Лес, аномалии и потерявшийся человек.

1

— Ёбаная хуйня ебись она конём. Долбаный лес никак не заканчивается, становится только гуще. Становится темнее. Отвратительно. Как он мог так вляпаться? Со своей осторожностью и планами на все случаи жизни, как он мог оказаться в такой ситуации? Наверху вечереющее небо, наполовину скрытое ветками хвойных деревьев, впереди долбаное ничего и стволы, сзади стволы, сбоку стволы. Под ногами мох, будь он проклят за то, что на нём пиздец как легко подскользнуться, камни, трава и стволы. Одни везде, сука, стволы, ни намёка на тропинку. Супер. Просто отлично, мать вашу. — Нахуй, просто нахуй. Чтоб я ещё хоть раз, — бубнит под нос, дополнительно в мыслях проклиная поездку, ветки и себя самого. Леса в планах не было. В планах была спокойная рыбалка рядом с озером, пиво и рыба. Всё. Никакого окружения соснами. Всё пошло по пизде. На экране смартфона старый дом в лесу (господи, его ещё долго будет тошнить от деревьев), 18:03, нет сигнала и 64% заряда. Супер. Телефон с номером 112 на вызове подносится к уху. Нет сигнала. Снова. Супер. Он убирает бесполезный гаджет в карман и хвалит себя за хотя бы приемлемую одежду: непромокаемые кроссовки (которые уже натёрли пятку и в которых скользко идти по влажной земле), камуфляжные штаны, футболка и ветровка сверху. Ветровка, конечно, никак не спасёт от холода ночью, но, дай бог, он скоро выйдет куда-то. Куда-то к людям. Если идти прямо, он куда-нибудь точно выйдет. — Ни компаса, нихера, блять. Зря он вообще куда-то попёрся – ходить по лесу без компаса та ещё херня: сколько ни иди, прямо точно идти не получится. Особенно когда и тропы никакой нет и ориентиров никаких. Он пробовал запустить компас в смартфоне в самом начале, когда понял, что потерял тропу, с которой свернул, но здесь какая-то аномальная зона, не иначе, стрелка всё не переставала крутиться. — Надо же было пойти за долбаным мухомором, будь он проклят, его даже есть нельзя. Дебил, блять, — пыхтит, переставляя ноги активнее, потому что становится ещё темнее. Щека чешется, поцарапанная веткой, и он чешет её в раздражении, делая только хуже. Долбаный мухомор был красивым. И большим, просто гигант какой-то. А он был слишком дебилом, чтобы не сойти с тропы в самую гущу. Это единственные оправдания, которые у него имеются для ситуации, в которую он себя завёл. И ведь даже не подумал дважды: увидел огромный гриб и всё, башню снесло. Красная шляпка красиво подсвечивалась солнцем и казалось, что этот мухомор специально приманивает к себе, хочет, чтобы его заметили, чтобы подошли поближе разглядеть – такой яркий среди зелёного и серого леса. С тропы он ушёл как миленький, поглазел на чудо природы, погладил шляпку, обернулся идти назад, а тропы нет. И вообще ничего нет, одни деревья. Куча кругов были нарезаны вокруг гриба, но тщетно, никакой дорожки не было. Он не знает, как это возможно, но каким-то образом она испарилась. Или крыша окончательно поехала. — И что мы будем делать, когда стемнеет? То есть буквально через час? И хотя он понимал, что солнце сядет только часа через два, в лесу уже практически темно – долбаные вездесущие сосны с большими ветками. Какого чёрта они вообще такие огромные? — Съездил отдохнуть, блять. Он останавливается, вздыхая. Воздух влажный и сырость ощущается буквально всеми органами чувств. Так он точно замёрзнет ночью. Надо что-то делать. Хоть рюкзак додумался взять: есть немного воды, пара бутербродов и орехи. И зарядное. Слава богу, он таскает везде пауэрбанк, смартфона хватит ещё на пару дней. Он снова смотрит в экран, снова набирает 112, снова нет связи. Гадство. Глаза оглядывают пространство: за ветвями следуют ветви, за стволами ещё больше стволов. Темнота там дальше, которая сгущается за многочисленными деревьями, пугает. Тупо кажется, что в темноте кто-то обязательно есть. Мозг понимает, что пока что бояться нечего, но он также понимает, что это лес и тут много диких зверей, которые могут навредить. А умирать пока что не хочется. Липкий холодок пробегает по спине, оставляя после себя мурашки. Он быстро двигается дальше. Когда через полчаса перед собой не видно дальше нескольких деревьев, а небо над ним потемнело до синего, он решает остановиться. С фонариком он никуда не пойдёт: глас разума твердит, что телефон ему ещё понадобится, нечего заряд тратить. Да и упасть или нарваться на неприятность в виде животных вероятность слишком велика. Он подходит к самому толстому стволу, бросает на землю рюкзак и запоздало понимает, что стоило собрать веток и хотя бы попытаться разжечь костёр. — Блядство, — ругается в голос, всё же начиная светить фонариком на землю. Ветки не ахти какие, сухих так совсем мало, но он всё равно набирает кучку. Даже две. Одни совсем мелкие, другие побольше. Камней под мхом предостаточно, он делает из них круг, предварительно убрав куски мха и хвою и оставив только влажную землю. Ни к чему ещё и пожар устраивать, хоть тут голова сработала. В голове ещё смутно всплывают уроки ОБЖ: есть определённые правила того, как разжигать костёр и какие ветки лучше брать, что хорошо горит и прочее, прочее. Но он городской избалованный удобствами человек, который выбирается только на рыбалку пару раз за лето и никогда не засиживается. Поэтому ничего путного вспомнить не выходит. Обойтись без пожара уже хорошо было бы. Мелкие ветки выкладываются первыми, кажется, что так логичнее и он уже видел в каком-то фильме, что так и делают. Он не собирает их шалашом, как тоже где-то видел, поскольку одна рука занята освещением всего этого безобразия, и просто скидывает их плотной кучей. Кажется, когда кто-то жарил шашлыки, у него было много бумаги для лёгкого разгорания. Здесь бумаги нет. Только надежда, что и так загорится. Он достаёт из рюкзака зажигалку и поджигает несчастные ветки. Что-то идёт явно не так, когда пламя быстро и ярко загорается, и он в спешке, не успевая даже порадоваться, кладёт сверху ветки намного толще, вороша догорающие мелкие, и… всё гаснет, оставляя за собой тонкий дымок. — Дебил, — бормочет, тупо смотря на окружённые камнями дымящиеся ветки. — Какой же я дебил. Как оно будет гореть, если я его придавил? Господи, долбоёб конченный, — наконец понимается зачем нужна конструкция именно шалаша. Совсем стемнело. Пока он прыгал туда-сюда, собирая ветки и пытаясь что-то сделать, стемнело так, что соседних сосен не видно. Слишком темно, чтобы ходить и что-то заново собирать. И не так холодно (и слишком страшно), чтобы появилась мотивация это делать. Становится нехорошо от окружения, дурно и на виски давит, и он смотрит вниз, стараясь не поднимать глаза в темноту. Пространство будто стало плотнее и дышать тяжело из-за влаги. Почему-то слишком тихо и это пугает ещё больше: никакого ветра, и даже птиц не слышно. Он снова светит на кучу веток, снова ругает себя и голос звучит слишком громким в тишине. Тьма сгущается вокруг. Снова ругается уже шёпотом на наступающую ночь. Сквозь страх проступают крупицы здравого смысла: земля сырая и холодная, он собирается на ней спать. Впрочем, вряд ли он уснёт, но оглядывает землю вокруг себя в надежде, что рядом завалялись пушистые ветки. Он вздыхает разочарованно, вытрясая всё из рюкзака и садясь на него, опирается спиной о ствол. — Вот так попал, идиот, — шепчет в пустоту. Теперь, когда он просто сидит и тратит заряд смартфона, чтобы не было так страшно, в голову приходит одно интересное замечание: он совсем не хочет есть. Он не хочет пить. И всё равно делает пару глотков из литровой бутылки и съедает половину бутерброда. Странно это всё. Нервы, наверное. Фонарик всё же выключается, когда на часах 22:07. Экономия заряда. «Сам идиот, — думает про себя, не решаясь говорить вслух, — что не разжёг костёр, вот и наслаждайся прекрасным видом ничего перед собой». Однако, он быстро зажмуривает глаза, когда смотрит слишком долго, напуганный непроглядной темнотой. Совсем не как в городе: там нет обычно проблем, всё время что-то да светится, пространство всё равно видно в самых тёмных подворотнях. Но здесь даже луна- есть ли луна на небе? Он не проверяет, боясь открыть глаза и увидеть что-то перед собой. Слух пытается уловить малейший звук, но ничего. Абсолютная тишина. Он сидит так, почти не ощущая холода, что странно, и пытается уснуть. Он, кажется, не ложится так рано, но в таких условиях делать больше всё равно нечего. Ничего не происходит, никаких шорохов, никакого ветра. Будто пространство совсем не живое. Мёртвое. Тревога почему-то нарастает. Сердце пропускает удар и он почти подпрыгивает на месте, когда сзади внезапно слышится треск ветки. Ничего больше, один единственный треск. В груди начинает колотиться бешено от страха, он даже вспоминает Отче наш, которую сроду не знает, и молится еле слышно. Он не считает время, которое прошло с треска, и боится открыть глаза. Становится холодно, очень холодно, нос мёрзнет, пальцы коченеют. Он знает, что рядом кто-то есть. Просто знает. И почти теряет сознание, когда чувствует лёгкое, почти незаметное дуновение у лица. Холодное Ветви начинают шелестеть под сильным ветром, что-то завывает вдалеке. Его всего трясёт, сердце точно сейчас остановится, но он не открывает глаза. Обнимает себя и втягивает голову в плечи, шепчет едва шевеля губами: «Уходи, пожалуйста, уходи, я хочу жить, пожалуйста». Он физически ощущает, что что-то приближается к его лицу, он крепче сжимает трясущиеся плечи и сглатывает. Глаза начинает жечь. И всё заканчивается. Он не сворачивается в колачик просто потому что страшно двигаться. Он не опускает вцепившиеся в плечи руки. И не открывает глаза. Не смахивает слезу с щеки. Прямо так проваливается в сон, благодаря всевышнего.

