Хороший муж. Наследники.

Скорпиус проснулся от странного звука. Где-то внизу раздавались голоса — приглушённые, но живые. Кто-то смеялся, кто-то что-то доказывал, и всё это было так непохоже на тишину, которая царила в доме последние недели, что он на мгновение подумал, что ему снится. Он сел на кровати, прислушался. Смех повторился — громче, увереннее. И в этом смехе было что-то, от чего у него защемило сердце. Жизнь. Настоящая, живая, которую он почти забыл. Он встал, натянул джинсы и футболку и вышел из комнаты. Лестница скрипела под его ногами, но он старался ступать тихо. Ему не хотелось спугнуть это хрупкое ощущение утра, которое пахло чем-то новым. Он спустился на первый этаж и замер. Гостиная была полна людей. Света, голосов, движения. Такая обычная, такая забытая картина — жизнь. Гарри Поттер сидел в кресле у камина. Он выглядел так, будто его притащили сюда против воли — волосы растрёпаны, на лице выражение усталого терпения. Он держал в руках пустую чашку, которую, судя по всему, не знал куда деть, и смотрел на суету вокруг с видом человека, который смирился с неизбежным. — Я не понимаю, зачем я здесь, — пробормотал он, но в его голосе не было злости. Только лёгкое недоумение. — Меня разбудили в шесть утра. Шесть, Джинни. Я даже не знал, что есть такое время. — Ты всегда просыпаешься в шесть, — сказала Джинни, не оборачиваясь от зеркала. — Ты просто притворяешься, что спишь. — Я не притворяюсь, — возмутился Гарри. — Я медитирую. — Ты храпишь, — сказала Джинни. — Это не медитация. — Это особая техника. — Это храп, — сказала Джинни. — Я знаю разницу. Лили и Мила сидели на диване, прижавшись друг к другу, и о чём-то шептались. Мила выглядела счастливой — впервые за долгое время. Она улыбалась, жестикулировала, и её глаза блестели. Лили слушала, кивала, иногда вставляла короткие фразы, и на её лице тоже была улыбка — не та, механическая, которую она носила все последние месяцы, а настоящая. Живая. — Ты уверена, что это сработает? — спросила Лили шёпотом, но Скорпиус услышал. — Уверена, — сказала Мила. — Мама сказала, что это её идея. А у мамы всегда хорошие идеи. — У твоей мамы были хорошие идеи, — сказала Лили, и в её голосе появилась лёгкая горечь. — Но иногда они не работали. — Это работает, — сказала Мила, сжимая её руку. — Ты увидишь. Джинни стояла у зеркала в прихожей и поправляла причёску. Она была в простом, но элегантном платье, и её рыжие волосы были уложены так, как она любила — мягкими волнами, падающими на плечи. Она напевала что-то себе под нос, и это было так по-домашнему, что Скорпиус на мгновение забыл, как дышать. А потом он увидел Гермиону. Она стояла в центре комнаты, и свет из окна падал на неё так, будто кто-то специально поставил её туда. На ней было фиолетовое платье — в пол, на тонких бретелях, с высоким разрезом, который открывал длинную стройную ногу. Ткань струилась при каждом движении, облегая её фигуру так идеально, что Скорпиус не мог отвести взгляд. Её волосы были распущены — те самые кудри, которые она обычно прятала в небрежный пучок, теперь мягко спадали на плечи, обрамляя лицо. Макияж был лёгким, но умелым — он подчёркивал её глаза, её скулы, её губы. Она была красива. Не той холодной, отстранённой красотой, которую он видел последние недели. Настоящей. Живой. Прекрасной. Скорпиус забыл, когда видел её такой. Может быть, никогда. Она держала в руках маленькую сумочку и поправляла браслет на запястье — старый, серебряный, который она носила много лет. Скорпиус помнил его. Он помнил, как она сказала однажды: «Этот браслет подарил мне Драко. В первый год нашей совместной жизни». Она никогда не снимала его. Даже когда они не разговаривали. Он стоял на лестнице, не в силах пошевелиться, и смотрел на неё, чувствуя, как внутри него что-то оттаивает. Стена, которую он строил годами, трескалась под напором этого утра, этого света, этой красоты. — Скорпиус? — услышал он голос отца за спиной. Драко спустился следом — сонный, в одних пижамных штанах и растянутой футболке. Его волосы были растрёпаны, на лице — следы подушки. Он выглядел так, будто его только что вытащили из постели, и не понимал, что происходит. Он подошёл к сыну, остановился рядом и тоже замер. Он смотрел на Гермиону так, как смотрел много лет назад, когда она впервые появилась в