозы. Чимин был рядом. Каждый день. Он вернулся в их квартиру через три недели после выкидыша, и они снова жили вместе — но иначе. Без грубости. Без одержимости. Чонгук спал на диване первые два месяца, не потому что Чимин выгнал — тот не выгонял, — а потому что сам хотел доказать: он может быть рядом, не требуя ничего взамен. Он может просто быть. Но каждую ночь Чимин приходил. Не для близости — для чего-то большего. Он садился рядом на край дивана, клал ладонь на плечо мужа и тихо спрашивал: — Как ты сегодня? И Чонгук отвечал честно. Без прикрас, без бравады, без обвинений. — Тяжело. Но я держусь. Эти слова стали их ритуалом. «Тяжело. Но я держусь.» Чимин слышал их сто пятьдесят три раза и каждый раз кивал, гладил Чонгука по волосам и оставался рядом, пока тот не засыпал.

***

Бывали дни, когда Чонгуку казалось, что всё зря. Что он никогда не станет нормальным. Что зависимость навсегда останется внутри, как спящий дракон, готовый проснуться в любой момент. В такие дни он сидел на подоконнике их крошечной кухни, смотрел на серое небо и молчал. Не жаловался. Не плакал. Просто молчал. Чимин видел это. Он ничего не говорил — просто подходил сзади, обнимал за плечи и прижимался щекой к спине мужа. Его ладони ложились на грудь Чонгука, туда, где билось сердце — всё ещё неровно, всё ещё слишком быстро, но уже без химического огня. — Ты справляешься, — шептал он. — Я вижу. Ты справляешься. И Чонгук закрывал глаза, накрывал ладони Чимина своими и дышал. Просто дышал. Вдох — Чимин рядом. Выдох — он справляется. Вдох — они вместе. Выдох — они пройдут. Врачи говорили: прогресс значительный. Физическая зависимость практически побеждена. Психологическая — требует времени, но динамика хорошая. Чонгук больше не бредил о кайфе. Он говорил о будущем. О работе. О Чимине. О том, что хочет снова рисовать — но теперь не под дурью, а на чистую голову, чтобы каждая линия была осознанной, настоящей.

***

Однажды ночью — это был третий месяц его молчаливого лечения — они лежали в постели. В их постели. Чонгук наконец перестал спать на диване, потому что Чимин сам взял его за руку и сказал: «Хватит. Возвращайся. Я хочу, чтобы ты был рядом.» Они лежали без сна, глядя в потолок, и вдруг Чимин тихо рассмеялся. — Что? — удивился Чонгук. — Я вспомнил. Нашу первую встречу. В садике. Чонгук повернулся на бок. В лунном свете лицо Чимина было мягким, почти детским. Он улыбался. — Ты сидел в песочнице и лепил что-то, — продолжил Чимин. — У тебя был синий совочек. А я подошёл и спросил: «Можно с тобой играть?» А ты посмотрел на меня так серьёзно, как будто решал судьбу вселенной. — Я помню, — прошептал Чонгук. — Я сказал: «Садись. Только не ломай мои куличи.» Чимин фыркнул. — А я всё равно сломал. Случайно. — Я разозлился. Но ты дал мне свою конфету, и я простил. — Она была клубничная. Ты её съел, а потом сказал: «Мы теперь друзья. Навсегда.» Они замолчали. Лунный свет переливался на простынях. Чонгук протянул руку и осторожно коснулся щеки Чимина. — Я не сломал нас? — спросил он тихо. — Как ты тогда — куличи. Случайно? Чимин посмотрел на него долгим взглядом. — Может быть. Но у меня ещё есть конфета. И я тебе её дам. Мы склеим всё, что сломали. По кусочкам. — Это будет долго. — У нас есть время. У нас вся жизнь. Чонгук придвинулся ближе и уткнулся лбом в лоб Чимина. Так они лежали долго — дыша одним воздухом, чувствуя тепло друг друга. Без страсти, без грубости, без той одержимости, что когда-то едва не разрушила их. Просто двое. Просто любовь. Просто надежда.

***

Пять месяцев спустя. Чонгук сидел на групповой терапии и слушал, как очередной пациент рассказывал о своём срыве. Раньше он бы фыркнул. Раньше он бы подумал: «Слабак.» Теперь он просто слушал. А когда наступила его очередь, он встал и сказал: — Меня зовут Чонгук. Я зависимый. Я не принимаю пять месяцев и две недели. Было тяжело. Очень. Я хотел сорваться тысячу раз. Но я держусь. Ради мужа. Ради нас. Я не знаю, что будет завтра. Но сегодня я чист. И это уже победа. После собрания к нему подошёл тот самый парень, который сорвался. — Как ты это делаешь? — спросил он. — Как держишься? Чонгук посмотрел в окно, где на парковке стояла их старенькая машина, а в ней ждал Чимин. Тот читал книгу, прислонившись головой к стеклу, и даже не подозревал, что за ним наблюдают. — Я обещал ему, — ответил Чонгук тихо. — И в этот раз я сдержу слово. Даже если это будет самое трудное, что я когда-либо делал. Он вышел на улицу и сел в машину. Чимин поднял глаза от книги и улыбнулся. — Как всё прошло? — Хорошо. Я рассказал им про нас. — И что сказал? — Что держусь. Ради тебя. Чимин отложил книгу и взял Чонгука за руку. Их пальцы переплелись, как тогда, в детском саду, когда они ещё не знали, через что им придётся пройти. Они просто были вместе. И этого было достаточно. — Тогда держись дальше, — тихо сказал Чимин. — А я буду рядом. Чонгук поднёс его ладонь к губам и поцеловал. Без слов. Без громких обещаний. Просто действие. Просто любовь. За окнами машины падал снег — первый снег в этом году, чистый, белый, словно мир давал им новый старт. И впервые за долгое время они оба поверили: этот старт у них получится. Ночь опустилась на их крошечную квартиру тихо, почти невесомо. За окном падал снег — тот самый первый снег, который они встретили вместе пять месяцев назад, только теперь сугробы выросли до подоконника, а воздух в спальне был тёплым и спокойным. Чонгук не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на Чимина. Омега спал, свернувшись калачиком под их общим одеялом, его дыхание было ровным и глубоким, ресницы чуть подрагивали во сне. Чонгук осторожно, едва касаясь, убрал прядь волос с его лба и замер, боясь разбудить. В такие минуты — тихие, мирные — на него часто накатывали воспоминания. Не те, от которых он бежал в наркотический дурман. Другие. Светлые. Те, ради которых стоило жить и бороться. Сегодня он вспомнил школу. Их первый день в начальной школе. Чимину было семь, и он был самым маленьким омегой в классе — худенький, с огромными глазами и вечно растрёпанными светлыми волосами. Чонгук, наоборот, уже тогда выделялся среди сверстников: крепкий, плечистый, с серьёзным взглядом исподлобья. Их посадили за одну парту. Как в садике. Учительница решила, что раз они друзья, то и в школе пусть сидят вместе. — Ты боишься? — прошептал Чимин, когда прозвенел первый звонок и родители ушли. — Нет, — ответил Чонгук и взял его за руку под партой. — А ты? — Немного, — признался омега. — Но если ты рядом, то не очень. Чонгук сжал его пальцы крепче и не отпускал до самого конца урока. На первой перемене к ним подошли старшие мальчишки — третьеклассники, которые почему-то решили, что маленький омега с пухлыми щеками — отличная мишень для насмешек. — Эй, ты! — крикнул один из них, указывая пальцем на Чимина. — Ты похож на девчонку! Почему у тебя такие губы? Наверное, красить их любишь? Чимин замер. Его глаза наполнились слезами, но он не заплакал — закусил губу и сжал кулачки. Чонгук встал между ним и обидчиками. Семь лет. Всего семь. Но он уже тогда стоял так, будто за ним целая армия. — Отойди от него, — сказал он тихо, но так, что старшие мальчишки на секунду оторопели. — Ещё раз тронешь — пожалеешь. — А то что? — хмыкнул самый наглый, делая шаг вперёд. Чонгук не ответил словами. Он просто ударил. Первый и последний раз в тот день — но так, что обидчик улетел носом в песок и больше не вставал, пока не прибежали учителя. Родителей вызвали в школу. Мать Чонгука всплеснула руками: «Ты что творишь?!» А отец — высокий, строгий — молча выслушал директора, а потом спросил у сына: «За что ты его?» — Он обижал Чимина, — ответил Чонгук, глядя прямо в глаза отцу. — Я его защищал. Отец помолчал, а потом кивнул — скупо, едва заметно. И Чонгук понял: он всё сделал правильно. С того дня он не отлипал от Чимина ни на шаг. Носил его портфель. Делился булочкой из столовой. Ждал у раздевалки после уроков, даже если у самого были тренировки. Провожал до дома, хотя их дома были в разных сторонах. — Чонгуки, тебе же далеко идти обратно, — говорил Чимин, оборачиваясь у своей калитки. — Мне не трудно, — отвечал Чонгук и стоял, пока омега не скроется за дверью. Однажды зимой, классе в четвёртом, Чимин поскользнулся на льду и разбил колено. Кровь пропитала колготки, слёзы хлынули сами. Чонгук, не думая ни секунды, подхватил его на спину и понёс в медпункт. Шёл по скользкому двору, стиснув зубы, а Чимин обнимал его за шею и всхлипывал в ухо. — Больно, — шептал он. — Чонгук, больно. — Потерпи, — бормотал альфа. — Скоро придём. Я с тобой. Я всегда с тобой. Медсестра обработала рану, наклеила пластырь. Чонгук сидел рядом и держал Чимина за руку. А когда омега перестал плакать, сказал: — Я тебя никому не отдам. Чимин улыбнулся сквозь слёзы: — А я и не хочу ни к кому. Только к тебе. В старших классах ничего не изменилось. Чонгук вырос, раздался в плечах, стал выше почти на голову. Чимин остался изящным, тонкокостным, но перестал быть тем испуганным малышом из начальной школы. Он научился огрызаться, шутить, прятать неуверенность за улыбкой. Но Чонгук всё равно был рядом. На переменах стоял у его парты, заслоняя от чужих взглядов. На спортивной площадке следил, чтобы никто не толкнул. В столовой садился напротив и пододвигал свой поднос: «Ты мало ешь. Возьми моё.» Их дразнили «женатиками» с четырнадцати лет. Чонгук не обижался. Он просто ждал. Ждал, когда они вырастут, когда окончат школу, когда смогут наконец пожениться по-настоящему. И в восемнадцать — сразу после выпускного — они это сделали. Расписались в маленьком муниципалитете. Без пышной церемонии, без толпы гостей. Только они, родители и кольца, которые купили на скопленные карманные деньги. — Теперь официально, — прошептал Чонгук, надевая кольцо на палец Чимина. — Теперь навсегда, — ответил Чимин и поцеловал его первым. Чонгук моргнул и вернулся в настоящее. Снег всё так же падал за окном. Чимин всё так же спал в его объятиях, тёплый, живой, настоящий. Он осторожно прижал омегу ближе к себе и уткнулся носом в его макушку. Запах Чимина — родной, чистый, без единой примеси — заполнил лёгкие. — Я всегда тебя защищал, — прошептал он в волосы мужа. — А потом перестал. Стал тем, от кого тебя надо защищать. Прости меня. Я снова стану тем мальчишкой из школы. Я уже становлюсь. Я никому тебя не отдам — даже самому себе прежнему. Чимин не проснулся, но губы его дрогнули, словно он услышал сквозь сон. Его пальцы сами нашли ладонь Чонгука и сжали — слабо, но доверчиво. Чонгук закрыл глаза и впервые за долгое время заснул без тревоги. И снились ему песочница в детском саду, первая школьная парта, разбитое колено, выпускной вальс, и Чимин — везде Чимин — который смотрел на него с любовью, не омрачённой ничем.