***

Ему снится мама, которая ласково гладит по голове. По лицу скользят теплом лучики солнца и он будто утопает в пуху, настолько мягко и хорошо. В мыслях ничего кроме радости и безграничной любви к маме. Он в деревне, в своей кровати. Где-то на огороде уже наверняка хлопочет бабушка и он тоже скоро пойдёт ей помогать. Вдалеке слышны мычания коров, перегоняемых пастухом на поле, и чириканье птиц совсем рядом. Сквозь сонливость пробивается аромат блинов и сливочного масла, и он понимает, что очень голодный. — Димочка, просыпайся, — мягкий голос зовёт и даже с закрытыми глазами слышно, что она улыбается. Дима – это его имя. Димочка – так часто называет его мама, даже когда ему не нравится. Мама рассказывала, что назвала его так в честь своего отца, которого очень любила. Который умер слишком рано и они не успели познакомиться. Мама плакала, когда говорила, как хотела, чтобы у него, у Димы, был дедушка. Чтобы её папа был жив. Был рядом. Глаза совсем не разлипаются и хочется спать дальше в тёплой кровати, растянуть момент на подольше. Слишком лениво даже двигаться. Мама всегда давала ему поспать лишние несколько минут и иногда присоединялась к нему сама. Мама ложится рядом, обнимая его через одеяло, и становится ещё теплее. Он улыбается счастливо, утопает в её нежности, в ласковых руках, всё ещё гладящих по волосам. Он сильнее кутается в одеяло, мамины руки обнимают совсем крепко, вцепляются в рёбра. Что-то не так. — Сыночек мой, просыпайся скорее, мы все тебя очень ждём, — шепчет она и в голосе больше нет улыбки. Куда его ждут? Сзади слышится всхлип. Ещё один. Бок больно сжимает рука. Почему она плачет? — Мама? — из горла хрип, глаза не открываются. Что происходит? — Мама! — он кричит, выпутывается из объятий, из одеяла, садится на кровати. Он поворачивается туда, где должна быть мама. Темно. Почему он не может открыть глаза? Почему мама- — Мама? — шепчет, вдруг понимая, что никакой мамы здесь нет. Тихий рык совсем близко. Тело прошибает дрожь. Холодно. Нужно открыть глаза. Открыть глаза открыть глаза открыть глаза открыть Открыть

2

Дима вскакивает с земли, дыша как загнанный. Пальцы цепляются за ткань в районе сердца, сминая. — Твою мать, — задыхается. Слышится шорох и он резко оборачивается, оглядываясь. Стволы, ветки, ветки, мох, трава. Ничего нет, никакого шевеления. Солнце ярко светит, пробиваясь сквозь сосны, лучи падают на лицо. Дима переводит дыхание. Вокруг всё также безжизненно и сейчас это радует больше, чем если бы рядом кто-то был. Уже привычная тишина. — Пиздец. Дима смотрит в экран телефона, снова набирает 112, снова ничего. Вздыхает. Он кидает в рюкзак всё то, что вчера вытряхнул, ест ещё половину бутерброда, делает глоток воды. Почему голод совсем не чувствуется? Что было вчера ночью? Что за животное подходило к нему? Почему ушло? — Пиздец. У него других слов не находится, в голове бардак, смутное вспоминание сна, ласковых маминых рук, рыка из темноты. Дима ёжится от расползающегося внутри холода. Думается, что кошмары в его ситуации – вполне нормальное явление. И в любом случае, даже если ужасно страшно, нужно идти дальше. И разжечь чёртов костёр, чтобы ни одна живая душа к нему не подошла. Он ещё раз оглядывается: сосны, где-то под соснами небольшие ели. Ветви сосен, стволы сосен, колючие иголки. Мох и трава под ногами. Влажно и сыро. Ни звука, ни ветерка. Дима сглатывает и делает шаг, как он думает, в сторону людей. Куда-то он точно выйдет и на этой вере и надежде он переставляет ноги по абсолютно одинаковому лесу. От одежды неприятно пахнет чем-то горьким, а может это запах сырости и гниющих веток смешивается с его собственным и становится совсем тошнотворным. Хорошо бы помыться в горячей воде, хорошо бы выпить горячего кофе. Под ногами, чвакая, проминается почва, над головой всё те же ветви. Никакой воды, никакого кофе. Становится как-то тоскливо. И по маме тоже. Помнится, он не совсем хорошо расстался с ней в последний раз. Они громко спорили и даже уже не вспомнить, совсем не вспомнить, о чём, только горечь последних слов на языке: «Мам, мне твои советы поперёк горла уже, себе их посоветуй!» — сказанных на эмоциях. Обязательно нужно извиниться. Только выйти бы отсюда. Нога неожиданно скользит и он еле удерживает равновесие, размахивая руками. Чёртов мох. Хорошо хоть ногу не подвернул. Он несколько раз подскальзывается, несколько раз чуть не напарывается на острые сухие ветки, торчащие из земли. Сегодня лес хочет его убить, не иначе. Он останавливается перевести дух, снова звонит 112, на часах 14:12. Он так долго шёл? Кажется, времени прошло совсем немного, откуда два часа дня? Дима делает глоток воды и спешит дальше, чтобы не терять время. Одинаковый лес усыпляет и он не понимает, сколько уже идёт. Смотрит на часы: 17:03. Только что ведь было 14:12. Как это возможно? Он путается во времени? Нельзя мешкать. В этот раз он не собирается портить рюкзак и набирает толстых веток и тех, которые ещё не потеряли свои иголки, кладёт их рядом со стволом, сооружая импровизированное место для пристройки своей невезучей жопы. 18:21. Чёрт возьми. Он наспех собирает мелкие ветки, толстые ветки, средние, на всякий случай. Расчищает землю, кладёт камни. Всё тоже самое, но теперь, чтобы не остаться без света, он ставит ветки шалашом: сначала втыкает мелкие, формирует домик, затем накрывает их такой же крышей толстыми. Должно сработать. На всякий случай собирает ещё кучу веток и шишки (вспомнилось из детства, что они моментально загораются). 20:17. Время точно движется быстрее, он не сходит с ума. На этот раз ветки разгораются: пламя сначала высокое, искрится, затем успокаивается. Большие ветки тлеют, прогорая внутри, и он подкидывает ещё пару и радуется как ребёнок, что огонь не гаснет. Длительная радость от того, что соседние сосны освещаются и видно хоть что-то, и не так страшно, проходит, когда впереди, в темноте, он замечает мимолётное, едва заметное движение. — Показалось, — шепчет. Молитва сама начинает читаться в голове. Впереди точно что-то движется. Едва заметно, сливаясь с пространством, но движется. Дима, не моргая, всматривается в тьму, часто дыша. Сердце снова колотится: за деревьями мелькает огромный чёрный силуэт- что это? У него от страха кружится голова, он закрывает глаза, закрывает лицо руками и почти плачет. Он не хочет здесь умирать. Не так. Не сейчас. Он не успел извиниться. Мама Что-то приближается и холод касается рук. Дима тяжело дышит, ощущая, что задыхается. Тяжело, тяжело дышать. Он хватает ртом воздух, надеясь, что его не слышно хотя и очевидно, его уже заметили. Только бы мама не увидела его растерзанное тело, только бы- Что-то совсем близко. Что-то дышит рядом. Волоски на затылке дыбом. Прикосновение к ноге. Дима в ужасе отдёргивает конечность, собирается в одну маленькую точку и молится богу. Страшно. Тело ходуном ходит и зубы стучат о зубы. Он сам скорее умрёт от страха, чем его убьют и это почти заставляет нервно улыбнуться. — Тебе нужно отдыхать, — слышится шёпот откуда-то сверху, гаснет пламя. Дыхание замирает, дрожь прекращается. Весь мир, кажется, останавливается, больше ничего не слышно. Ничего не видно. Ко лбу прикасается что-то горячее и темнота.

***

Вокруг всё залито белым светом, он снова утопает в пуху и ладонь кто-то сжимает. Глаза на этот раз приоткрыты, но всё очень мутно и размыто. Кажется, он снова в деревне, но пространство слишком светлое, чтобы это была его комната. Дима пытается моргнуть, повернуть голову, хотя бы шевельнуть пальцем, но ничего не выходит. Рядом какие-то неразборчивые голоса, словно он под водой. Он паникует, потому что ничего не может сделать, сквозь пелену слышится глухой быстрый ритм. Глаза закрываются, погружая в темноту, но он пытается держать их открытыми изо всех сил. Очень хочется спать. На лоб опускается что-то приятно тёплое и перед лицом возникает пятно. Оно приближается, являя размытое лицо человека, и он ясно видит голубые глаза, когда окончательно проваливается в темноту.

