Да не будет у тебя других богов, кроме Меня

      Раз, два, три, четыре, пять, я иду тебя искать.       — Лэйн…       Каин смотрел на ее лицо, закованное цепями, и понимал, что не может разглядеть своих истинных чувств за алой пеленой желаний Баала. А теперь нужно зреть.       Между мной и тобой вечно… вечно кто-то есть. Ложь и фальшь вместо веры и правды.       Падший ангел у ног падшего бога: я твой бог. Не темный, не светлый. Твой. Ты не ангел и не демон. Ты мой.       Да, я весь твой, но ты ненасытна, прожорлива и кровожадна… Я не лучше. Я не хочу никого между нами в пространстве и времени вокруг нас, я бы разделил время на два пути, как молнию: один путь пусть бы принадлежал нам с тобой, а другой — всем остальным, и оторвал бегунок. Мне нужна только ты, а тебе — разве не только я?       Я хочу поглотить тебя полностью. Я хочу тебя и никого более и ничего более, услышь же. Как глубоко в сердце нужно забраться? или… насколько нежно нужно к нему прикоснуться? Я всему научусь. Прикажи мне, накажи меня, научи меня. Я весь твой. Весь. Я. Этого мало, Лэйн? Мало? Скажи, что нужно еще?       Или тебе всегда будет мало?       В самые мрачные моменты Каин думает, что не может дать Лэйн все, потому что Лэйн нужно что-то кроме него.       Кайся, Каин: выберешь ли ты сам себя?       Я чую твой взгляд, как чуется кровь. Я — плоть от плоти твоей — потроши меня, при условии, если что-то себе найдешь. Искуси меня, утяни наверх или дно, мне и вовсе не жалко, ведь ты мой ангел — самый красивый и самый печальный… и очень нечестный. Защити меня от самой себя: иногда защищай меня кратко — словом, взглядом, своим крылом; иногда — убивай лихо и без оглядки. Давай так: ты убей меня, когда то найдешь, и я наконец-то, верю, буду в порядке.       Меня нашли.       Лэйн кусает Каина у основания крыльев, скользит пальцами по позвонкам снизу вверх и обхватывает ладонью затылок. Чуть тянет за волосы, разворачивая его голову, и после глубоко проникает языком в рот. Ей так сладко и так тесно, змий обвивает их тела, сдавливая в единый грех — представляла ли она его таким, касаясь украдкой своего возбужденного тела годы назад в Северной Каролине?       Лэйн вырывает перо из каинова крыла. Когда тот отстраняется, в глазах красные отблески — как на старых фотографиях; у Лэйн на долю секунды щемит в груди, и чувство чего-то родного, близкого дает шанс на вдох. И она хочет прижать его к себе, своего ангела, пожалеть это отвергнутое, одинокое, невыбираемое существо, по шрамам показать, что они из одной колыбели звезд. Схожий объект не чета инородному, его легче принять. Насколько же ты мой, грешный ангел. Не могу этим упиться. Не могу не могу не могу.       — Ты меня любишь?       — Да.       — Что тогда тебе еще нужно?       Действительно…       Абсолютно ничего, моя Лжелэйн.       Все эти слова не имеют под собой глубины, они натуральный растерзанный голый нерв, начинающий гнить в отсутствии ласкового на него взгляда и несмолкаемого повторения-подтверждения.       Лэйн Лжемессия для каиновой веры, но он не хочет этого признавать. Он хочет отдать бразды правления самим собой в ее руки и больше в этом не участвовать: такая форма свободы иногда придавливает его необузданным желанием и, закрывая глаза, он представляет свои вырванные крылья за спиной, и ему так хорошо от этого бессилия. Не дай, Лэйн, отрасти моим новым крыльям — рви их из спины, как сорняки, чтобы не улетел я к другим богам. Но ты знаешь, что я, сорняк Небес, тянулся к тебе, пока шею сдавливали цепи Отца. Что если ты мое подобие, я не жалею, но сожалею.       Если добро побеждает зло, то как оно продолжает существовать, не постигаясь в сравнении? Лэйн испили досуха, до пустых вен и зияющих глазниц. Каин, тебе ли не знать о «справедливости»? Я проведу с тобой тысячу и одну ночь и откушу тебе голову. Прежде чем это сделаешь ты. Я буду твоей первой убийцей. Это не месть и не предательство. Уподобиться тебе? Не пытайся забыть, чей лейтмотив бежит по нашим аксонам.       