***

Прошёл ещё месяц. Шестой месяц трезвости Чонгука. Врачи сказали то, чего Чимин ждал почти полгода: «Пациент стабилен. Физическая зависимость преодолена полностью. Психологическая — в устойчивой ремиссии. Можно заканчивать стационар и переходить на амбулаторное наблюдение.» Чонгук вышел из клиники с чемоданом в одной руке и букетом белых цветов в другой. Тех самых, что Чимин когда-то упомянул в разговоре о свадьбе их мечты. Он помнил. В тот вечер родители устроили семейный ужин — первые общие посиделки за долгое время без напряжения, без вызовов врача, без страха, что Чонгук сорвётся. Стол накрыли в доме родителей Чонгука. Их столовая, всегда казавшаяся слишком большой и холодной, сегодня была тёплой: свечи, домашняя еда, никакой помпезности. Мать Чонгука лично приготовила любимое блюдо Чимина, а отец достал из погреба безалкогольное шампанское. Родители Чимина сидели чуть поодаль — тихие, но уже без прежней настороженности. Они видели, как изменился зять за эти полгода. Как похудел, но взгляд стал ясным. Как перестали трястись руки. Как он смотрит на их сына — уже не с голодной одержимостью, а с тихим, глубоким обожанием. Чонгук почти не ел. Его пальцы нервно теребили край скатерти. Чимин заметил и накрыл его ладонь своей под столом. Альфа выдохнул и поднялся. Все замолчали. — Я хочу сказать, — начал Чонгук, и голос его дрогнул, но он справился. — Я должен был сказать это давно. Каждому из вас. Он посмотрел на родителей Чимина. — Простите меня. Я подвёл вашего сына. Я причинил ему боль. Я говорил ужасные вещи. Я был чудовищем. И я... — он сглотнул, — я никогда себя за это не прощу. Мать Чимина прижала ладонь к губам. Отец медленно кивнул, и в этом кивке было больше прощения, чем в любых словах. Чонгук повернулся к своим родителям. — Мама. Папа. Вы оплатили всё. Клинику, врачей, терапию. Вы не спрашивали ни о чём, когда я был на дне. Я знаю, что разбил вам сердце. Простите. Мать Чонгука всхлипнула и встала, чтобы обнять сына. Отец, всегда суровый и скупой на эмоции, отвёл глаза в сторону, но плечи его дрогнули. А потом Чонгук повернулся к Чимину. Тишина стала звенящей. — Чимин-а, — прошептал он и опустился на колени прямо у стола. Чимин попытался поднять его, но Чонгук не дал. — Нет. Я должен так. Пожалуйста, позволь мне. Чимин замер. Его рука всё ещё лежала на плече мужа. — Я виноват в смерти нашего малыша, — сказал Чонгук, и его голос надломился. Слёзы потекли по его щекам. — Я знаю, врачи сказали — стресс, истощение, слабый организм. Но я знаю главную причину. Это был я. Мои слова. Мои крики. Я говорил такое... такое, что никогда не должно было слететь с моих губ. Я пожелал ему смерти, и он умер. Наш Ханыль. Наша Хэвон. Я убил их своим языком. — Чонгук, нет... — начал Чимин, но альфа покачал головой. — Дай мне договорить. Я знаю, что ты скажешь. Что это была зависимость. Что я был болен. Что я не соображал, что говорю. Но я не могу так думать. Я должен нести это. Я должен помнить. Каждый день. Всю оставшуюся жизнь. Потому что если я забуду — если я прощу себя — я могу сорваться снова. А я не могу. Я не могу потерять ещё и тебя. Он поднял голову и посмотрел на Чимина. Его глаза были мокрыми, но взгляд — твёрдым. — Я никогда себя не прощу. Никогда. Я буду жить с этим до конца. Но я обещаю тебе — я обещаю всем здесь — что я посвящу жизнь тому, чтобы быть достойным тебя. Я не верну того малыша. Но я могу сделать так, чтобы его папочка Чимин снова улыбался. Когда-нибудь. Может быть, не сейчас. Может быть, через годы. Но я буду рядом каждый день. Я заслужу твою улыбку. Чимин больше не мог сдерживаться. Он сполз со стула на пол, обхватил Чонгука обеими руками и прижался к нему всем телом. — Ты дурак, — прошептал он, всхлипывая. — Ты мой дурак. Я давно тебя простил. Я простил тебя ещё тогда, в больнице. А ты всё не можешь. — Не могу, — выдохнул Чонгук в его плечо. — И не смогу. Но я буду жить. Ради тебя. Они сидели на полу столовой, обнявшись, и родители молча смотрели на них. Мать Чонгука тихо плакала. Отец положил руку ей на плечо. Родители Чимина переглянулись, и мать омеги едва заметно улыбнулась — впервые за долгие месяцы. Позже, когда все немного успокоились и вернулись за стол, отец Чонгука откашлялся и сказал: — Я хочу поднять тост. За моего сына. Который прошёл через ад и вернулся. И за Чимина. Который не бросил его в этом аду. Вы оба сильнее, чем я когда-либо был. Я горжусь вами. Чонгук поднял бокал с водой. Его рука всё ещё дрожала, но Чимин накрыл её своей, и дрожь унялась. После ужина, когда родители убирали со стола, Чонгук и Чимин вышли в сад. Тот самый, где когда-то, сразу после школы, Чонгук сделал предложение — неуклюжее, смешное, с кольцом из дешёвого серебра, которое потемнело через год, но которое Чимин никогда не снимал. — Я хочу вернуться домой, — тихо сказал Чимин. — В нашу квартиру? — Да. В нашу крошечную, скрипучую, с дырявым полом. Я хочу снова быть там с тобой. Просто мы вдвоём. Чонгук обнял его со спины и прижался щекой к виску. — Ты уверен? Там много плохих воспоминаний. — Там и хороших много. И будут ещё. Мы сделаем новые. Чонгук закрыл глаза. Снег скрипел под ногами, в окнах большого дома горел тёплый свет, и Чимин в его руках был тёплым, живым, настоящим. Он всё ещё не простил себя. Знал, что не простит никогда. Но он мог жить с этим. Мог просыпаться каждое утро и выбирать — не наркотик. Не дурман. А Чимина. Снова и снова. — Поехали домой, — прошептал он. И они поехали. Их крошечная квартира встретила их тишиной. Но это была не та тишина, что раньше — гнетущая, полная страха и слёз. Это была спокойная тишина. Тишина места, где любовь выжила, несмотря ни на что. Они разделись и легли в постель. Чонгук обнял Чимина сзади, уткнулся носом в его затылок и закрыл глаза. — Завтра я начну искать заказы, — прошептал он. — Я снова буду рисовать. Только теперь — на чистую голову. У меня полно идей. — Я помогу, — отозвался Чимин. — Мы снова откроем мастерскую. Вместе. — Вместе, — повторил Чонгук, и в этом слове была вся его новая жизнь. А где-то далеко, за снежными тучами, светили звёзды — Ханыль и Хэвон, Небо и Светлый источник. Двое, которых они никогда не забудут. Двое, ради которых они теперь будут жить правильно. Ради которых Чонгук никогда больше не прикоснётся к отраве. Ради которых он будет помнить. Помнить. И жить.