3

Дима просыпается, рывком садясь на земле, и чувствует, что что-то не так. Что-то кардинально не так в ощущении себя, в пространстве. Что-то не так. Что-то большое и тёплое в ногах. — Блять! На ногах, ниже колен, пристроил свою морду… пёс? Он поднимает голову, склоняя её набок, и в замешательстве смотрит голубыми глазами, пока Дима в шоке пялится в ответ. — Ты кто, блять?! Ты откуда, блять?! Дима орёт от неожиданности и накатившего страха, отползает подальше и даже умудряется упасть спиной на землю. Поднимается, садясь. Смотрит на пса. Пёс на него как на дурака. — Чё смотришь? Иди отсюда, — он машет рукой, но пёс с места не двигается. Дима понемногу успокаивается. Этот блохастый, вроде, не собирается его загрызть и смелость нехотя просыпается. — Ну чё ты расселся? Еды нет, самому нужна. Иди откуда при- — Дима осекается. — А откуда ты пришёл? В голове всё прекрасно складывается: пёс, возможно, выведет его либо к деревне, либо к любым людям вне посёлков, больно ухоженный для бродячей собаки. — Думаю, мы подружимся, — бормочет он себе под нос. Голубые глаза внимательно следят, пока Дима собирается. Он за ним тоже наблюдает краем глаза, мало ли что. Пёс, кажется, даже не двигается, замер, как и всё в этом лесу. Но вот он моргает. Вот вскакивает на лапы, когда Дима подходит. Он осторожно подставляет руку псу под нос, тот также осторожно её обнюхивает. — Ну что, пёс, откуда пришёл? Где хозяин? Гладить он его не решается, но присаживается на корточки перед ним. Пёс большой, выше колена. Шерсть длинная, почти чёрная, но всё же больше тёмно-коричневая, блестит на свету и уходит в совсем светлый к ногам и морде, уши длинные, забавно шевелятся. Похож на овчарку, но, наверное, обычная дворняга. Он смотрит с опаской псу в глаза. Глаза голубые и внимательно следят за всем, что он делает. Голубые. Как во сне. — Бред какой-то, — бормочет под нос, отводя взгляд. Пёс виляет хвостом, когда Дима машет ему рукой и говорит идти. И они идут вместе. Блохастый чуть впереди, Дима за ним. За те два дня, что он тут, это первое живое существо, которое он встретил. Даже комаров не летает, хотя местность располагает к их существованию. Никого и ничего. Ни ягод, ни грибов, ни водоёмов. Пёс в этом мёртвом лесу выглядит неправильно. Непривычно живым. Может, и он, Дима, тоже умер? Как весь этот лес. Что тогда здесь делает пёс? Проводник в мир мёртвых? Становится не по себе, мурашки пробегают по шее. Бред какой-то, какой мир мёртвых. Просто аномальный лес, вот и всё. — Аномалии, везде аномалии, — говорит Дима, когда снова набирает 112 и понимает вдруг, что заряд на телефоне не уменьшается. Время всё также бежит быстрее, чем можно осознать. Пёс бежит впереди и Дима просто идёт за ним, он всё равно не знает куда идти, так какая разница. Надежда на то, что его выведут хоть куда-то теплится в груди. Пёс гавкает на что-то и Дима вздрагивает, быстрым шагом начиная идти к нему. Куст. Куст малины. В хвойном лесу? — Аномалии. Красные ягоды красиво выделяются на зелёном фоне и пахнет… детством. Он вспоминает, как с друзьями по деревне они лазили через соседские заборы и ели малину, пока их не замечали. А потом очень быстро убегали от хозяев и терпели, когда родители ругались, просили взяться за голову и не позорить их на всю округу. И всё равно делали это снова. Он вспоминает звонкий смех, летний зной, купание в речке. Секреты и обещание дружить всю жизнь. Девочку Машу, первую, в которую по-детски влюбился. И первую драку с другом. — А ведь дружба важнее девчонок, — с улыбкой проговаривает свою же фразу Дима, поглаживая листья малины. Он уже почти там, в детстве, где беззаботно и тепло, где хочется остаться навсегда, когда мокрый нос тыкается в руку, скулит в нетерпении. Дима возвращается в реальность. Внутри отчего-то становится очень тоскливо, неприятно и даже тошно, когда он оглядывается. Что-то скребёт под кожей, что-то важное, что-то, что стоит затолкать поглубже, обломать когти и спокойно вернуться домой. — К чертям это всё. Они уходят от куста. Темнеет.

***

Вчерашнюю схему Дима повторил полностью: натащил себе веток, чтобы сидеть, собрал костёр, собрал ещё веток, разжёг, порадовался, сделал глоток воды. Не отходящий ни на шаг пёс внушает какую-то странную уверенность в том, что всё хорошо, и не даёт тревоге вовсю разыграться. Он всё равно смотрит в темноту, ища взглядом хоть какое-то движение, но ничего не происходит. Глаза слипаются, уютное потрескивание костра усыпляет. Он почти проваливается в сон, когда слышит копошение и шарканье. И открывает глаза в тревоге, когда огонь уже почти погас под псовыми лапами. — Что ты делаешь?! Что ты делаешь, блин?! — Дима орёт на пса и пытается отогнать от потухающего пламени. — Дурак, блин! Меня сожрут тут из-за тебя! Отойди! Пёс гавкает громко и рычит, заставляя вздрогнуть и отойти. Костёр гаснет, темнота обволакивает тело, не видно ни веточки. Он включает фонарик на телефоне, находя светом пса. Тот успокоился и кажется, что угрожающе идёт прямо к нему, Дима пятится, натыкаясь спиной на ствол. — Что тебе нужно? Зачем костёр потушил? Пёс скребёт по земле лапой, Дима сползает к нему. Не судьба ему со светом спать, не судьба. Остаётся надеяться, что блохастый знает, что делает. В белом свете фонаря пёс выглядит жутко, как и остальное пространство, и воображение само рисует самые страшные картинки, когда за соснами кромешная тьма. Дима громко вздыхает. Пёс сидит поодаль и хотелось бы, чтобы он был ближе. Но он всматривается в темноту, куда боится смотреть Дима, и отвлекать его явно не стоит. Дима и сам ощущает чьё-то присутствие, помимо пса, и это ощущение накатывает, заставляет руки дрожать и хотеть зажмурить глаза, залезть под одеяло, как в детстве, чтобы никто тебя не нашёл. Чёртов лес. Чёртов пёс, пугающий ещё больше. Трескает ветка. У пса дёргаются уши. У Димы мороз по коже и он дрожит от страха и поступающего холода. Пёс встаёт на лапы, когда чувствуется первое дуновение. Смотрит на Диму. Дима понимает без слов, что свет нужно убрать. У Димы слёзы на глазах, он боится за себя и за единственное живое рядом существо. Дима медлит, подбирая с земли телефон. Мажет светом по рядом стоящим соснам, выхватывая движение темноты- Пёс рычит, пригибаясь на передних лапах. Дима в панике выключает фонарик, обнимая колени и пряча голову. Сердце снова колотится, отдавая пульсацией во всём теле, того гляди, скоро остановится. Спереди, кажется, что совсем близко, что-то движется в пространстве, что-то хочет подобраться к нему. Ветки хрустят под лапами перемещающегося из стороны в сторону пса. Порывы становятся сильнее, шелестят деревья. Слышится чьё-то утробное дыхание и Диму начинает тошнить от страха. «Пожалуйста, пусть он выживет», — про себя молится Дима, стуча зубами и проглатывая кислый ком. Он не знает, сколько так просидел, слушая рычание и издающую звуки темноту. От холода клонило в сон и он даже не заметил, когда стало тихо. Рядом с ногами возникает тепло и рука сама тянется, зарывается в теплую шерсть. Всё закончилось. Сон накрывает стремительно.

4

Дима просыпается, осознавая, что ему ничего не снилось. Голова лежит на мягком и тёплом, спокойно, будто у мамы под боком. Он открывает глаза. Всё тот же лес. И первый раз, когда он проснулся без тревоги. Он поднимается, потягиваясь. Оборачивается. Пёс, будто и не спал вовсе, смотрит на него ясными глазами и тоже садится. — Спас меня вчера, получается? — голос сипит после сна. Блохастый обращение дёргает ушами, наклоняя голову и Дима улыбается. Вселенная хочет, чтобы он выжил. Вселенная послала ему защитника. Он доедает бутерброд, отдавая половину псу, делает глоток воды и задумывается на секунду: почему ему всё ещё не хочется есть? Людям нужна пища, чтобы были силы, а он уже четвёртый день ест по пол бутерброда и не чувствует голода. Нервы, что ли? — Аномалии, — поправляет сам себя. 112 снова не доступен, время снова спешит, лес снова лес, безжизненный и бессмысленный, как вся его жизнь. Его жизнь? А что за жизнь у него? Пёс активно бежит вперёд, Дима активно идёт за ним в удивлении отмечая, что совсем не помнит, кто он, собственно, такой. Чем занимался? Кого любил? Где живёт, что любит есть? Есть ли у него жена? Дети? Что это за лес такой и почему каждую ночь что-то хочет его убить? Почему он не помнит бо́льшую часть своей жизни? Он правда умер и это какое-нибудь чистилище? Тогда что ему нужно сделать и зачем здесь пёс? — Бред какой-то, — в который раз произносит, спеша за ним. Пространство тошнотворно одинаковое и от окружающих его сосен и елей начинает тошнить. Спасает только мелькающий между стволами пёс, добавляющий хоть какой-то жизни. И шарфы, висящие на ветке удивительно не выделяющейся ничем ели. — Дурацкие какие-то шарфы, — бормочет под нос. И резко останавливается. — Шарфы? Он оборачивается. На ветке действительно висят два красных шарфа. Дима смотрит на них заворожённо: выглядят так знакомо, но в тоже время будто совсем из другого мира, и откуда только взялись? Рядом чвакает влажный мох, пёс встаёт перед ним. Дима смотрит в его голубые глаза. — И что это такое? Сначала ты, потом малина. Теперь вот это вот. Что это вообще? Пёс лишь поскуливает в ответ и садится на землю. Ждёт. Дима тянет руку и стаскивает с ветки шарфы своей любимой футбольной команды. На них большими белыми буквами «футбольный клуб Спартак». Дима усмехается себе под нос: — Они уже давно нормально не играют, но я всё равно за них болею. Он смотрит на второй шарф, точь в точь такой же, но с небольшим коричневым пятном на белом. Садится на корточки, показывая псу: — А это Антоша пиво на себя пролил, так сильно радовался. Антоша. Его лучший друг. Парень, младше на пять лет. Они и познакомились на футболе, вместе орали, потом долго обнимались, да так и ушли вместе с трибун и с тех пор дружат. Дима зарывается носом в мягкую ткань, вдыхая свой любимый парфюм, на глазах проступают слёзы. Он же выберется отсюда, правда? И они с Антошей снова посмотрят футбол, снова- Внутри вновь что-то щёлкает и заполняется тёмным, мрачным ощущением. Чем-то, о чём не хочется думать, чем-то, чего он не помнит и, кажется, не хочет помнить. Не нужно ему это. Пёс скулит, обращая на себя внимание. — Я могу забрать их? — спрашивает Дима, прижимая к себе шарфы как самое ценное, боясь, что тут же забудет всё хорошее, если оставит их здесь. Пёс гавкает и ведёт головой. Дима оборачивается, чтобы ещё раз на них взглянуть, и быстро поворачивается обратно – шарфы, почему-то совсем порванные и пыльные, растворяются во тьме.