его жизни. В его глазах было удивление. И восхищение. И боль. И любовь — та самая, которую он прятал так долго, что почти забыл, как она выглядит. — Гермиона, — прошептал он, и в его голосе была такая тоска, что у Скорпиуса перехватило дыхание. Она повернулась к нему. На мгновение их взгляды встретились, и в комнате повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как где-то за окном поёт птица. — Драко, — сказала она, и в её голосе было всё. Боль, любовь, надежда, страх. Они просто смотрели друг на друга — через всю комнату, через все годы, через всю боль. Скорпиус чувствовал, как воздух между ними искрит. Как время останавливается. Как мир замирает, давая им эту секунду. Гарри вздохнул, разрушая магию. — Я всё ещё не понимаю, почему я и Лили не могли остаться дома, — сказал он, и в его голосе было лёгкое раздражение. — У меня было запланировано расследование. Важное. — Ты всегда говоришь, что у тебя расследование, — сказала Джинни, поворачиваясь к нему. — Даже когда сидишь в кабинете и читаешь старые газеты. — Это тоже расследование, — сказал Гарри. — Это называется «скучать», — сказала Джинни. — Я не скучаю, — сказал Гарри. — Я анализирую. — Ты скучаешь, — сказала Джинни. — И мы с Лили знаем, что ты бы сидел в кабинете до вечера и даже не поел бы. — Я бы поел, — сказал Гарри. — Ты бы забыл, — сказала Джинни. — Ты всегда забываешь, когда занят. — Я не занят, — сказал Гарри. — Ты всегда занят, — сказала Джинни. — Даже когда не занят. — Это звучит как загадка, — сказал Гарри. — Это звучит как правда, — сказала Джинни, и все засмеялись. Даже Гарри улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась на его лице, когда он сдавался неизбежному. Он посмотрел на Драко, и в его глазах было что-то странное. Не злость. Не обида. Просто — усталость. — Малфой, — сказал он. — Мы должны поговорить. — Поговорим, — сказал Драко, и в его голосе не было страха. — Но не сейчас. Сейчас я хочу знать, куда вы все собрались. — Я тоже, — сказал Скорпиус. Гарри вздохнул и пожал плечами. — Я не знаю, — сказал он. — Меня просто притащили сюда. Джинни сказала, что это важно. Что-то про «восстановление связей» и «семейные ценности». Я перестал слушать после первого предложения. — Ты всегда перестаёшь слушать после первого предложения, — сказала Джинни. — Это потому, что ты всегда начинаешь с «Гарри, нам нужно поговорить», — сказал Гарри. — Это ничего хорошего не предвещает. — Иногда это предвещает хорошее, — сказала Джинни. — Когда? — спросил Гарри. — Сейчас, — сказала Джинни. Гермиона улыбнулась, подошла к Гарри и обошла его кресло. Она остановилась за его спиной и положила руки ему на плечи — мягко, почти невесомо. — Мы просто хотим, чтобы вы помирились, — сказала она, наклоняясь к его уху. — Вы же оба знаете, что пора. — Я не ссорился с ним, — сказал Гарри, но в его голосе не было уверенности. — Ты ссорился, — сказала Гермиона. — Вы оба ссорились. Долго. И это было глупо. — Я не помню, — сказал Гарри. — Ты помнишь, — сказала Гермиона. — Ты просто не хочешь это признавать. — Я признаю, — сказал Гарри. — Я признаю, что мы не разговаривали. Но это не значит, что мы ссорились. — Это значит, что вы ссорились, — сказала Гермиона. — Просто тихо. — Я умею ссориться тихо, — сказал Гарри. — Это мой талант. — Твой талант — избегать конфликтов, — сказала Джинни. — Это не одно и то же. — Это почти одно и то же, — сказал Гарри. — Нет, — сказала Джинни. — Это совсем не одно и то же. Гермиона наклонилась ещё ниже и прошептала что-то на ухо Гарри. Скорпиус не расслышал, но увидел, как лицо Гарри изменилось. Напряжение ушло, уступив место чему-то более мягкому. Он улыбнулся — настоящей улыбкой — и кивнул. Гермиона оставила поцелуй на его щеке — быстрый, почти невесомый, но такой естественный, что Скорпиус почувствовал, как внутри него что-то сжимается. Дружба. Настоящая, живая, которая пережила всё. Джинни закатила глаза, но в них блестели слёзы. — Вы такие драматичные, — сказала она. — Мы такие живые, — сказала Гермиона. — Вы такие старые, — сказала Лили, и все снова засмеялись. Скорпиус смотрел на эту картину — на своих родителей, на Поттеров, на Милу и Лили — и чувствовал, как внутри него тает последний лёд. Это была его семья. Не та, которую он выбрал по ошибке. Настоящая. — Нам пора, — сказала