***

Прошло пять месяцев с тех пор, как Чонгук вышел из клиники. Жизнь наконец начала налаживаться. Они переехали в новый дом — просторный, светлый, с мастерской для Чонгука на первом этаже и маленьким садом, где Чимин мечтал когда-нибудь поставить детские качели. Родители помогли с покупкой, но теперь Чонгук сам оплачивал ипотеку — его компания, основанная после реабилитации, занималась дизайном интерьеров и быстро набирала обороты. Он рисовал, работал, и каждая завершённая картина была напоминанием о том, что теперь он создаёт, а не разрушает. Чимин тоже был счастлив. Он вернулся к работе в их общей мастерской, помогал Чонгуку с проектами, а по вечерам они вместе готовили ужин или просто валялись на диване, смотря старые фильмы. Их интимная жизнь вернулась — но теперь она была другой. Без грубости, без одержимости. Чонгук снова стал нежным, внимательным, иногда даже неуверенным, будто спрашивал разрешения на каждое прикосновение. В тот вечер он был особенно ласков. Они остались дома одни — доставка привезла их любимую еду, свечи догорали на журнальном столике, а Чимин сидел на полу, опираясь спиной на диван, и смеялся над какой-то глупой шуткой Чонгука. — Иди ко мне, — прошептал Чонгук и потянул его на себя. Чимин перебрался к нему на колени, обхватил руками шею. Поцелуй был долгим, влажным, но без спешки. Чонгук целовал его, как в первые годы брака — будто впервые пробовал на вкус. Ладони альфы легли на бёдра омеги и медленно, почти лениво заскользили вверх, задирая футболку. — Я скучал по тебе, — выдохнул Чонгук между поцелуями. — Целый день на работе, а думал только о тебе. — Я тоже, — ответил Чимин и сам потянулся к ремню на джинсах мужа. Они раздели друг друга медленно, не торопясь. Чонгук уложил Чимина на мягкий ковёр, навис сверху и замер на секунду, глядя в глаза. — Всё хорошо? — спросил он тихо. — Да, — улыбнулся Чимин. — Всё идеально. Чонгук вошёл медленно, давая привыкнуть, и Чимин застонал, выгнув спину. Толчки были глубокими, размеренными, наполненными нежностью, а не грубой силой. Чонгук покрывал поцелуями лицо омеги, шептал ласковые слова, и когда Чимин кончил с громким стоном, альфа последовал за ним через несколько движений. Они лежали на ковре, тяжело дыша, и Чимин тихо смеялся, уткнувшись носом в плечо мужа. — Мы как подростки. На полу. — У нас теперь большой дом, — хмыкнул Чонгук. — Надо осваивать каждую комнату. — По очереди? — По очереди. Они жили счастливо. Родители с обеих сторон были довольны — Чонгук восстановил отношения с ними, Чимин снова улыбался, и даже их отцы, когда-то почти не общавшиеся, теперь иногда вместе пили чай на террасе нового дома. А потом случился тот вечер. Чимин гулял с подругой. Они смеялись, пили кофе в уличной кофейне, ходили по магазинам. Подруга отвлеклась на телефонный звонок, и Чимин остался один у входа в переулок. Всё произошло мгновенно. Грубая рука зажала ему рот. Запах алкоголя и чужого альфы ударил в нос. Его толкнули к стене, и чужие руки начали шарить по телу. Чимин закричал. Глухо, сквозь ладонь. И тогда появился Чонгук. Он искал Чимина, чтобы отдать забытый дома шарф. Увидел. Услышал. Он не помнил, как оказался рядом. Не помнил, как оторвал пьяного альфу от мужа. Но помнил звук, с которым кулак врезался в чужую челюсть. Раз, другой, третий. Кровь на костяшках. Хруст. Чимин визжал: «Хватит! Хватит!» — но Чонгук не слышал. Он бил, пока кто-то не оттащил его. — Он жив, — сказали потом врачи. — Но вы его чуть не убили. Чонгук сидел в полицейском участке, смотрел на свои разбитые руки и чувствовал не вину, а ледяное, яростное удовлетворение. Он защитил Чимина. Он сделал то, что должен был. Но для Чимина всё было иначе. После нападения он замкнулся. Перестал выходить из дома. Вздрагивал от резких звуков. Перестал смеяться. И каждую ночь, когда Чонгук пытался прикоснуться к нему, он отстранялся. — Я грязный, — прошептал он однажды ночью, когда Чонгук обнял его за плечи. — Я чувствую себя грязным. Его руки... они были везде... я не могу... — Ты самый чистый, — перебил Чонгук, прижимая его к себе крепче. — Не смей себя осуждать. Слышишь? Ты ни в чём не виноват. Ты мой. И ты чистый. Чимин плакал в его плечо, и Чонгук целовал его лоб, его мокрые ресницы, его дрожащие губы. Он обнимал его так осторожно, будто Чимин был из стекла. Будто одно неверное движение могло расколоть его на осколки. — Всё хорошо, — прошептал Чимин, когда слёзы кончились. — Всё хорошо. Я в порядке. Но он не был в порядке. И через несколько дней, когда боль и грязь внутри стали невыносимыми, он вспомнил слова Чонгука — те самые, из клиники, когда альфа бредил: «Оно заглушает. Помогает. С ним легче.» Чимин не хотел наркотиков. Он просто хотел, чтобы боль ушла. И когда случайный знакомый в чате сказал: «У меня есть кое-что. Поможет расслабиться. Забудь обо всём.», — Чимин согласился. Он не сказал Чонгуку. Он прятал дозы. Он употреблял тайком, когда альфа был на работе. И помогало. По-настоящему помогало. Грязь внутри отступала. Руки того пьяного урода больше не чувствовались на коже. Чимин снова мог дышать. Чонгук замечал странности. Иногда ему казалось, что Чимин слишком спокоен. Слишком много спит. Слишком бледный. Но он быстро отмахивался от этих мыслей. «Это невозможно, — говорил он себе. — Чимин видел, через что я прошёл. Он никогда бы. Никогда. Просто стресс. Просто восстановление. Пройдёт.» И он забывал. Забывал, как пахнут наркотики. Забывал, как выглядят расширенные зрачки у любимого человека. Забывал, потому что не мог позволить себе заподозрить. Не Чимина. Не его чистого, светлого Чимина, который вытащил его со дна. А Чимин тем временем уже не мог остановиться. Он стал зависимым.