***

Ощущать, что за ним кто-то идёт, он начинает ещё при свете дня. Когда они отошли от тех шарфов и темноты, прошли совсем немного, и липкое чувство страха и тревоги поползло по конечностям. Дима оборачивался, пёс тревожно шевелил ушами, но ничего. Ни-че-го. Ни звука, ни тени. Одни долбаные деревья, за которыми явно кто-то прячется, он точно знает. Не может никак объяснить, но точно знает. Собирать ветки и что-то разжигать бессмысленно – пёс снова всё испортит, так что Дима прислоняется к стволу сосны, точно такому же, к какому и прислонялся все эти вечера, и смотрит прямо. Делает глоток воды, что совершенно бессмысленно в этом лесу, бутылка в руке трясётся. Там, в темноте, пока ничего не видно, но кто-то или что-то точно прячется. Затаилось, чтобы ввести в заблуждение, дать почувствовать, что всё хорошо. А потом- Дима водит веткой по земле, ковыряет мох, пока не становится совсем темно, и тогда он включает фонарик на телефоне, облокачивает его о ствол, освещая землю впереди. Пёс лежит рядом. Тихо. Сердце всё равно быстро бьётся в страхе. — Сегодня тоже будешь меня защищать? — спрашивает еле слышно. Голубые глаза открываются, смотрят внимательно в лицо. — Ну что смотришь так? Даже не поговоришь с тобой нормально. Рука зарывается в густую шерсть, поглаживает. Дима ложится рядом с ним, голову упирая в мягкий бок. Становится немного спокойнее и он чувствует, что скоро отключится. Сознание медленно уплывает. И вскакивает в тревоге, когда слышит громкий лай. Снова утробное дыхание из темноты, холодно. Снова обнятые колени и молитвы. Он проваливается в сон, только мельком успевая подумать, что пёс не вернулся.

***

Ему снится красный шарф и Антоша, рассказывающий, что Спартак обязательно выиграет, когда он проснётся. Он ничего не видит ясно, всё снова слишком размыто и звук как из-под толщи воды, но он точно знает, что это Антоша и их шарфы. Он пытается улыбнуться. Не выходит. Ему всё равно тепло и хорошо от того, что он здесь, рядом, громкий как и всегда. — Ты только просыпайся, мы тебя ждём. И Спартак должен победить, пусть только попробует проебать снова. Ух я им задам! — Не беспокойте его сильно, ночь была тяжёлая, — другой, очень мягкий, голос. — Да, да, я только оставлю- Глаза заливает ярким светом.

5

Он снова просыпается на тёплом. Но не ощущает шерсти, будто пёс стал твёрже и больше. Он ощупывает ладонью рядом с головой: шерсть и правда отсутствует. Отсутствует? Пёс? Дима вскакивает, садясь на земле. — Чего, блять?! — восклицает он и закрытые глаза распахиваются, являя на свет голубую, в точности как у пса, радужку. — Привет, — говорит человек напротив и улыбается. — Ты кто, блять? Где пёс? — Пёс? Здесь только я. — Ты убил пса?! — Дима говорит единственно логичное, что приходит в голову, всплескивает руками и поднимается на ноги, отходя на два шага. Затем поднимает ветку и вытягивает перед собой, готовый защищаться. Мужчина следит, наклонив голову, смотрит снизу. Точь в точь как пёс. Глаза точь в точь как у пса. Волосы... цвета как у пса. Если пёс не вернулся, если его эта хрень убила… или он вернулся человеком, или это вообще не пёс? Но почему так похож? — Пёс? — шепчет в неверии. Мужчина встаёт и оказывается выше на целую голову, подходит ближе. Дима угрожающе трясёт палкой. — Я Арсений, — слишком спокойный тон и его выставленная вперёд рука мягко отводит ветку в сторону. — И я совсем не понимаю, о чём вы. — Арсений он. Откуда взялся, Арсений? — грубо спрашивает Дима, будто заделался гопником, снова угрожая веткой. — Я всегда здесь был, — слишком близко. — А вы тут откуда? — Откуда-откуда, оттуда, — замахивается. — Отошёл. — Ладно, ладно, — поднятые в мирном жесте ладони, три шага назад. — Думаю, стоит начать сначала. Я Арсений и я точно не хочу вам как-то навредить. Как вас зовут? Дима думает. С полминуты думает, смотря в голубые глаза. Такие глаза врать не могут, но соврут, точно соврут, если будет нужно. Однако, пса нигде нет, а один он тут точно не выберется. Напротив мирно не двигаются, улыбаются как душевно больному и всё ручкой машут. Дима мученически стонет: придётся довериться. В самом деле, если херня, которая хочет его убить, снова объявится (будто Дима не чувствует затылком, что за ним и так всё время наблюдают), можно скормить ей этого Арсения. Он опускает палку, Арсений опускает руки и легко улыбается. — Дима.

***

Арсений оказывается той ещё занозой. Болтливой до невозможности занозой, это он понимает в первые минуты одностороннего с ним общения. Арсений странно одет, будто из старой русской сказки: бежевая льняная рубаха с голубыми узорами по краям, такие же брюки, на ногах чёрные высокие ботинки. Ну Иван-царевич, не иначе. Странный. И вылез же откуда-то. — А ты тут давно? — Дима кивает. — А видел уже кого-то? — снова кивает. — А цветы тут есть? Ромашки? — кивает, хотя никаких цветов тут и в помине нет. — Здорово! Вот бы найти хоть одну! Я люблю ромашки, ты любишь? Дима рыкает на него, прося заткнуться, и идёт вперёд. Ещё головной боли не хватало от его болтовни. До сих пор непонятно, кто он и как тут оказался, лучше быть на чеку. Шею вдруг неприятно щекочет, сердце заходится в тревоге. Он оборачивается, замечая, что вдалеке – если не присматриваться, то и не заметишь – ели и сосны как-то темнеют. Уже ночь? — Идём-идём, — его берут за локоть, разворачивая. — Что это за херня? Ещё рано для ночи, — Дима руку вырывает, снова всматриваясь вдаль леса. Арсений как-то быстро встаёт перед ним, кладёт руки на плечи и пытается заглянуть в глаза, пока Дима выглядывает из-за его плеча, желая рассмотреть, что там происходит. — Дима, Димочка, пожалуйста, смотри на меня, — он говорит ласково, почти как мама, но строго, так что Дима смотрит на красивое лицо. — Давай просто пойдём вперёд? Ночь не скоро, не волнуйся. Но нужно идти. — Без тебя разберусь, — грубо отвечает Дима и отталкивает его руки. — Как-то вот живой ещё, прикинь. Арсений вздыхает и как-то печально смотрит, прямо как пёс раньше, что извиниться охота. Вот ещё. Дима резко срывается с места и быстрым шагом идёт вперёд, новый знакомый идёт поодаль. Он его обидел, наверное, но плевать. — Ты не слишком вежливый, да? — звучит сзади. — Но я не обижаюсь, не переживай, — Дима хмыкает. — Нам с тобой придётся поладить, потому что я знаю, куда идти. Дима замирает. Что он сказал? Медленно поворачивается, смотря на улыбающегося мужчину. Вопрос, видимо, на лице написан, потому что Арсений, сцепив руки за спиной, а-ля невинная девица, отвечает: — Да, знаю. Не смотри на меня так. Ты – грубиян, не было возможности сказать. Дима хочет заорать и, совсем немного, его побить. Какого чёрта он молчал? Подослала же судьба идиота. — Ты..! Ты, блин..! — Дима слов не находит цензурных, подходит к нему вплотную, всплескивает руками и… выдыхает. — Дружить, значит, хочешь? — Хочу, — лыбу тянет. — И ты, — взмахивает рукой, — знаешь куда идти? Арсений радостно кивает. Дима снова заглядывает ему за плечо: темнота никуда не делась, только медленно сгущается. Этот дебил серьёзно молчал, зная, куда идти? Зная, как далеко идти? Он издевается, что ли? Арсеньево лицо снова перед ним, он его отталкивает рукой. И всё-таки прорывает, он начинает орать: — Веди тогда, хули выпендриваешься?! Нас тут порешают нахуй скоро, а он о дружбе беспокоится! Ты совсем идиот?! Нет, не так. Ты – идиот! Мужчина как-то сникает сразу, смотрит ещё немного на него и идёт вперёд. Точно ли именно Арсений – идиот?

***

Арсений с ним больше не разговаривает до самого вечера и когда они останавливаются у поваленного дерева для ночёвки, даже не смотрит в его сторону. Дима не совсем мудак и, пораскинув мозгами, совсем не дурак (голубоглазый явно знает не больше него), и остыл уже давно, а от Арсения угрозы никакой не исходит, так что он чувствует себя виноватым. Он ещё и ходит щенком побитым… Некрасивое какое-то знакомство вышло. — Костёр разжигать будем? — он подходит к ковыряющему ботинком мох Арсению. Тот мотает головой и отворачивается. Как и ожидалось, что пёс, что этот чудной почему-то сильно против света. Дима не против того, что они против света, лишь бы в живых остаться, хотя со светом оставаться в живых, конечно, приятнее. Но что уж тут. А темнота наверняка приближается и нечто в темноте тоже. Представлять, что будет, когда оно подберётся совсем близко, не хочется. — Ну чего ты? — Дима садится рядом с ним на ствол дерева. — Ну извини. Прости, слышишь? — он не может вспомнить, часто ли извинялся перед кем-то в своей жизни, но, наверное, достаточно, с таким-то характером. Арсений поворачивается к нему и смотрит недоверчиво. — Ты, вроде, неплохой парень. Я просто боялся, вдруг кинешь меня. — Я? Кину? Да я- да я же- — Арсений в возмущени машет руками, — я же тут ради тебя! — Ради меня? — Ну ты же потерялся, а не я! — говорит самую очевидную вещь в этом лесу. Дима улыбается. Он понимает откуда-то, что Арсений ничего о себе не расскажет и надеяться не стоит. И всё равно сейчас, перед покровом ночи, хорошо от того, что он не один, что какая-никакая компания. И, кажется, эта компания знает, что происходит. А ещё голубые глаза красиво выделяются в одинаковом лесу, будто светятся изнутри. Взгляд скользит по тошнотворному мху под ногами… да, голубой, пожалуй, намного лучше. Улыбка резко пропадает с лица, когда Дима замечает за плечом Арсения в траве, немного дальше их упавшего дерева — Шина? Голубоглазый резко поворачивается, а у Димы тревога усиливается, мурашками ползая по шее. Почему-то хочется уйти подальше, но уже почти совсем стемнело. Что-то липкое снова ползёт по позвоночнику вверх, надеясь добраться до головы. — Идём отсюда, — Арсений берёт его за руку, хватает рюкзак с земли, и тянет за собой. — Куда по темноте, дурачина? Шина и шина, пусть лежит, мы её трогать, — он запинается и сжимает арсеньеву ладонь, чтобы не упасть, — не будем и она нас не тронет, ну. Арс! — руку вырывает. — Идём, пожалуйста. Совсем немного, прошу, — Дима еле различает в темноте глаза, умоляюще глядящие на него. Диме и самому хочется уйти, но хрен он ему в этом признается. — Ладно. Фонарик включим и пойдём, суетной, блин. Фонарик включен, руку Арсений всё же берёт в свою, тёплую и такую живую. И это почему-то приятно в этом странном мёртвом лесу. Дима её крепко сжимает своей, сам не зная зачем.