Да, люби меня как бога, но я не бог — я рядом, я с тобой.       — Интересно, боятся ли крылатые упасть?       Каин с древнего языка суть «приобретать», но не хочу тебя брать взаймы у этого отпетого мира, Каин, не хочу даже думать о том, что ты был не мой. Мы обозначаем кличкой какую-то особенность или странность объекта перед глазами. Например, Каина, как объекта, кличут крылатым. Лэйн его, как субъекта, нарекает любимым. Но как субъекта ли, если он нужен ей без остатка на автономию?       Ревность как форма контроля объекта, без которого не чувствуешь себя живым, выжигает нутро пластом неумолимого пламени. Если завладеть этим объектом полностью, то рана затянется и боль исчезнет. При попытке трансплантанта быть живым швы расходятся и боль множится, гневом отторжения заполняя нутро. Ревность ко всему — даже к самому объекту-субъекту, к его естеству, времени, мыслям, чувствам, потребностям. Все это чужеродно, покуда не принадлежит тебе, а потому доставляет боль. Но боль — это также возможность что-то почувствовать.       Все как с чужими грехами. Только они грязные, омерзительные и тяжелые. А свой нуждается в жалости и лелеянии, он родной, пусть и аномальный.       Когда Лэйн может причинить боль бессмертному, ее голодающая сущность приходит в восторг от этого гармоничного калейдоскопа из ощущений — добровольно-принудительного подчинения, обладания, заполнения пустоты внутри — и желаний — довериться, быть ближе и знать, что чужая душа на самом деле не робеет и внемлет, что боль бывает сладко-горькой на вкус, как цветочные лепестки. Обладание полностью — это не мифический порыв, не смиренная мечта и не грубо-тривиальное физическое порабощение… просто так предначертано и быть должно. Все следы на теле похожи на печати — и каждый раз их недостаточно для подтверждения.       Хотя, по правде говоря, достаточно уже того, что холодный лоб Лэйн прижат к каинову плечу, а когда она поднимает голову — пепелище сердца залатано нечеловеческим, глубоким, ласковым взглядом. Она тянется спиралью — это почти лабиринт, и каждый взмах ресниц приносит то утоление, то заинтересованность, то ласку, то отстранение, и сердце Лэйн дрожит, но продолжает вглядываться глубже. Каин теряется-отстраняется от попытки сопоставить их лабиринты в единый узор, произнести их имена одинаково на каком-нибудь древнем наречии, сложить опыт в схожую скважину для одного ключа. Ему беспокойно из нежелания причинить вред, из невозможности варварского вмешательства в чужую устоявшуюся, хоть и гибнущую экосистему.       Деревья связаны корнями между собой — и так же все остальное связано невидимой сетью. Каждые вздох, движение, моргание, каждая мысль — все это доходит до Лэйн, как импульс, обо всем этом она знает, все это она чувствует, но, не видя, теряется, не осознает, и это благословение оборачивается против нее. Ее одинокая жизнь в виде ракушки захлопывается, обрывая все нити, делая ее бесчувственной, и жемчужины не образуются внутри без попадания инородных объектов; что-то иное взращивается самостоятельно. Ей нужно быть рядом, быть притянутой ближе, быть вовлеченной как влага в воздух. Все, что Лэйн не видимо, умирает столь же быстро, сколь оторванная ветвь. Капля воды напитает ее на время, но в итоге она все равно засохнет. И как Лэйн должна жить, если Каин вырвет ее без корней? Но Каин знает, как стоить поступить, потому что вглядывается так же глубоко. Он оставляет ее в саду, безропотно навещает ее мир, как алтарь в гроте. И наконец-то Лэйн расцветает, осыпаясь лепестками на тело Каина, и от сладко-горького вкуса боли остается долгий привкус любви.       