***

Это началось незаметно. С мелочей. Чимин стал позже возвращаться домой. Говорил, что задерживается у подруги или гуляет в парке — ему нужно проветриться после того нападения. Чонгук понимал. Он сам проходил через стресс, он знал, как важно иногда просто побыть одному. И он ждал. Всегда ждал, оставляя ужин на плите и свет в прихожей. Но потом появились другие признаки. Чимин похудел. Его глаза иногда становились странно блестящими, а зрачки — то слишком широкими, то, наоборот, суженными в точку. Он быстро уставал, а потом вдруг становился неестественно энергичным. Его запах — родной, омежий — начал меняться, и Чонгук ловил в нём что-то смутно знакомое, от чего внутри всё сжималось. Он говорил себе: это невозможно. Чимин видел, через что он прошёл. Чимин держал его за руку в клинике. Чимин сам сказал: «Ты был чудовищем под дурью.» Он не мог. Не мог. Но однажды ночью Чонгук проснулся от того, что Чимин не спал. Омега сидел на кровати спиной к нему, раскачиваясь вперёд-назад. Его плечи вздрагивали. Он что-то шептал — тихо, едва слышно, но в ночной тишине каждое слово доносилось до Чонгука отчётливо. — …люблю его… так хорошо… жизнь — кайф… всё прекрасно… Чонгук… мой Чонгук… а если бы ты знал… ты бы понял… ты бы не осуждал… Чонгук замер. Его сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он узнал этот голос. Узнал эту интонацию — мечтательную, плывущую, отстранённую. Так говорил он сам, когда был под дозой. — Чимин? — позвал он тихо. Омега обернулся, и в лунном свете его лицо было чужим. Зрачки — две огромные чёрные монеты, почти без радужки. На губах блуждала рассеянная улыбка. — Ты проснулся, — прошептал Чимин и вдруг перебрался на Чонгука, оседлав его бёдра. Его движения были резкими, почти неестественными — не та нежность, что раньше, а что-то лихорадочное. — Я хочу тебя. Прямо сейчас. — Чимин, подожди… Но омега уже насаживался на его член, не дожидаясь подготовки. Он застонал — громко, почти порнографично, и начал двигаться в бешеном темпе. Его голова запрокинулась, с губ слетали бессвязные слова: — Да… да… как хорошо… я так тебя люблю… жизнь прекрасна… всё такое яркое… Чонгук, ты чувствуешь?.. Чувствуешь, как нам хорошо?.. Чонгук лежал, вцепившись пальцами в простыни, и внутри него боролись ужас и возбуждение. Тело отзывалось на жаркую тесноту омеги, но разум кричал: что-то не так. Совсем не так. Чимин никогда не был таким — даже в самые страстные ночи. Это было не желание. Это был дурман. А потом Чимин начал разговаривать сам с собой. — Нет, не сегодня… — прошептал он, глядя куда-то в сторону. — Сегодня я с ним… да, с мужем… ты не понимаешь… он самый лучший… заткнись… я не хочу больше… не сегодня… — С кем ты говоришь? — голос Чонгука стал хриплым, чужим. Чимин не ответил. Он просто продолжал двигаться, и его бёдра вбивались с неестественной силой, а потом он вдруг замер, кончая с громким вскриком, и рухнул на грудь Чонгука, тяжело дыша. В спальне повисла тишина. Чонгук не спал до утра. Он лежал, обнимая спящего Чимина, и мысли крутились в голове как отравленная карусель. Запах. Зрачки. Шепот. Разговоры с пустотой. И эти слова: «жизнь — кайф». Так говорил он. Так говорили все, кто был там, в том подвале. На следующий день Чонгук начал следить. Он не гордился этим. Ему было тошно от самого себя, когда он проверял вещи Чимина, заглядывал в его телефон, принюхивался к одежде. Но страх был сильнее стыда. Он должен был знать. Чимин больше не задерживался у подруги. Теперь он просто уходил в другую комнату, когда думал, что Чонгук занят. Закрывался в ванной надолго. А когда выходил — глаза снова были стеклянными, и улыбка — отсутствующей. Чонгук больше не мог притворяться, что не замечает. Однажды вечером он вернулся домой раньше обычного. В доме было тихо. Чимин сидел на диване в гостиной, уставившись в одну точку на стене. Его губы шевелились, но слов не было слышно. — Чимин, — позвал Чонгук, садясь рядом. Омега вздрогнул и повернулся к нему. Его зрачки снова были расширены до предела. На столике перед диваном стояла чашка с чем-то, что пахло не чаем. Чонгук узнал этот запах. Тот самый, который он так и не смог забыть. — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Ничего, — быстро ответил Чимин, но его голос был чужим. — Просто травяной сбор. Для сна. — Чимин. — Я сказал, ничего! Омега вскочил, но Чонгук схватил его за запястье. — Посмотри на меня, — сказал он тихо, но жёстко. — Посмотри мне в глаза. Чимин дёрнулся, но не смог вырваться. Его взгляд бегал, пальцы дрожали. — Ты принимаешь, — произнёс Чонгук, и это был не вопрос. Это был приговор. — Я… нет… я просто… — Ты принимаешь! — голос альфы сорвался на крик, и он сам испугался этого звука. Он отпустил запястье Чимина и отступил на шаг, запуская пальцы в волосы. — Боже. Боже, Чимин. Ты… ты же видел, что это сделало со мной! Ты видел, как я умирал без этого! Ты сам говорил: «Ты был чудовищем». И теперь ты… — он осёкся, глядя на мужа. — Как давно? Чимин молчал, опустив голову. Его плечи тряслись. — Как давно?! — рявкнул Чонгук. — Два месяца, — прошептал Чимин. — Может, чуть больше. В комнате повисла мёртвая тишина. Чонгук стоял, глядя на своего мужа — на человека, который спас его, который вытащил его со дна, который был его якорем и светом. И теперь этот человек стоял перед ним с теми же стеклянными глазами, с которыми когда-то сам Чонгук бредил в клинике. — Я не мог иначе, — прошептал Чимин, и его голос сломался. — После того, как тот урод… я чувствовал себя грязным. Мёртвым. Я не мог спать. Не мог есть. Не мог дышать. А это… это помогло. Помогло забыть. Помогло снова чувствовать себя чистым. Я знаю, это неправильно. Я знаю. Но я не мог остановиться… Чонгук молчал. Его глаза горели — не гневом, не обвинением. Болью. Чистой, обнажённой болью. — Ты должен был сказать мне, — наконец выдохнул он. — Я бы помог. Я бы… я знаю, как это. Я проходил через это. Почему ты не сказал? — Потому что ты бы смотрел на меня так, как сейчас, — Чимин поднял голову, и по его щекам текли слёзы. — Как на сломанного. Как на грязного. Я не хотел, чтобы ты видел меня таким. Ты только-только вылечился. Ты стал счастливым. Я не хотел сломать это. Чонгук медленно подошёл к нему и опустился на колени. — Ты не сломал, — прошептал он, беря ладони Чимина в свои. — Ты не сломан. Ты просто упал. Так же, как я упал. Но я тебя подниму. Слышишь? Я тебя вытащу. Чимин зажмурился и рухнул в его объятия, рыдая в голос. Чонгук обнял его крепко, прижимая к себе, и впервые за долгое время роли поменялись. Теперь он был тем, кто будет спасать. Тем, кто будет держать. Тем, кто не отпустит, даже когда будет тяжело. — Мы справимся, — шептал он в волосы Чимина. — Вместе. Как всегда. Ты и я. Я вылечился — и ты вылечишься. Я рядом. Я никуда не уйду. А на столике всё ещё стояла та чашка с остатками отравы, и запах её был как призрак их общей тьмы. Но теперь они были вдвоём. И вдвоём они были сильнее. Чонгук не повёз его в прежнюю клинику. Он знал: туда, где лечился сам, Чимину нельзя. Слишком много воспоминаний. Слишком много боли в этих стенах, где когда-то Чимин сидел у его кровати и плакал. Им нужно было новое место. Чистый лист. Он выбрал другую клинику. Частную. Закрытую. Ту, где работали люди, которым он доверял — его бывший лечащий врач порекомендовал это место лично, сказав: «Там жёстче, но эффективнее. Для Чимина — то, что нужно.» Чонгук договорился обо всём за один день. Он использовал связи, деньги, уговоры — всё, что у него было. Он не мог терять время. Каждый час промедления утягивал Чимина глубже. Машина остановилась у высоких ворот. Белое здание с тонированными окнами, охрана на входе, стерильный запах уже на подходе. Чимин сидел на пассажирском сиденье, сжавшись в комок, и когда увидел, куда они приехали, его глаза расширились от ужаса. — Нет, — прошептал он. — Чонгук, нет... — Так надо, — тихо ответил альфа, отстёгивая ремень безопасности. Его лицо было бледным, челюсть сжата. — Я не дам тебе умереть. — Отпусти меня! — голос Чимина сорвался на крик, когда Чонгук открыл его дверь и взял за локоть. — Если ты меня любишь — отпусти! Пожалуйста! Эти слова ударили Чонгука в самое сердце. Те самые слова, которые он сам кричал Чимину когда-то. «Если любишь — отпусти. Дай мне сдохнуть спокойно.» Тогда Чимин не отпустил. Теперь не отпустит он. — Я тебя люблю, — сказал Чонгук, глядя в заплаканные глаза мужа. — Именно поэтому я не могу тебя отпустить. Он взял Чимина за руку и повёл внутрь. Омега упирался, рыдал, пытался вырваться, но сил у него было мало — два месяца зависимости истощили его тело. Внутри клиники их уже ждали. Врач — немолодой альфа со спокойным, уставшим лицом — и две медсестры. Чонгук коротко кивнул, и они приступили. — Чонгук, пожалуйста! — закричал Чимин, когда его начали уводить. — Не делай этого! Я не хочу! Я боюсь! Он повторял слова Чонгука. Те самые, из прошлого, которые когда-то слышал сквозь дверь реабилитационной палаты. «Верните мне наркоту! Я не могу так! Я не вывезу!» Теперь эти слова срывались с его собственных губ, и от этого Чонгуку хотелось выть. — Я знаю, — прошептал он. — Я знаю, как это страшно. Но ты справишься. Чимина переодели в больничную пижаму. Он дрожал, как в лихорадке, цеплялся за Чонгука, но медсёстры мягко, но настойчиво разжали его пальцы. Его положили на кушетку. Кожа была бледной, на сгибе локтя проступали вены. — Инъекция, — коротко сказал врач. — Детоксикация начнётся немедленно. Когда игла вошла в вену, Чимин закричал. Не от боли — от ужаса. От осознания, что дурман, который держал его на плаву два месяца, сейчас начнёт уходить. Что вся грязь, которую он заливал наркотиками, вернётся. — Будьте вы прокляты! — кричал он, и его голос срывался на визг. — Чонгук! Ты! Ты обещал никогда не делать мне больно! Ты обещал! Чонгук стоял в углу палаты, стиснув кулаки. Каждое слово било его наотмашь. Но он не ушёл. Он остался. — Дай мне дозу! — Чимин извивался на кушетке, его глаза были дикими. — Хоть одну! Я больше не буду! Только одну, и я сам лягу лечиться! Клянусь! — Ты уже клялся, — тихо сказал Чонгук. Чимин замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то осознанное, человеческое. А потом он снова закричал — и это был крик не злости, а боли. Чистой, животной боли. Врач ввёл препарат до конца. Медсёстры зафиксировали ремни на запястьях Чимина — не туго, но достаточно, чтобы он не навредил себе. Омега рыдал, захлёбываясь слезами, и его тело сотрясалось от первых судорог ломки. Чонгук подошёл ближе. Опустился на стул рядом с кушеткой и взял Чимина за руку. Тот попытался вырвать пальцы, но не смог. — Я ненавижу тебя, — прошептал Чимин. — Ненавижу... — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но я всё равно здесь. И я никуда не уйду. Ночь только начиналась. Впереди были дни и ночи боли, криков, проклятий. Но Чонгук был готов. Он уже проходил через это — по ту сторону. Теперь он будет по эту. Будет тем, кто держит за руку. Тем, кто не отпускает. Тем, кто спасает. Он не знал, сколько времени займёт лечение Чимина. Но знал одно: он будет рядом. До самого конца.