***

Они, действительно, не уходят далеко, темнеет, действительно, стремительно, темнота за спиной, действительно, сгущается. Наступает очередная ночь. Пространство не издаёт ни звука, ничего нигде не шевелится. Пока что. Всё привычно, кроме такого живого Арсения рядом, сейчас наконец-то тихого. Дима сидит на своём несчастном замызганном рюкзаке, зная, что проснётся скорее всего на сырой земле. Арсений стоит рядом и выглядит спокойным, но напряжённая спина и теребящие рубашку пальцы выдают настороженность. — Всё, дальше не побежим? — Не побежим, — отвечает Арсений, взгляда не отводя от темноты впереди. — Что там, а? — устало спрашивает Дима, поднимаясь с земли и подходя к нему. Впереди ничего не видно, только прохладно становится. — Я тут уже пятую ночь, а понять никак не могу. И посмотреть не могу, вырубаюсь, вроде как. — Ничего, Дим, — он отвлекается, переводя взгляд на него. — Ты только фонарь потуши потом и спать ложись. И не бойся ничего, я здесь буду. — А тебе, значит, бояться нечего? Арсений не отвечает, усмехаясь грустно, отворачивается. Ну точно пёс. Только того жалко так не было и привязаться к нему Дима не успел. К этому тоже не успел, но отчего-то его терять не хочется. Болтовнёй веселил, поэтому, наверное. — А ты не умрёшь? Ну, как пёс, — тушуется, опуская голову. — Мне потом к кому-то новому привыкать не хочется. — Не умру. Дима думает, что как-то слишком быстро и спокойно принял правила игры, но, с другой стороны, столько всего уже произошло, что и удивляться нечему. Он хлопает Арсения по плечу и опускается на своё место. Уже и не страшно совсем, когда ветер начинает шатать ветви, холод становится сильнее и страх нарастает. Привычно. Арсений мельком кидает на него взгляд и Дима выключает фонарь, погружая пространство во тьму. Разве свет не должен, наоборот, отгонять всякую нечисть и зло? Или это маскировка, чтобы его труднее было найти? Тогда что за слепое и тупое существо там, если не может обнаружить его без света? Веки опускаются. Пространство прорезает вой. Дима вздрагивает, открывая глаза. Темно. Совсем темно. И холодно. Сердце заходится в тревоге. Он трогает землю, не ощущая под ладонью мох. К горлу подкатывает паника, за спиной нет дерева. Руки хаотично пытаются ухватиться хоть за что-то. Ничего нет. Куда всё пропало? Отовсюду веет холодом, где-то рядом хриплое дыхание. Где Арсений? — Арсений, — шепчет. — Сердцебиение не стабильно, — сквозь туман слышится из пространства. — Два куби- Тело слабеет и последнее, что он чувствует – удар о землю.

6

— Арсений! Дима рывком садится, распахивая глаза, сердце гулко бьётся в груди. Он сглатывает вязкую слюну, руки трясутся. Что вчера было? Он трогает землю – влажный мох на месте, дерево тоже. Привычные сосны, привычная тишина. Нет только — Арс! — зовёт, чувствуя снова панику, когда оглядывается и не находит его. — Неужели… как пёс… В ушах звенит, когда он поднимается на ноги, хватает рюкзак и быстро уходит – нужно выбираться. Его мутит и кажется, что стошнит, но было бы чем. Стоило поверить, что он теперь не один, что у него теперь компаньон и кто-то, кто знает, что тут происходит, знает, как выбраться- Его очередь следующая, да? Ему придётся тоже пасть от лап непонятного существа. Умирать не хочется, а это единственная здесь опция, как оказалось. Гадство. Арсения нет. Он идёт вперёд, не оглядывается, зная, что- — Ты куда? — недоумевают сзади арсеньевым голосом. Дима замирает. Сука. — Ты, блять- — он разворачивается, сталкиваясь с растерянностью на красивом лице. — Блять, — выдыхает в облегчении. Ноги становятся неприятно ватными, он сгибается, опираясь руками о колени. — Я тебе надоел? — склоняет голову набок. Да пусть хоть мозг ему весь вынесет своим присутствием, только не оставляет одного, мать его. Дыхание тяжёлое, на душе полегчало. — Я думал ты- думал ты как пёс, ну… — взмахивает рукой, надеясь, что всё и так понятно. Арсений хмыкает. Потом берёт его под руку, помогая придти в себя. Путь продолжается.

***

— Это что? Цветы? Откуда? Они натыкаются на них, как и на всё остальное до них, случайно и внезапно. Просто посреди леса начинают расти ромашки. Целое ёбаное поле ромашек. Нескончаемое. — Тебе не нравится? — Нравится – глазам есть за что зацепиться. Но, если ты не заметил, здесь ничего не растёт кроме мха и какой-то дурацкой травы. Откуда здесь, блин, ромашки? — Мне нравятся ромашки, — тихо говорит Арсений, присаживаясь на корточки и склоняясь над цветами. И выглядит это так органично, Арсений в своей льняной рубашке и белые цветы, что Дима залипает совсем чуть-чуть. Пока он смотрит на Арса, затылком ощущает, что и за ним всё ещё кто-то наблюдает. Неприятно. Это напоминает, что он всё ещё в очереди в объятия смерти. В животе неприятно крутит от мысли, что они с Арсением могут тут, в этом мёртвом лесу, умереть. Если лес мёртвый, то и они должны быть мертвы, как он. Всё логично. Дима торопит его, беспокойно оглядываясь, пока тот рвёт несколько стебельков и что-то делает, сидя со скрещенными ногами прямо на траве, и явно никуда не собирается. Солнце высоко, никакой темноты, везде одни ели и сосны, даже в самом далеке ничего тёмного. И всё равно тревожно. Это место заставило его постоянно нервничать. На голову внезапно что-то преземляется и рефлекторно хочется стянуть и выбросить неизвестное, но — Красиво! — восклицает Арсений, на котором красуется венок, и рука замирает на полпути к своей голове. У Димы перехватывает дыхание от сочетания голубых глаз, длинных тёмных волос и белых ромашек. Взгляд бегает по лицу: лёгкая небритость, пухлые губы, вздёрнутый нос. Волевой подбородок. Волосы, красиво спадающие на лицо и блестящие в солнечных лучах. Арсений его не бросил. Арсений красивый. — Нравится венок? — Нравится, — отвечает, но совсем не про венок.

***

Ромашки больше никуда не деваются, пронизывая весь лес, мелькают белыми крапинками среди зелени. Даже глаз перестают радовать. А вот чёрный офисный портфель, потрёпанный жизнью, почти незаметен в тёмном лесу, но лежит прямо сбоку по пути, где они проходят, так что не обратить на него внимание оказалось невозможным. Дима недоверчиво к нему подходит, уперев руки в бока. Что-то смутно знакомое, точно не арсеньево. — Что за мрачный офисный аксессуар? М? Арсений, в отличие от него, присаживается, берёт портфель и крутит его, рассматривая. «Дмитрий Позов» на бейджике, привязанном к ручке. Дима садится рядом. — Знакомо? Дмитрий Позов. Дмитрий Темурович Позов. Дмитрий Темурович – так обращались к нему подчинённые в компании, где он руководил отделом. Что это был за отдел? Что за компания? Они вытряхивают из портфеля бумажки: диплом о высшем образовании, приказ о приёме на работу, о повышении, отчётности, жалоба о недобросовестном исполнении обязанностей, заявление по собственному… — Это мои несбывшиеся ожидания о карьере и жизненном предназначении, видимо, — бормочет Позов, раскрывая диплом. Экономист. Не удивительно, что с костром возникли трудности. В руках бумага о повышении до коммерческого директора. И об увольнении в связи с- размыто. Причина размыта, гадство. Что-то не так. Дима пытается вспомнить, но в голову лезут только совещания, подписания договоров, большая зарплата. Много нервных срывов. Отдел, передвигающийся перед ним на цыпочках. «В связи с трудными жизненными обстоятельствами»... мухомор? В самом краю листочка красная шляпка с тонкой ножкой. Совсем незаметный. — Что за обстоятельства, м? — аромат можжевельника совсем рядом, Арсений склоняет голову к его плечу, когда двигается ближе. — Откуда мне знать? — раздражённо дёргает плечом, рассматривая нарисованный гриб. В последние дни постоянное чувство липкости не покидает. Палец проходится по рисунку и он чувствует, что Арсений цепко следит за движением. От гриба веет чем-то затхлым, Дима ощущает это внутри, не понимая, как именно, но ощущает. Ладонь накрывает красную шляпку, скрывая от глаз, он пытается сосредоточиться на прошлом и вспомнить. Что он за человек, если люди боялись? С другой стороны, коммерческий директор – должность, предполагающая большую ответственность и некоторую власть. Но почему он уволился? Конфликт с другим руководством? Его подставили? Или он сам себя подставил? Он не помнит. Что-то точно произошло. Сзади зловеще завывает. Он оборачивается, отмечая, что деревья начинают погружаться в темноту. Ещё ведь не время, почему так рано? Арсений берёт за руку, поднимаясь, и Дима встаёт следом. — Нам пора. Пора, значит, пора. Он оглядывается назад – рюкзак утопает во мху.