Джинни, взглянув на часы. — Мы опаздываем. — Куда? — спросил Драко, делая шаг вперёд. — Девичник, — сказала Гермиона, и в её голосе появилась та самая игривость, которую Скорпиус почти забыл. — В Хогвартсе. — В Хогвартсе? — переспросил Драко. — Зачем? — Это сюрприз, — сказала Джинни. — Если я расскажу, это будет не сюрприз. — Я не люблю сюрпризы, — сказал Гарри. — Ты любишь, — сказала Джинни. — Ты просто притворяешься, что не любишь. — Я не притворяюсь, — сказал Гарри. — Я действительно не люблю их. — Тогда почему ты улыбаешься? — спросила Джинни. — Я не улыбаюсь, — сказал Гарри, но его губы дрогнули в улыбке. — Ты улыбаешься, — сказала Джинни. — Я вижу. — Это нервное, — сказал Гарри. — Это счастливое, — сказала Джинни. Они исчезли. Три женщины — Джинни, Гермиона и Лили — аппарировали прямо из гостиной, даже не попрощавшись. Осталась только Мила — она сидела на диване и смотрела на мужчин с лёгкой улыбкой. — Они ушли, — сказала она. — Я заметил, — сказал Гарри. — И что нам теперь делать? — Ждать, — сказала Мила. — Они обещали вернуться к вечеру. — К вечеру? — переспросил Драко. — Что они там будут делать весь день? — Не знаю, — пожала плечами Мила. — Но они были очень таинственными. Я спросила, они сказали, что это сюрприз. — Я не люблю сюрпризы, — повторил Гарри. — Ты уже говорил, — сказал Драко. — Я повторяю, потому что это важно, — сказал Гарри. — Это не важно, — сказал Драко. — Это просто сюрприз. — Для тебя это просто сюрприз, — сказал Гарри. — А для меня это потенциальная катастрофа. — Ты слишком драматичный, — сказал Драко. — Я — Поттер, — сказал Гарри. — Мы все драматичные. — Твоя жена — Поттер, — сказал Драко. — И она не драматичная. — Она исключение, — сказал Гарри. — Она Уизли по духу. — Это объясняет многое, — сказал Драко. Гарри хотел возразить, но передумал. Он вздохнул, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Я хочу кофе, — сказал он. — Я принесу, — сказала Мила, вскакивая с дивана. — Не надо, — сказал Гарри. — Я сам. — Ты не встанешь, — сказала Мила. — Ты слишком устал. — Я не устал, — сказал Гарри. — Ты устал, — сказала Мила. — Я вижу. Ты всегда устаёшь, когда мама Джинни говорит, что это важно. — Я не устаю, — сказал Гарри. — Я просто… экономлю энергию. — Это усталость, — сказала Мила и побежала на кухню. Скорпиус смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри него разливается тепло. Мила была такой же, как Гермиона — заботливой, энергичной, неспособной сидеть на месте. Драко и Гарри вышли в сад. Скорпиус наблюдал за ними из окна гостиной, чувствуя, как внутри него закипает волнение. Они шли по дорожке, между цветущих кустов, и между ними была тишина. Не та, тяжёлая, которая душит. Та, которая даёт пространство для слов. — Я не знаю, с чего начать, — сказал Драко наконец, останавливаясь у старого дуба. — Начни с правды, — сказал Гарри. — Это всегда работает. — Я был дураком, — сказал Драко. — Я должен был защитить её. Я должен был выбрать её. Но я не смог. — Я знаю, — сказал Гарри. — Ты всегда был дураком. — Спасибо за поддержку. — Я не поддерживаю, — сказал Гарри, и в его голосе появилась лёгкая усмешка. — Я констатирую факт. — Это не помогает. — Это правда. Драко повернулся к нему, и в его глазах была такая боль, что Гарри на мгновение замолчал. — Я люблю её, — сказал Драко. — Я всегда любил её. И я хочу вернуть её. Я хочу быть с ней. Я хочу быть достойным её. — Тогда докажи это, — сказал Гарри. — Не словами. Делами. — Я знаю, — сказал Драко. — Я знаю, что должен сделать первый шаг. Я просто не знаю, как. — Начни с малого, — сказал Гарри. — Скажи ей, что ты её любишь. Скажи ей, что ты скучал. Скажи ей, что ты хочешь быть с ней. — А если она не захочет? — Тогда ты будешь знать, что попытался, — сказал Гарри. — Это лучше, чем никогда не пытаться. Драко смотрел на него долгим, странным взглядом. Потом он медленно кивнул. — Ты прав, — сказал он. — Я должен попытаться. — Это всё, что я прошу, — сказал Гарри. Они стояли в саду, под солнцем, и чувствовали, как между ними исчезает последняя стена. Не полное примирение — но начало. Первый шаг к тому, чтобы снова стать друзьями. — Спасибо, — сказал Драко. — За что? — За то, что не убил меня, — сказал Драко. — После всего, что я сделал. После всего, что сделал мой сын. — Я думал об этом, — сказал Гарри, и