***

Прошло пять месяцев с того дня, как Чонгук привёз Чимина в клинику. Эти месяцы были адом. Чимин мучился так, как Чонгук не мучился никогда — его ломка оказалась тяжелее, злее, беспощаднее. Он терял сознание по несколько раз в день. Его тело, ослабленное стрессом и истощением, не справлялось. Врачи боролись за него, капельницы сменяли одна другую, а Чонгук сидел рядом и не спал ночами, держа мужа за руку. — Пожалуйста... — шептал Чимин в бреду, и его пальцы слабо сжимали ладонь Чонгука. — Пожалуйста... ещё одну... я умру без неё... я не могу... — Можешь, — отвечал Чонгук тихо. — Ты сильнее, чем думаешь. Я с тобой. И Чимин кричал. Проклинал. Молил. И снова терял сознание. Но были и другие ночи. Ночи, когда боль отступала, и тогда Чимин тянулся к Чонгуку всем телом. Это не было похотью — это была потребность. Потребность чувствовать что-то, кроме боли. Потребность быть ближе, чем близко. Потребность помнить, ради чего он терпит этот ад. Чонгук понимал. Он помнил, как сам в самые тёмные часы нуждался в Чимине — не в словах, не в жалости, а в прикосновениях. И он давал. Осторожно, ласково, всегда спрашивая разрешения. Они занимались любовью на узкой больничной кровати, и это было единственным светом в бесконечной тьме ломки. — Я люблю тебя, — шептал Чимин, засыпая в его объятиях. — Только ты... только ты держишь меня... — Я здесь, — отвечал Чонгук и целовал его в лоб. Так прошло пять месяцев. А потом однажды утром Чимин проснулся и посмотрел на Чонгука ясными глазами. Настоящими. Теми, которые Чонгук не видел со времён их счастливой жизни в старом доме. — Мне хорошо, — сказал он тихо, и его голос был спокойным. — Я чувствую себя... нормально. Правда нормально. Чонгук замер, боясь поверить. А Чимин вдруг улыбнулся и потянулся к нему, обхватил ладонями его лицо и поцеловал — нежно, глубоко, как раньше. — Ты спас меня, — прошептал он. — Я люблю тебя. В тот же день приехали родители. Мать Чимина плакала, увидев сына без стеклянных глаз и дрожи в руках. Отец молча жал руку Чонгуку, и в его пожатии было всё, что он не мог сказать словами. Родители Чонгука тоже приехали, и мать альфы обняла Чимина как родного сына, шепча: «Ты справился. Ты молодец.» Чонгук стоял в стороне, но Чимин протянул к нему руку и притянул к себе. — Без него я бы не справился, — сказал он родителям. — Он был рядом каждый день. Каждую ночь. Он не отпускал меня. Чонгук не ответил. Он просто обнял Чимина и закрыл глаза. Впервые за пять месяцев он позволил себе поверить, что всё будет хорошо. --- Врачи дали разрешение на выписку с условием амбулаторного наблюдения. Чонгук привёз Чимина домой — в их новый, светлый дом, где они когда-то были так счастливы и надеялись быть счастливы снова. Чимин ходил по комнатам, трогал вещи, смотрел в окна. А потом пошёл на кухню и начал готовить. Просто, как раньше. Достал муку, яйца, сахар. Замесил тесто. — Я сделаю твои любимые пирожные, — сказал он, оборачиваясь к Чонгуку. — Помнишь? С кремом. — Помню, — прошептал Чонгук, и у него перехватило горло. — Сходи купи торт и вино, — Чимин улыбнулся. — Отпразднуем. Я хочу всё как раньше. Всё заново. Чонгук колебался. Что-то внутри царапало — смутное, необъяснимое чувство. Но Чимин выглядел так спокойно. Так нормально. Так, как не выглядел уже много месяцев. — Я быстро, — сказал он, целуя Чимина в висок. — Даже не заметишь, как я вернусь. Он ушёл. А когда вернулся через полчаса с тортом и бутылкой безалкогольного вина, в доме было тихо. Слишком тихо. — Чимин? — позвал он, ставя пакет на стол. — Я купил твой любимый, с шоколадом... Ответа не было. И тогда Чонгук увидел свет из ванной. И воду. Вода текла из-под двери, растекаясь по коридору. Розовая вода. Он не помнил, как оказался у двери. Не помнил, как выбил её плечом. Но помнил, что увидел внутри. Чимин лежал в ванне, одетый в их старую домашнюю футболку. Его глаза были закрыты, голова безвольно свисала на плечо. Из глубокого пореза на запястье текла кровь — медленно, слишком медленно, потому что её оставалось мало. Вода вокруг была красной, тёплой, страшной. — НЕТ! — закричал Чонгук, бросаясь к нему. — ЧИМИН! Он вытащил мужа из воды, прижал к себе, и тело Чимина было слишком лёгким, слишком бледным, почти невесомым. Чонгук обнимал его, зажимая рану дрожащими пальцами, и кричал. Кричал так, что срывался голос. Кричал, сам не слыша своих слов. — Не смей! Слышишь?! Не смей умирать! Я не смогу без тебя! Если ты умрёшь, я тоже умру! Вместе с тобой! Слышишь?! ВМЕСТЕ! Он рыдал, прижимаясь лбом ко лбу Чимина, и его слёзы смешивались с розовой водой на щеках мужа. Он не чувствовал ни времени, ни себя — только холод, только ужас, только бездонную пропасть, которая разверзлась под ногами. А потом Чимин сделал вдох. Слабый. Едва заметный. Но вдох. — Да! Да, дыши! — закричал Чонгук и, подхватив мужа на руки, бросился к машине. — Ты жив! Ты жив, слышишь?! Я тебя не отпущу! Он гнал в больницу, не разбирая дороги. Сигналил, кричал на других водителей, молился всем богам, в которых никогда не верил. Чимин лежал на заднем сиденье, и его голова безвольно перекатывалась на поворотах, но дыхание — слабое, нитевидное — продолжалось. --- В больнице их ждали. Чонгук кричал в приёмном покое, пока Чимина не увезли на каталке в операционную. А потом наступило ожидание. Он сидел в коридоре, обхватив голову руками. Его одежда всё ещё была мокрой, розовой от крови Чимина. Родители приехали через час — бледные, испуганные, они обнимали его, но он ничего не чувствовал. — Это я виноват, — повторял он. — Я оставил его одного. Я поверил, что всё хорошо. А он... он просто хотел уйти тихо... — Ты спас его, — сказала мать Чимина, и её голос дрожал. — Ты снова спас его. Через три часа вышел врач. Уставший, но спокойный. — Операция прошла успешно. Руку спасли. Он будет жить. Чонгук чуть не рухнул на пол. Он вцепился в плечо врача, не в силах вымолвить ни слова. — Но есть ещё кое-что, — добавил врач. — Когда мы брали анализы перед операцией... обнаружилось. Он беременен. Срок маленький, около шести недель. Из-за стресса и кровопотери плод в опасности, но... мы делаем всё возможное. Чонгук перестал дышать. Беременен. Чимин беременен. Их ребёнок — снова. После всего, что они пережили, после выкидыша, после наркотиков, после этой страшной ночи — жизнь снова зародилась внутри Чимина. — Это шанс, — прошептал Чонгук, и слёзы хлынули с новой силой. — Это наш второй шанс. Он вошёл в послеоперационную палату на негнущихся ногах. Чимин лежал на кровати, бледный как полотно, с забинтованным запястьем и капельницей в другой руке. Его глаза были открыты — слабые, но живые. — Чонгук... — прошептал он. — Я здесь, — Чонгук опустился на колени у кровати и взял его здоровую руку, прижимая к своим губам. — Я здесь. И ты здесь. И наш малыш здесь. Чимин нахмурился, не понимая. — У нас будет ребёнок, — прошептал Чонгук, и его голос прерывался от слёз. — Ты беременен. Это второй шанс, Чимин-а. Шанс на новую жизнь. По щеке Чимина скатилась слеза. Одна. Медленная. А потом он закрыл глаза и слабо сжал пальцы Чонгука в ответ. — Прости меня, — прошептал он. — Не за что, — ответил Чонгук. — Мы справимся. Ты и я. И наш Ханыль. Или Хэвон. Мы справимся вместе. И в тишине больничной палаты, наполненной запахом антисептика и надежды, они оба поверили: может быть, правда. Может быть, тьма наконец отступает. Может быть, впереди — свет.