***

— Арс. Я не успел всё там рассмотреть. — Тебе и не нужно. Всему своё время. Тепло арсеньевой ладони греет, хотя он совершенно не понимает зачем они держатся за руки, всё равно приятно чувствовать хоть какую-то жизнь. Он рассказывает, что думает, потому что Арсений, кажется, на его стороне, а ему действительно нужно поговорить и получить хоть какие-то ответы. — Я уволился по какой-то причине, но не помню, по какой. Случилось что-то важное, — компаньон не реагирует. — Но что? Ты знаешь, у меня тревога в груди, когда думаю об этом. Вдруг я кого-то убил? И сидел в тюрьме, а потом сбежал, добрался сюда, упал, повредил голову и вот я тут. Арсений молчит, крепче сжимая руку. — Почему я не помню? И тот гриб- Арсений резко останавливается и Дима в него едва не врезается. Руки расцепляет и смотрит в широкую спину. Арс тихий и серьёзный, что сейчас совсем не вяжется с образом мужчины в ромашках. Дима видит, что он что-то обдумывает, но потом трясёт головой, оборачивается с улыбкой. — Дим! Ты точно никого не убил. Фигня наверное какая-нибудь, вот и не помнишь. А может просто устал, должность-то ответственная! Он говорит нарочито весело и Дима устало вздыхает. Вот так, значит. Он не сомневается, что произошло что-то серьёзное, но решает не продолжать. Темнеет. Арсений уходит вперёд.

***

Что-то не так с лесом, замечает Дима, и не потому что стало темно. Стало как-то… ещё более мрачно, что ли, несмотря на вездесущие ромашки. Как-то совсем неспокойно. Он крутится, оглядываясь, пока Арсений спокойно сидит на пне, напевая какую-то мелодию. — Что-то изменилось, — встаёт, наконец, рядом, трогает за плечо. — Не понимаю о чём ты. — Всё ты понимаешь! И всё знаешь! — Не знаю я ничего, — вздыхает печально. — Тучи. Дима смотрит вверх, осматривается ещё раз. Ничего не видно, но мозг рисует ранее увиденное серое небо. И правда, тучи. Тучи? — Какого чёрта? Ромашки? Тучи? — Природа, знаешь, — невинно улыбается. Диме его прибить хочется, да больно красивый, чтобы умирать. И нужный. Так что он пинает мох, вскидывая руки к небу. — Господи, если ты есть, пошли мне кого-нибудь более разговорчивого. Арсений смеётся и Дима оборачивается, теряясь в чувствах. — Я, вроде, не слишком тебе нравлюсь, когда разговариваю, — весело поясняет. — А ты больше дельного говори, а не просто так болтай. — Простые разговоры тоже важны. Дима знает, что важны. «Какой же ты твердолобый и бесчувственный», — зло звучит женский голос в голове. Он правда такой? — Ложись, Дим. Снова ничего не видно. Только маленькое освещаемое фонариком пространство. Может и нет там ничего больше, в темноте. Дима десять шагов вперёд делает, чувствует холод и угрозу, и Арсений хватает его за руку, не давая ступать дальше. — Не стоит, — шепчет, наклоняясь над ухом. — Почему? — тоже шёпотом. — Не стоит, — повторяет. Дима сдаётся, поворачивается, смотря в почти неразличимые в темноте глаза. Тьма касается пяток и он это ощущает сильным покалыванием и давящим на грудь чувством, таким, что вдохнуть тяжело. Он отдёргивает ногу, влетая в панике в Арсения, хватается за его плечи. Его мягко уводят к свету, садят на землю и гладят по голове, пока он часто дышит и успокаивает сердце. Дрожь прошибает тело, когда сзади Арсения раздаётся клацанье зубов. Он вцепляется в его руку, не желая отпускать. — Я буду здесь завтра, — обещает Арсений прежде, чем касается его лба ладонью, и Дима уже привычно проваливается в сон.

***

Запах кожи и сигарет, привычный руль под руками и нога плавно жмёт педаль газа. Он едет по междугородней трассе, смотря в зеркало заднего вида. Сзади никого нет, но взгляд цепляется за болтающийся картонный мухомор. Вонючка? Обычный российский пейзаж с полями и лесами разбавляет краем глаза замеченный крест и большой венок – кого-то сбили. Или авария, унёсшая несколько жизней. Думать об этом не хочется и взгляд возвращается к красной шапке: что-то очень знакомое, что-то, от чего пахнет землёй. Салон окутывает запах леса и мха. Сбоку проносится чёрный внедорожник, за ним, совсем вдалеке – красная легковая. Солнце почему-то стремительно садится, становится совсем темно и фары не включаются, а машина едет всё быстрее. Пальцы тревожно жмут на кнопки, надеясь включить хоть что-то. Не работает. Тормозить, нужно тормозить. Педаль не реагирует, вжатая в пол. Дима паникует, совсем ничего не видя. Громкий звук удара. — Останься со мной, — еле слышный знакомый голос, — пожалуйста.

7

Когда Дима приходит в себя, тело чем-то сковывает и по щекам скользит тепло. Он вырывается, отпихиваясь, и не сразу понимает, что плачет. Падает на пятую точку, открывая глаза. — Ничего, всё хорошо, — шепчет улыбающийся Арсений, ладони вперёд выставляя. — Я же говорил, что буду здесь. Вот, я здесь. А ты очень рад меня видеть, да? Морок сна рассеивается, слёзы размашисто вытираются рукой. Он попал в аварию? Дима шумно втягивает носом воздух и переводит взгляд на Арсения. Если он умер, если правда умер, он действительно рад видеть здесь Арса. Рад, что тот жив и всё ещё может составить ему компанию в мире мёртвых. У него на слишком живом лице россыпь веснушек и солнце наверняка его любит. Не может не любить. Вокруг серый туман и ни лучика. — Солнца не будет больше, да? — спрашивает Дима, устремляя взгляд в серое небо, и промаргивается. — Как знать, — пожимает плечами спутник.

***

Позов знает, что они что-то найдут и это не даёт покоя. В лесу стало темнее из-за пасмурного неба и разглядеть что-то на земле оказывается труднее. Он всматривается в кустарники, внимательно осматривает всё пространство, куда дотянутся глаза. Что-то точно должно быть. — Ты слишком напряжённый! — Арсений орёт в ухо, роняя руки ему на плечи, и заставляет вздрогнуть. — Ничего подобного. Кто-то же должен быть внимательным, — Арс обходит его, вставая на пути и приходится остановиться. — Ты быть внимательным не можешь, значит, мне придётся. — Какой серьёзный. Арсеньевы руки внезапно сцепляются за спиной, а сам он подходит ближе. Позову как-то слишком быстро пришлось привыкнуть к тому, что Арсу нравится тактильность, так что он даже не удивляется. В прошлой жизни он, наверное, оттолкнул бы наглого мужчину и даже врезал бы ему как следует, но сейчас… это отвлекает и ему интересно, что будет дальше. — Чем внимательнее смотришь – тем меньше замечаешь, — говорит уже совсем близко к лицу. Дима, если честно, его не понимает, но на всякий случай готовится к тому, что его могут поцеловать, а он даже не будет против. Если он умер, у него карт-бланш на целование симпатичных людей, точка. — Держи, — шепчет, отодвигаясь, Арсений. Он протягивает руку и даёт ему.. ромашки? Издевается, что ли? Позов вымученно стонет, принимая маленький букет. — И что мне с ними делать? Арс пожимает плечами, загадочно улыбаясь, и уходит вперёд. Дима смотрит на цветы в руке, смотрит вслед Арсению, благодарит за короткую передышку от перманентной тревоги, которая была хороша и приятна в его компании. Потом смотрит назад, туда, где сгущается тьма, затем снова на удаляющегося Арсения и в груди зудит. Он спешит за ним.

***

Несмотря на Арсения, поющего песни и отвлекающего от созерцания сосен своими плавными движениями, они всё же не проходят мимо. Мимо могилы. Покрытой ромашками и сильно заросшей травой. Каменный крест, треснутый в некоторых местах, возвышается над землёй и фотография на нём совсем размыта. Чуть ниже годы жизни, отдалённо знакомые, и лаконичная избитая надпись: «любимый муж и отец». Дима тупо стоит, уставившись в фотографию на надгробии, и не может собраться с мыслями. — Кто это? — тихо спрашивает Арсений, наклоняясь над плечом, помогая сосредоточиться. — Мой- мой отец, — вырывается само и фотография обретает чёткость. «Позов Темур Юрьевич» гласят выбитые на камне буквы. — Инфаркт. Арсеньевы руки ползут по бокам, сцепляясь на животе, и Дима подаётся назад, упираясь в него. Он чувствует как Арсений глубоко дышит и старается дышать вместе с ним, когда вспоминает. Вспоминает, как позвонила мама, захлёбываясь слезами. Как он вылетел из кабинета, ничего не объяснив, и уехал в больницу, где на стуле около реанимации сидела, вытирая слёзы платком, мама. Холодные слова «Мы сделали всё возможное» и объяснения того, что произошло, которые уже никто не слушал. Цепляющаяся за него мама и самые страшные в его жизни рыдания. Он, крепко её обнимающий в неверии и шоке. Дима всхлипывает, теснее прижимаясь к Арсению, снова смахивает с щёк слёзы, вытирает нос. Смотрит на могилу и чувствует… грусть. Удивляется сам себе, что не катается в истерике по земле, а просто спокойно принимает. Могилу бы прибрать. Да и цветы пригодились, а он их выкинуть хотел. Уголки губ дрожат в улыбке. Дима замечает, что тело потряхивает, не так уж и спокойно, значит. — Я из-за него уволился, наверное, да? — голос дрожит и он ничего не может с этим сделать. — Не смог работать из-за смерти отца. Арсений гладит по животу, прислоняется щекой к голове и- — В жизни важны только поступки. Слова – это слова, они ничего не значат без дела. А вот то, что ты делаешь, – определяет тебя как человека, понимаешь? — втолковывал отец, сидя на стульчике на берегу. — Вот смотри. Я сказал, что едем на рыбалку и мы едем. Что это значит? — Что ты хороший человек? — Дима смотрит большими глазами, не совсем понимая, о чём он. — Что я держу слово, — большая ладонь приземляется на голову, ерошит волосы. — Это значит, я честный и ответственный. С такими можно иметь дело. И ты тоже должен таким быть. Если что-то пообещал – нужно это обещание сдержать. Отец всегда ездил с ним на рыбалку и часто рассказывал то, что считает важным, учил защищаться и быть справедливым. Заботился по-своему, целовал маму, хихикал с ней на кухне. Они с мамой всю жизнь вместе прожили и Дима, кажется, равнялся на них. Отец говорил, что Дима порядочный человек, хотя это было не совсем так и они часто спорили в последнее время, но всё также ездили вместе на рыбалку. И если сначала Дима просто наблюдал и пытался по-детски неуклюже закинуть удочку, то с возрастом стал и сам любить это. А потом помогал и отцу, когда он уже не был так ловок, чтобы вовремя подоспеть к удочке. — Что, отец, совсем сдаёшь? Не слышишь, что звенит? По щекам текут слёзы и Дима уже не пытается их остановить. Сжимает арсеньево запястье, не ощущая под собой землю. Арсений держит его, пока он не приходит в себя. Становится легче. От того, что узнал о себе важное, что вспомнил об отце и о том, что тот прожил хорошую и счастливую жизнь вместе с ними. Дима улыбается мокрыми губами и оповещает, что в норме. Арсений неуверенно его отпускает и наблюдает за тем, как Дима проводит ладонью по надгробию и просит прощения, говорит, что у него всё хорошо. Затем опускается и начинает рвать траву. Арсений зачем-то ему помогает. Когда могила в более-менее приемлемом виде, а Дима всё ещё машинально гребёт руками уже обычную землю, тёплые ладони, такие же грязные, его останавливают. Им негде вымыть руки, так что они используют последнюю воду из забытой в рюкзаке бутылки. — Так лучше. — Да. Дима кладёт на расчищенную могилу ромашки, подаренные Арсением. Он оборачивается в последний раз и улыбается, будто отец может его видеть. Путь продолжается.