в его глазах мелькнула усмешка. — Но Джинни сказала, что это будет слишком драматично. — Твоя жена — мудрая женщина. — Я знаю, — сказал Гарри. — Поэтому я её и люблю. Они снова замолчали. Ветер шевелил листья деревьев, и где-то вдалеке пели птицы. — Ты знаешь, — сказал Гарри, — я никогда не думал, что мы будем стоять вот так. Ты и я. В саду. Говорим как старые друзья. — Я тоже не думал, — сказал Драко. — Но жизнь странная штука. — Странная, — согласился Гарри. — Но иногда она приятно удивляет. Женщины вернулись к вечеру. Скорпиус услышал их голоса за минуту до того, как они появились в гостиной. — …и тогда она сказала, что это самая глупая идея, которую она слышала, — говорила Джинни, и её голос был весёлым. — Но мы всё равно это сделали, — сказала Гермиона, и в её голосе тоже была радость. — Это было потрясающе, — сказала Лили. — Я никогда не думала, что Хогвартс может быть таким… живым. Они вошли в гостиную, и свет из окна падал на них. Гермиона всё ещё была в фиолетовом платье, но теперь оно было чуть растрёпанным — видимо, они танцевали. Её щёки раскраснелись, глаза блестели, и она улыбалась — той улыбкой, которую Скорпиус почти забыл. Джинни выглядела так же — счастливой, живой, настоящей. Лили стояла рядом с ними, и на её лице было то же выражение. Радость. — Мы вас ждали, — сказал Гарри, вставая с кресла. — Мы знаем, — сказала Джинни, подходя к нему и целуя его в щёку. — Мы чувствовали. — Это была твоя идея? — спросил Гарри, глядя на Гермиону. — Моя, — сказала Гермиона. — Я хотела, чтобы мы все снова стали семьёй. Настоящей. — Это работает, — сказал Гарри. — Я знаю, — сказала Гермиона. Она подошла к Драко. Он стоял у окна, смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Она остановилась перед ним, и на мгновение они просто смотрели друг на друга. — Я скучала, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — Я тоже, — сказал он. — Ты должен что-то сказать, — сказала она. — Я знаю, — сказал он. — Я просто не знаю, как. — Начни с малого, — сказала она. — Скажи мне, что я красивая. — Ты красивая, — сказал он, и в его голосе была такая искренность, что у неё перехватило дыхание. — Это хорошее начало, — сказала она. Она улыбнулась ему, и в её глазах блеснули слёзы. Он шагнул к ней, взял её за руки и прижал к себе. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда любил тебя. — Я знаю, — сказала она. — Я тоже люблю тебя. Они стояли, обнявшись, и чувствовали, как между ними исчезает последняя стена. Скорпиус смотрел на них и чувствовал, как внутри него тает последний лёд. Он сделал свой первый шаг. И теперь он знал, что будет двигаться дальше. Ночью, когда все разошлись по своим комнатам, Скорпиус вышел в сад. Луна освещала дорожки, и ветер шевелил листья деревьев. Он сел на скамейку, где когда-то сидела Лили, и посмотрел на звёзды. Он думал о том, что произошло за этот день. О том, как Гермиона была красива. О том, как Драко смотрел на неё. О том, как они обнялись. О том, как Гарри и Драко говорили в саду. Он думал о Лили. Она не подходила к нему весь день. Не смотрела в его сторону. Но он видел, как она поглядывала на него, когда думала, что никто не видит. Он чувствовал, что что-то меняется. Медленно, но верно. Он не знал, сможет ли она простить его. Не знал, сможет ли она снова доверять ему. Но он знал, что будет пытаться. Он выбрал любовь. И он не собирался сдаваться. — Ты не спишь? — раздался голос за спиной. Скорпиус обернулся. Лили стояла в нескольких шагах от него, в лёгком халате, с распущенными волосами. Она выглядела уставшей, но в её глазах не было холода. — Не могу уснуть, — сказал он. — Я тоже, — сказала она. Она подошла к нему, села рядом. Они сидели в тишине, глядя на звёзды, и не говорили ни слова. — Я хочу сказать тебе кое-что, — сказал он наконец. — Что? — спросила она. — Я хочу, чтобы ты знала: я изменился. Не на словах. На деле. Я хочу быть лучше. Я хочу быть достойным тебя. — Я знаю, — сказала она. Она повернулась к нему, и в её глазах были слёзы. Он не вытирал их. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри него разливается тепло. — Я не знаю, смогу ли я простить тебя, — сказала она. — Но я хочу попытаться. — Это всё, что я прошу, — сказал он. Она улыбнулась ему — той улыбкой, которую он помнил. И он понял, что всё будет хорошо.