***

Чонгук не стал возвращать Чимина в тот дом. В дом, где ванна до сих пор пахла кровью, где в коридоре остались следы розовой воды, где каждая стена помнила крик. Он продал его через неделю после выписки Чимина из больницы. Быстро. Без сожалений. И купил другой — светлый, одноэтажный, с большим садом и верандой, выходящей на восток, чтобы солнце заливало комнаты каждое утро. — Мы начнём заново, — сказал он, вводя Чимина в прихожую. — Здесь не будет ничего старого. Ни одной плохой вещи. Только мы. Только наша новая жизнь. Чимин вошёл медленно, оглядываясь. На его запястье всё ещё был шрам — ещё розовый, заживающий. Он будет носить его всю жизнь, как напоминание о том, откуда они выбрались. Но глаза Чимина были ясными. Настоящими. Такими, какими Чонгук не видел их очень давно. Чонгук взял его за руку и повёл по дому. Гостиная с камином. Просторная кухня. Их спальня с высокими окнами. А потом он остановился перед закрытой дверью и посмотрел на Чимина. — Это я сделал сам, — сказал он тихо. — Пока ты был в клинике. Я всё подготовил. Надеялся, что однажды мы сюда войдём вместе. Он открыл дверь. Детская комната. Стены были выкрашены в мягкий сливочный оттенок. У окна стояла колыбель — простая, деревянная, с балдахином из тонкого тюля, похожего на облако. На полу — ковёр с вышитыми звёздами. На комоде — лампа в виде месяца, ещё не включённая, но обещающая тёплый свет в ночные кормления. На стене висели две акварели в одинаковых рамках, которые Чонгук нарисовал сам: «Ханыль» и «Хэвон» — небо и светлый источник. Чимин замер на пороге. Его ладонь сама легла на живот — ещё плоский, но уже несущий в себе их новую надежду. Он смотрел на колыбель, на рисунки, на звёзды под ногами, и по его щекам текли слёзы. Но это были другие слёзы. Не те, что в ванной. Не те, что в клинике. Это были тихие, тёплые слёзы облегчения. — Всё заново, — прошептал он. — Ты и я. И этот малыш. Всё заново. Чонгук обнял его со спины и прижался щекой к виску. — Всё заново, — повторил он. — Без прошлого. Только будущее. Вечером того же дня Чимин сидел в гостиной на диване. На коленях у него лежал альбом для эскизов — старый, ещё с университетских времён. Он взял в руки карандаш и начал рисовать. Впервые за долгие, долгие месяцы. Карандаш скользил по бумаге легко, почти сам. Он рисовал дом. Их новый дом. Веранду, сад, качели, которые они когда-нибудь поставят. Две фигуры на ступеньках — мужчину и омегу, держащихся за руки. И третью фигуру между ними — маленькую, с пухлыми щёчками. Семья. Чимин был спокоен. По-настоящему спокоен. Его плечи не были напряжены, дыхание — ровным, пальцы — твёрдыми. Он рисовал жизнь, которую они построят. И верил в каждую линию. На заднем плане тихо работал телевизор. Чимин не слушал — просто фон, просто шум, к которому он привык за месяцы лечения. Но вдруг его слух выхватил слово. Имя. То самое имя, которое он хотел забыть навсегда. «...сегодня стало известно о смерти заключённого, осуждённого за серию нападений на омег. По данным источников, в тюрьме произошла драка, в результате которой он получил несовместимые с жизнью травмы. Напоминаем, что он был осуждён за несколько эпизодов, включая попытку изнасилования...» Чимин замер. Карандаш остановился. Он медленно поднял голову и посмотрел на экран. Там мелькнула фотография — ненадолго, всего на пару секунд. Но он узнал это лицо. Тот самый альфа. Тот, кто ударил его. Тот, кто лапал его грязными руками в переулке. Тот, из-за кого он чувствовал себя испорченным, сломанным, грязным. Убит в тюрьме. В комнату вошёл Чонгук. Он увидел, что Чимин смотрит телевизор, и замер. Его лицо не изменилось. Но что-то в нём — в том, как он стоял, как смотрел на экран, — сказало Чимину всё. — Это был ты, — прошептал он. Это был не вопрос. Чонгук молчал. Он перевёл взгляд на Чимина, и в его глазах было что-то, чего омега никогда раньше не видел. Спокойная, холодная решимость. Без стыда. Без сожаления. — Он мучил тебя, — сказал Чонгук тихо. — Месяцами после того вечера ты не мог спать. Ты кричал во сне. Ты называл себя грязным. Ты начал принимать наркотики из-за того, что он сделал. Ты чуть не умер из-за него. — Чонгук... — Я не мог просто сидеть и смотреть. Я должен был что-то сделать. Он сидел в тюрьме, но этого было мало. Он заслуживал большего. Он заслуживал того же, что причинил тебе. Чонгук подошёл ближе и опустился на колени перед диваном, глядя на Чимина снизу вверх. — Я не убивал его своими руками, — сказал он. — Но я сделал так, чтобы это случилось. Я нашёл людей. Я заплатил. Я ждал несколько месяцев, пока они сделают то, что должны были. Он мучился так же, как мучился ты. А потом умер. И я не жалею. Я никогда не пожалею об этом. Чимин смотрел на мужа, и его сердце билось ровно. Спокойно. Он ждал, что почувствует ужас. Или отвращение. Или страх. Но ничего этого не было. Вместо этого внутри что-то отпустило. Словно узел, затянутый много месяцев назад, вдруг развязался. Словно тень, которая всё это время стояла за плечом, исчезла. Тот альфа больше не дышал. Он больше никогда не прикоснётся ни к одному омеге. Он больше никогда не будет существовать в том же мире, что и Чимин. Исчез. Стёрт. Чимин глубоко вдохнул. А потом выдохнул. И это был самый лёгкий выдох за долгое, долгое время. — Я не прошу прощения, — сказал Чонгук. — Но я хочу, чтобы ты знал. Я сделал это ради тебя. Ради нас. Чимин отложил альбом. Протянул руки и взял лицо Чонгука в ладони. Посмотрел в глаза — в те самые глаза, которые он знал с детского сада. Глаза мальчика, который защищал его в школе. Глаза юноши, который женился на нём в восемнадцать. Глаза мужчины, который прошёл за ним через ад. — Я не осуждаю тебя, — прошептал он. — Я думал, что почувствую страх. Или вину. Но я чувствую только... Он помолчал, подбирая слово. — Покой. Чонгук закрыл глаза и прижался лбом к его лбу. Они дышали вместе. Вдох — прошлое уходит. Выдох — будущее наступает. Вдох — тьма рассеивается. Выдох — свет. За окном их нового дома зацветал сад. Где-то внутри, в уютной детской, стояла колыбель, готовая принять новую жизнь. А на диване сидели двое, которые прошли через всё — через зависимость, через насилие, через смерть и возрождение, — и всё ещё держались за руки. Всё заново. Они это заслужили.