***

В конце-концов, когда они приходят к очередному стволу на очередную ночлежку и ещё достаточно светло, Дима встаёт на колени, складывает руки в молитвенном жесте и пытается молиться. За себя, за отца и за того парня. Небольшая буря эмоций, случившаяся у могилы, принесла какое-то успокоение и Дима всё пытается осознать, что ничего не изменилось, что воспоминания будто и были всё время на месте. Просто теперь они есть и… и всё. Он снова вспоминает надгробие с крестом и ему кажется пространство намекает, что он умер, и если ему нужно придти к богу, чтобы отсюда выбраться, что ж. Он закрывает глаза и шёпотом начинает единственное крутящееся в голове: — Отче наш, иже еси- — Что ты делаешь? Арсений возникает перед ним совершенно внезапно. Он думал, что отошёл достаточно, чтобы ему не мешали. — Молюсь. — Зачем? — Затем. Уйди, не мешай, — он продолжает, осознавая, что не знает молитвы. — Отче наш иже еси на небеси… на небеси светится.. он светится? Нет, не он.. Имя? Точно, имя… Да светится на небеси имя твоё- да в царствии твоём- Дима слышит, как Арсений усмехается, и открывает глаза. Он смеётся. Нет, он сдерживает хохот, прикрывая рот рукой. Вот же ж! И это после всего, что было не так давно? — Вот зараза! Чё ржёшь?! — Ты просто- ты- — Арсений не может собраться, сгибается пополам. С колен приходится подняться. Этот идиот голубоглазый весь настрой сбил. Он ждёт, сложив руки на груди, когда спутник отсмеётся. — Господи, — отдышавшись, — ты просто нечто. Ты бы себя видел со стороны, весь такой серьёзный, пытаешься молитву вспомнить! Светится имя в царствии! Дима смотрит на него, вытирающего влажные глаза, и отчего-то тоже хочется смеяться – чувства переполняют грудь, распирают, желая найти выход. В самом деле? По лицу ползёт улыбка и первый смешок срывается с губ. Они пересекаются взглядами и арсеньева искра веселья передаётся и Диме. Смеяться с Арсением, хлопая его по груди и принимая весёлый поцелуй в щёку вместе с извинением, оказывается слишком легко и беззаботно. Помнить об отце тоже.

***

Фонарь в этот раз направлен на них, сидящих рядом. Арсений головой лежит у него на плече и щекочет лицо волосами. Дима фыркает. — Думаю я всё же умер, а ты прервал мою молитву. Теперь мы никогда не выберемся. Арсений посмеивается и Позов знает, что он неотрывно глядит во тьму. — Что происходит, когда я засыпаю? — пробудет снова. — Совсем ничего, — легко отвечает Арсений, елозя щекой по плечу. Дима хмыкает и привычная тревога скручивает внутренности. Вот бы знать, на что именно такая реакция. Он даже не знает, чего боится, не знает, почему на периферии всегда маячит страх, хотя в лесу ничего не происходит при свете дня. Тьма, конечно, преследует их, но подбирается близко только ночью. Почему только ночью? Что там, в темноте..? — Не думай об этом, — отвечает на его мысли Арс, вставая. — Лучше не думай и спи. На скрытом тенью лице глаза совсем не видны – две чёрные точки – и выглядит это совсем зловеще, Дима отводит взгляд. — Спеть тебе колыбельную? — как будто у них есть время на подобное. Дима кривится и ощущает необратимо надвигающийся на него сон, первая прохлада касается тела. Он видит, как Арсений шагает в темноту, прежде чем окончательно закрыть глаза. «Будь осторожен, пожалуйста», — просит про себя, засыпая. Ему снится отец.

8

Арсений рядом. Дима открывает глаза и видит над собой его лицо. Он лежит у Арса на коленях и длинные пальцы невесомо гладят его по плечу. Задумчивый и такой красивый. Дима перехватывает руку, ненадолго сжимая, и отпускает. Арсений переводит на него взгляд, улыбается. — Готов идти дальше? Телу хочется ещё немного полежать и чтобы Арсений никуда его не торопил. Так что Дима лежит так какое-то время, пока мучительный вздох не срывается с губ и он не садится, кряхтя, опираясь плечом о плечо. С мыслью о том, что нужно идти и снова смотреть на одинаковый лес приходит усталость и раздражение. Вся эта херня с лесом уже порядком подзадолбала, все эти штуки, пытающиеся вернуть ему память, темнота, готовая его сожрать. Почему нельзя просто дать ему умереть? Хочется остаться здесь. Сгнить под этой сосной, но никуда не идти больше. — Давай не пойдём никуда, — предлагает. Арсений грустно улыбается и переплетает пальцы с димиными. Он ничего не говорит, Дима и так знает ответ. Молчаливая поддержка греет душу. На небе снова нет солнца, а облака стали темнее, чем вчера. Нужно идти.

***

Они достаточно бодро шагают вперёд и Дима достаточно хорошо игнорирует внутреннюю тревогу; Арсений достаточно молодец в том, чтобы украшать собой пространство; сосны… хороши в своей одинаковости. Позов всё равно нервничает, потому что не знает, что ещё ему нужно вспомнить. Вдруг он кого-то убил? Или вдруг его мама тоже умерла? Смирился ли он с её смертью, как со смертью отца? Он наверняка был в раздрае, наверняка долго её оплакивал. Оплакивает ли его кто-то? Оставил ли сам Дима после себя хоть что-то, кроме своих рабочих проектов? В груди расползается неприятное чувство. — Дима, — вкрадчиво звучит на ухо и тело вздрагивает от неожиданности. Арс его доведёт когда-нибудь своими внезапными появлениями, — о чём думаешь? — Думаю, вспоминает ли меня кто-то после смерти, оставил ли я хоть что-то, — не раздумывая отвечает. Они с Арсением уже достаточно долго здесь, чтобы можно было ничего не скрывать. — Это важно? Арсений приобнимает, прижимая к себе, и идти так не слишком удобно, зато тепло. Арсений удивительно тёплый. Теплее даже, чем он сам. — Знаешь, отец всегда говорил, что я – это тот, кто будет жить после него. Будет помнить. Своеобразное продолжение его собственной жизни. Думаю, мне это передалось тоже. — А какой ты.. хотел бы оставить след? — осторожничает почему-то, запинаясь в словах. — Не знаю. Или не помню, — Дима задумывается и единственный вариант приходит ему в голову. Отчего-то совсем нехорошо становится и он сам приобнимает Арса за талию. — Ребёнок, может. Арсений останавливается. Молчит. Внутренняя дрожь отходит на второй план, когда он следит за взглядом спутника и натыкается на торчащую из земли бутылку. — Бутылка, — констатирует Позов. — Да, — выдыхает Арсений. И они подходят к ней в тишине. Дима вертит её в руках, не понимая, к чему она тут. На стекле красивая этикетка Jack Daniel’s – его любимый виски. Откуда-то веет затхлым. — Вспомнил что-то? — Арсений, как обычно, рядом. — Нет? Я просто любил пить это. — Ты алкоголик? — Возможно. Не могу сказать. Хрень бесполезная, — Дима кладёт её обратно и тянет Арсения дальше. Дима не знает, что за чёрт происходит, когда они натыкаются на ещё одну бутылку, затем ещё, пока не становится понятно, что всё пространство усыпано бутылками. Пачки сигарет начинают появляться чуть позже и лес теперь кажется совсем грязным. Под стать ему. Грязный. — Ты ещё и курильщик. Что дальше, наркотики? — Арсений явно шутит, но Диме не по себе от мысли, что они могут увидеть дальше. А дальше… Всё становится слишком... слишком. Кровь на листьях кустарников сбивает с толку и пугает похлеще могилы и усыпанного бутылками леса вместе взятыми. — Что за хрень? И даже Арсений становится очень тихим и жмётся поближе к нему, цепляясь пальцами за рукав ветровки. Дима надеется, что эти долбаные капли крови исчезнут, потому что трясти его начинает всем телом. Нужно повернуть назад, но Арсений мягко направляет, не давая остановиться. — Мне страшно, — признаётся Позов, чтобы хотя бы замедлиться. — Мне тоже. Назад нельзя. Дима берёт его за руку, переплетая пальцы, и Арсений крепко сжимает свои. В воздухе удушающе пахнет железом и, почему-то, резиной. У него внутри всё замирает от плохого предчувствия. Дима не хочет знать, что там дальше. Дима согласен остаться где-нибудь на солнечной поляне рядом с могилой отца, лишь бы не идти вперёд. Они делают ещё несколько шагов и он останавливается, пробегая взглядом по заляпанному красным мху. Острое желание спрятаться накрывает с головой. — Арс, мне не нравится, — он говорит это и садится на корточки, не выпуская руку, прячет голову, закрывает глаза. — Давай назад, а? Пожалуйста. Туда, где солнце было, и плевать на эту хрень в темноте. Пожалуйста, я не хочу, — шепчет заведённо, чувствуя в груди сильную пульсацию, расползающуюся по всему телу. Арсений присаживается напротив. — Дим, — тихо спрашивает и Дима мотает головой, не желая слушать очередное «надо идти», — ты что-нибудь вспомнил? — Я не хочу. И это правда. Кровь? Резина? Что-то точно связано с аварией и Дима не хочет знать, что именно. К горлу подкатывает дикий ужас, когда он просто думает об этом. — Дыши, — твёрдый голос, рука на плече, — мы идём дальше. Арсений против воли помогает подняться, ноги ватные и в голове туман. Он хватается за него и нехотя волочится дальше. Идёт почти вслепую, уперев взгляд в землю под собой, полагаясь только на Арса, но аромат железа дурманит голову, заставляя представлять окружение во всей красе. Внезапное красное пятно под ногами, в которое Дима наступает, заставляет попятиться в панике и только Арс удерживает его на ногах, подхватывая за подмышки. — Держись, скоро станет легче, — сбивчиво звучит сверху. Дима почему-то знает, что легче не станет. Его не отпускает, когда они уже не могут идти дальше. Не отпускает, никак, всего трясёт, в висках стучит и запах железа всё витает в воздухе. И хотя они прошли достаточно далеко, следы крови всё равно перед глазами, как и бутылки с пачками сигарет. Глаза выхватывают одну из и он хватает Арсения за руку, не отпуская от себя, и тот садится рядом. Дима кладёт голову ему на колени и сразу же чувствует тёплую ладонь на лбу. — Отдыхай, — шепчет Арсений. А затем, пока Дима умоляет тьму забрать его и всё не отпускает арсеньеву вторую руку, пока надвигается нечто и холод незаметно подкрадывается к ним, Арс начинает тихо напевать: — Расслабься и засни скорей, Забывшись в свете фонарей. Расчистив свой путь ото зла, Свободен ты и цель ясна. Волнение твоё прошло, Теперь всё будет хорошо. Не бойся, я ведь буду рядом И успокою своим взглядом. Даже во сне, в котором над головой проносятся яркие белые пятна, он чувствует запах железа и резины.