То, какая Лэйн, это ее корни, отравившие почву, или медвяная роса, в нее впитавшаяся, или же, напротив, почва, разрушающая корни? Не одно ли это и то же, именуемое циклом насилия? Над собой.       Лэйн не хочет быть безлюбовна, но также не хочет, чтобы ее любили безосновательно, бессмысленно, безынициативно, приземленно, плоско, скучно, фоново, промежуточно, декоративно, фальшиво, ложно.       Оттого ей кажется, что съесть и остаться в одиночестве — то же самое, что секс без оргазма. Силу укуса приходится контролировать за секунду до соприкосновения зубов с кожей, не думая, но помня.       Голод, ткущий себя из Любви, так же Абсолютен, как и Она, а потому неутолим, неописуем и непознаваем.       Каин — эпоним ее желаний, и Лэйн не представляет ничего без него — без его шепота, шелеста крыльев, щекочущих плечи, смеха. Его недвижимый портрет — под веками, в попытке запомнить его Лэйн постоянно что-то теряет. Но не Каина — он неделим, — а свою часть, ту, которая была до него. И Лэйн бы сожгла ее навсегда, но боится подпалить чужие крылья; и в ней самой столько гари, что впору задохнуться. Если Каин очутится у Лэйн за спиной, воспоминанием, и она будет видеть лишь его тень на солнце, то что же делать в темноте? Лэйн хочет теряться лишь в Каине вопреки всему; ни в полусвете, ни в полутени.       В своей любви и в своей жизни Лэйн всегда хотела быть обычной, но… Так сложно принять возможность любви, потому что это связка себя, ненавидимой, и другого, совершающего противоестественное действие — того, кто тебя любит, хотя ты-то себя — ненавидишь. Чтобы перекрыть самоненависть, Лэйн обозначает такой типаж — когда любят самозабвенно, коленопреклоненно, как бога. Кому, как не ангелу, уметь так любить? Кому, как не позабывшему все, утратить способность сравнивать и выбирать? Кому, как не объекту?.. Ты привык уже, закованный в цепи и в них заковывающий? Но, кроме твоей горячей ладони, ничто силком не тянет меня к твоим губам. У меня пропал аппетит к другим.       Когда Лэйн остается одна, на нее наваливается неощущение Каина, чувство, что он исчез, чувство, что она была слишком заметна, как под прожектором, и ослепила, и чувство, что если она все это выскажет, то будет понята, но в конечном счете отвергнута.       Любовь создается: до нее нужно дойти; до нее можно не дойти. Но любовь облачается в действительно существующее, если неустанно стремиться к ней.       Непоколебимо любящий взгляд и ныне и присно и во веки веков положен на сердце Лэйн, как печать, и она сама отпечатана на сердце владельца этих глаз — именно поэтому они могут обращаться вовнутрь физически, но отнюдь не болью. Если уж и говорить о любви, то она, хранящаяся в памяти, должна воспроизводиться и быть пополняемой тем самым выбором, который вновь и вновь происходит день за днем, — выбором позволять себе чувствовать любовь в чужом взгляде, выбором позволять себе верить, что это любовь к тебе.       Выбери меня.       Из прокусанных губ Каина идет кровь, он собирает ее пальцами и с мучительной нежностью размазывает по бледному лицу человека напротив, и любуется, наполняясь чувством внизу живота словно перед падением — сильнейшим страхом, неописуемым предвкушением и патологическим возбуждением — не только от превращения мечтаний в действительность, но и от реакции, превосходящей все рамки желаемого безумия, — от любви.       Поцелуй — нестерпимым реквием, поломкой клавиш, сгоранием сакральных партитур. Прикосновение — нотой чище, аккордом выше. Взгляд — контрапункт.       За алой маской проступает жемчужная нить улыбки. Шея пульсирует под тяжестью гранатового ожерелья укусов.       А в груди что-то недозволительно шевелится, но дышится глубоко.       На коленях, как на серебряном блюде, голова бессмертного.       Лэйн вся в дарах, как и полагается.       Теперь, боже, ты оценишь мое подношение по достоинству?       Любимый… рай начинается в твоих руках. Но ты возжелал отнюдь не его?

конец.