***

Ночь опустилась на их новый дом мягко, почти невесомо. Чонгук лежал в постели, обнимая спящего Чимина со спины. Одна ладонь альфы покоилась на округлившемся животе омеги — уже заметном, тёплом, живом. Шесть месяцев беременности. Их второй шанс рос под сердцем Чимина, и каждое утро Чонгук просыпался с мыслью: «Мы справились. Мы правда справились.» Чимин дышал ровно, глубоко, его ресницы чуть подрагивали во сне. Чонгук смотрел на него и вспоминал. Воспоминания нахлынули сами — не те, от которых он когда-то бежал в дурман. Другие. Светлые. Те, ради которых стоило жить. Шестнадцать лет. Им было по шестнадцать, когда всё изменилось. Они учились в старшей школе, всё так же сидели за одной партой, всё так же ходили домой вместе — но что-то между ними стало другим. Воздух сгущался, когда их пальцы случайно соприкасались. Сердце билось быстрее, когда Чонгук ловил на себе взгляд Чимина — долгий, задумчивый, с каким-то новым выражением. В тот день они остались после уроков в художественном классе. Чимин заканчивал акварель — что-то нежное, с размытыми краями, — а Чонгук просто сидел рядом и смотрел. Не на картину. На Чимина. — Ты чего уставился? — спросил Чимин, не поднимая глаз, но уголки его губ дрогнули. — Ты красивее, чем эта картина, — выпалил Чонгук и тут же осёкся, чувствуя, как горят уши. Он не планировал этого говорить. Просто вырвалось. Чимин замер. Отложил кисть. Медленно повернулся, и в его глазах было что-то, чего Чонгук никогда раньше не видел — или боялся увидеть. Страх пополам с надеждой. — Ты правда так думаешь? — прошептал он. Чонгук кивнул, не в силах произнести ни слова. Его сердце колотилось где-то в горле. Чимин смотрел на него долго — очень долго, — а потом наклонился ближе. Медленно. Давая возможность отстраниться. Но Чонгук не отстранился. Их первый поцелуй был робким. Почти невесомым. Их губы соприкоснулись на секунду — сухие, тёплые, дрожащие, — и весь мир за пределами художественного класса перестал существовать. Пахло краской и бумагой, за окном кричали вороны, а в коридоре кто-то смеялся, но для них двоих была только тишина. И этот поцелуй. Когда они отстранились, Чимин выглядел испуганным. — Мы... это... — начал он. — Мы поженимся, — перебил Чонгук твёрдо. Его голос ещё дрожал, но слова были ясными, как никогда. — Сразу после выпускного. Как только нам исполнится восемнадцать. — Ты сумасшедший, — выдохнул Чимин, но его глаза уже сияли. — Я серьёзен. Я ждал этого с детского сада. Я не хочу ждать больше. Два года — и мы поженимся. Обещаю. Чимин не ответил словами. Он просто поцеловал его снова — уже смелее, уже увереннее, — и этот поцелуй был клятвой. Той самой, которую они пронесли через всю жизнь. А потом были годы — бесконечные дни в школе, где Чонгук не отходил от Чимина ни на шаг. Не потому что не доверял ему. Потому что знал: мир полон тех, кто захочет обидеть. Однажды, классе в десятом, трое альф из параллельного класса подловили Чимина у спортзала. Один толкнул его к стене, другой выхватил из рук папку с рисунками, третий заржал, разглядывая акварели. — Смотрите, что этот омежка рисует! Цветочки, звёздочки... Ты бы лучше готовить учился, а? — Отдай, — тихо сказал Чимин, и его голос дрожал. — А то что? Позовёшь своего цепного пса? Чонгук появился из ниоткуда. Он не кричал, не угрожал — просто схватил того, кто держал рисунки, развернул к себе и ударил. Один раз. В челюсть. Альфа рухнул на пол, остальные двое отшатнулись. Чонгук поднял папку, отряхнул её и протянул Чимину. — Ещё раз тронете его — будет хуже, — сказал он спокойно, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего даже старшие альфы попятились. Позже, в медпункте, куда Чонгука отправили за разбитые костяшки, Чимин сидел рядом и плакал. — Почему ты всегда дерёшься? Почему нельзя просто пройти мимо? — Потому что это ты, — ответил Чонгук. — Мимо тебя я пройти не могу. А ещё он ревновал. Страшно, до скрежета зубов, до сжатых кулаков. Но в шестнадцать он ещё не умел это контролировать. На школьном фестивале к Чимину подошёл альфа из другой школы — высокий, симпатичный, с наглой улыбкой. Он говорил что-то о художественной выставке, о том, что хочет пригласить Чимина на свидание, что «такие красивые омеги не должны сидеть одни». Чимин вежливо отказывался, но альфа не отставал. Чонгук подошёл сзади и встал так, чтобы альфа понял: Чимин не один. Его аура была тяжёлой, почти осязаемой. Он ничего не сказал — просто посмотрел. И альфа, встретив этот взгляд, осёкся на полуслове. — Ты его парень? — спросил он неуверенно. — Я его будущий муж, — ответил Чонгук. — И тебе лучше отойти. Когда альфа исчез в толпе, Чимин повернулся к Чонгуку и нахмурился. — Ты опять? Он просто спрашивал про выставку. — Он смотрел на тебя не как на художника. — Чонгук... — Я не могу иначе, — альфа запустил пальцы в волосы. — Когда кто-то смотрит на тебя так, я... я просто не могу. Ты мой. Чимин вздохнул, но в его глазах была нежность. Он взял Чонгука за руку и сжал её. — Я твой. И никто другой. Запомни это наконец. Чонгук запомнил. Он запомнил на всю жизнь. Чонгук моргнул и вернулся в настоящее. За окнами их дома занимался рассвет — нежно-розовый, как акварель Чимина с того самого дня. Омега всё ещё спал в его объятиях, тёплый, живой, его. Он наклонился и поцеловал Чимина в макушку. Осторожно, чтобы не разбудить. — Я сдержал обещание, — прошептал он. — Мы поженились в восемнадцать. И я всё ещё твой. Навсегда. Чимин не проснулся, но его губы дрогнули в лёгкой улыбке — будто он услышал эти слова сквозь сон. Будто даже во сне он знал: Чонгук рядом. Чонгук держит его. Чонгук никуда не уйдёт. В детской комнате через коридор стояла колыбель, ожидая своего часа. На стене висели два рисунка — «Ханыль» и «Хэвон». И весь дом был наполнен тишиной — не той, страшной, какая была раньше, а другой. Спокойной. Счастливой. Тишиной дома, где любовь наконец победила.

***

Пять лет. Целых пять лет с тех пор, как Чонгук вытащил Чимина из той ванной, и целая жизнь с тех пор, как два маленьких мальчика встретились в песочнице и взялись за руки. Их новый дом наполнился звуками. В саду, где Чонгук когда-то обещал поставить качели, теперь стояли и качели, и маленький батут, и деревянная горка. По траве бегали трое — два мальчика и девочка, и их смех разносился по всему кварталу. Старший, Ханыль — с тёмными, как у Чонгука, волосами и серьёзным взглядом, — возился с воздушным змеем. Ему было почти пять, и он уже обещал стать таким же защитником, как его папа-альфа. Средняя, Хэвон, с пухлыми щёчками и светлыми кудряшками Чимина, гонялась за бабочками и заливалась смехом, когда они ускользали от её маленьких пальчиков. А младший, Бёль — Звезда, — которому недавно исполнилось два, сидел на одеяле и сосредоточенно лепил куличи из песка. Точно такие же, какие когда-то лепил Чонгук в детском саду. Чонгук сидел на веранде в плетёном кресле. Его руки лежали на округлившемся животе Чимина — четвёртый ребёнок, пять месяцев. Омега сидел у него между ног, откинувшись спиной на грудь мужа, и оба смотрели, как их дети играют в лучах закатного солнца. — Они счастливы, — тихо сказал Чонгук. Чимин улыбнулся и накрыл ладони мужа своими. — Как и мы. Чонгук прижался губами к виску омеги и закрыл глаза. Он вспомнил всё. Песочницу. Первый день в школе, когда он разбил нос обидчику Чимина. Первый поцелуй в художественном классе, когда краска ещё была мокрой на мольберте, а Чонгук сказал: «Мы поженимся». Восемнадцать лет. Маленький муниципалитет. Кольца, купленные на карманные деньги. Их крошечная квартира, где они были так счастливы — пока тьма не вползла в их жизнь. И дальше. Зависимость. Ломка. Выкидыш. Больница. Та страшная ванная с розовой водой, где Чонгук держал Чимина в руках и кричал, что не сможет без него. Клиника, где уже Чимин проходил через ад, а Чонгук сидел у его кровати и шептал те же слова, которые когда-то слышал от него: «Я рядом. Ты справишься.» Всё это было. Всё это они прошли. Чонгук открыл глаза и посмотрел на сад. Ханыль уже отпустил змея и учил Бёля строить замок из песка. Хэвон принесла цветок и пыталась засунуть его Чонгуку в волосы, заливаясь смехом. — Мы справились, — произнёс Чонгук, и в его голосе было столько всего, что Чимин повернулся и заглянул ему в лицо. — Мы смогли, — ответил он тихо и улыбнулся. — Мы были вместе с садика, Чонгук. С самого начала. И прошли всё. Всё, что можно было пройти. — И остались вместе. — И остались вместе, — эхом повторил Чимин. Хэвон забралась на колени к Чонгуку и потребовала, чтобы папа рассказал сказку. Ханыль сел у ног Чимина и попросил положить голову на его живот — «послушать, как малыш разговаривает». Бёль уснул тут же, на одеяле, прижимая к себе плюшевого зайца. Закатное солнце заливало сад золотом. В доме пахло свежей выпечкой, которую Чимин делал утром. На веранде стояли детские рисунки, и среди них — акварель, нарисованная много лет назад: две фигуры, взявшиеся за руки, и подпись детским почерком: «Чонгук и Чимин. Навсегда.» — Пап, — спросила Хэвон, дёргая Чонгука за рукав, — а вы с папочкой когда-нибудь ссорились? Чонгук переглянулся с Чимином. В глазах омеги мелькнула искра — та самая, которую он помнил всю жизнь. — Бывало, — ответил Чонгук, погладив дочь по голове. — Мы проходили через очень трудные вещи. Но никогда не бросали друг друга. — Почему? — Потому что, — ответил Чимин, кладя ладонь на живот, где рос их четвёртый малыш, — мы обещали. Ещё когда были такими же маленькими, как вы. Мы взялись за руки и сказали: «Мы вместе. Навсегда.» Хэвон задумалась, а потом важно кивнула: — Я тоже так с кем-нибудь сделаю. Только пока не знаю, с кем. Чонгук рассмеялся и обнял её, и Чимин рассмеялся вместе с ним. Их смех смешался с детскими голосами, с шумом ветра в листьях, с далёким лаем соседской собаки. В этом звуке была вся их жизнь — трудная, тёмная временами, но в итоге наполненная любовью, которая пережила всё. Когда дети ушли ужинать, Чонгук взял Чимина за руку и повёл в их спальню. Остановился у двери и посмотрел на мужа — того самого омегу, которого он впервые увидел с синим совочком в песочнице. Прошло больше двадцати лет. Но он всё ещё видел в нём того мальчика. — Спасибо, — тихо сказал Чонгук. — За что? — За то, что не отпустил мою руку. Даже когда я этого не заслуживал. Чимин шагнул ближе, обхватил лицо Чонгука ладонями и поцеловал — нежно, как тогда, в шестнадцать, в художественном классе, когда всё только начиналось. — Я никогда не отпущу, — прошептал он. — Мы справились, Чонгук. И справимся со всем, что будет дальше. Чонгук обнял его и закрыл глаза. За окном зацветал сад. В детской спали трое их детей — и четвёртый рос под сердцем Чимина. А в небе загорались первые звёзды. Ханыль. Хэвон. Бёль. И ещё один — чьё имя они ещё не придумали, но чья жизнь уже была обещанием. Обещанием, что тьма не победила. Что любовь, начавшаяся в песочнице, выдержала всё. И будет длиться дальше. — Навсегда? — прошептал Чимин, как тогда, в детстве. — Навсегда, — ответил Чонгук. И дом, наполненный смехом, любовью и светом, подтвердил это обещание тишиной.