9

Просыпаться уже в страхе отвратительно до тошноты и лишь тёплый Арсений, сидящий чуть поодаль, скрашивает существование. Дима пробегает по нему взглядом, когда садится: крошечные пятна крови на рубашке и штанах, совсем немного на щеке, но выглядит всё равно слишком пугающе. Хочется всё стереть, отмотать время назад и оказаться снова с венком ромашек на голове, смеяться вместе над чепухой, держаться за руки, просыпаться в тепле рядом. Арсений замечает наконец, что он проснулся, и улыбается натянуто. — Извини за такой вид, — разводит руками в стороны, — ночка та ещё. — Что происходит? — в который раз спрашивает шёпотом Дима, закрывая ладонями лицо. — Нужно- — Не говори мне, что нужно идти! — Позов, разозлившись вдруг, с вызовом смотрит ему в глаза. — Нахуй это. Я никуда не пойду. Либо назад, либо никуда. Арсений виновато опускает голову. Дима вздыхает, сдерживая внутреннюю дрожь от никуда не испарившегося запаха, и подходит к нему. В конце-концов, он не виноват, что ничего не может сделать. Дима не знает, что будет, если они повернут назад, если он не заснёт, если тьма до него доберётся и вряд ли Арсений понимает больше него: ему также было не по себе вчера. Он подходит к нему, садится на корточки и облизывает кончик пальца. Замирает на мгновение, подавляя приступ тошноты от вида красного на веснушчатой щеке. Арсений непонимающе смотрит, когда он оттирает с его кожи кровь. — Прости, — говорит Дима, напоследок проводя ладонью по небритой щеке. — Ты мог бы идти один, — звучит совсем тихо. Дима думает об этом несколько секунд: и правда, ни разу в голову не пришло идти одному. С тех пор как появился пёс, он и не думал, что будет один. И непонятно, куда он делся, но Позов подозревает, что Арсений – это он и есть. В конце-концов, ещё тогда он к нему привязался и в мыслях не было снова остаться без вездесущих голубых глаз. И даже говоря, что никуда не пойдёт, он имеет ввиду их обоих – они останутся на месте или пойдут назад. Вместе. Продолжать путь одному – это чересчур. — Дурак? — Арсений поднимает голову и Дима наклоняется к нему, сталкиваясь с ним лбами. — И в мыслях не было. Арсений закрывает глаза и Дима видит в этом что-то совсем нежное, подрагивающее на кончиках его ресниц. И хотя ситуация не располагает, внутри всё скручивает ужасом от того, что вчера было, а в воздухе стоит тошнотворный запах, он целует его в кончик носа. И сам себя ругает за это. — Идём, — поднимается, разминая затёкшие ноги, складывает руки на груди. Если нельзя избежать того, чего хотелось бы избежать, что ж. Дима, нервничая, оглядывает лес, натыкается то и дело на кровь и пустые бутылки, пачки; красные брызги на белых ромашках вызывают приступ тошноты. Он снова кидает взгляд на Арса, сидящего, скрестив ноги, и задумчиво смотрящего вдаль. Желания куда-то двигаться не появляется, но, возможно, они смогут уйти достаточно далеко от всего этого.. возможно, хотя бы запах станет слабее. Он делает шаг вперёд. — Я тебя не оставлю, — ловит его руку Арсений. Дима считывает не произнесённое «до конца».

***

Дима знает, что они уже близко к финалу, какому бы то ни было. Что ещё его может ждать после тех кошмарных пятен крови везде? Их становится меньше, но они не исчезают совсем. Запах же, наоборот, почти уходит и становится немного легче. Арсений немного веселеет, вышагивая по мху, а у Позова чувство, что за ним кто-то следит. Нет, у него здесь постоянная паранойя, но сейчас какая-то… особенная. Особенно осязаемая. Он уже с ума сходит, всё время крутясь туда-сюда и пытаясь уловить малейшее движение. — Арс, — они останавливаются, — здесь кто-то есть. Арсений голову склоняет к плечу, затем, немного так постояв, оборачивается вокруг, рассматривая окружающее пространство. Дима знает, что он ничего не видит. Дима и сам не видит, но собственным затылком чувствует присутствие кого-то ещё. И это совсем не приносит радости. — Я никого не вижу. Ещё рано. — Я не об этом. Кто-то есть, кто-то как- как я и ты, понимаешь? Арсений кивает и они больше не говорят, внимательно прислушиваясь к окружению, и почти сразу начинают замечать, что кто-то действительно есть среди сосен. Между стволами то и дело мелькает белая тень. — Дим, я думаю нужно… позвать? — Позвать? Серьёзно? — Да. Дима зовёт. Кричит, как дурак: «Эй, ты, там! Выходи!» — и ничего не происходит. Он смотрит на Арсения, ожидая ответов. Тот смотрит ему за спину. У Димы мурашки по шее и он оборачивается, не в силах вынести это ощущение. Женщина в белом порванном платье смотрит на него с осуждением. Первое, что думает Дима о ней – красивая. Острый подбородок, пухлые розовые губы, длинные накрашенные ресницы, тушь с которых стекает чёрным по щекам. Длинные волосы собраны в косу, на шее висят два ржавых кольца. — Ты- — он запинается, когда женщина резко подходит к нему и замахивается. Следующее, что он чувствует, это резкую боль в щеке. — Ненавижу тебя! — кричит она высоким голосом. Арсений стоит поодаль и это, вообще-то, немного обидно. Пока он, вдруг, не вспоминает, глядя в её карие глаза. Катя. Его жена. Его кислород. Его самая большая любовь. Ненавидит… его? — Катя? — Я тебя ненавижу! Надеюсь, ты сдохнешь! Дима поражается такой злости и совсем ничего не понимает. Тревога, никак его не отпускающая, снова усиливается. — Я не понимаю- — Ты не понимаешь?! Ты..! — она вдруг падает на колени. — Ты..! В голове целое море общих воспоминаний, но чего-то не хватает всё равно. Катя плачет, закрывая лицо руками. Что происходит? В висках стучит и на лбу выступает холодный пот. Что он забыл? Дима присаживается с ней рядом на корточки, пытается взять за руки, но она отталкивает. — Катя, я- я правда не помню, — слабо говорит он, роняя руки вдоль тела. Его любимая сгибается попопам, касаясь головой земли, и сжимает руки в кулаки, загребая землю и мох пальцами. Воет, как раненый зверь. У Димы ужас от такого вида, но он ничего не может сделать, не может вспомнить. — Кать- — Пошёл ты! — резко вскидывает голову. — То, что ты сделал- ты- Ненавижу тебя. Она встаёт также резко, он поднимается на ватных ногах следом и не успевает среагировать, когда его сильно толкают. Дима ударяется спиной, тут же приподнимаясь на локтях. Арсений не подходит. Катя смотрит сверху с отвращением, плюёт на землю около его ног и быстро уходит. Чем он заслужил это? Глаза режет от подступающих слёз, в голове диссонанс от того, что он видит и того, что он помнит. — Арс, я не помню, — плачет, не пытаясь вытирать слёзы, — мне нужно вспомнить. — Ты вспомнишь, — он, наконец, присаживается рядом, и Дима прислоняется к нему, ища поддержки. — Что я сделал? — шепчет, опустив голову. Арсений кладёт руку на плечо. — Арс, что я сделал? Позов чувствует, что сейчас взорвётся от переполняющих его эмоций. Долбаный лес, долбаная тревога, ненавидящая его Катя, Арсений, никаким образом не помогающий. На кой хрен он вообще здесь нужен, если не может его отсюда вывести?! Дима отталкивает его от себя, рывком вставая. Голова немного кружится, щёки стянуло от солёных слёз, он покачивается на месте. — Что я сделал?! — зло кричит на сидящего на земле Арса, требуя ответа. — Что?! Арсений отворачивается, закусывая губу, подрагивающими пальцами водит по траве. И выглядит как побитый щенок, чем злит ещё больше. Дима сильно пинает стоящий рядом пень, шипит и радуется отвлекающей его боли. Пошёл он. Ничего он не знает, конечно. Сжимает и разжимает кулаки. Выдыхает. — Пошли, — грубо кидает Арсу и идёт вперёд, не оборачиваясь.

***

Из головы никак не идёт Катя, кричащая на него. Выглядящая такой разбитой и сломленной, какой Дима её никогда не видел. Или видел? Неужели он ей изменил? Что он мог сделать, чтобы желать ему смерти? Что если… Арсений здесь не просто так и он изменил ей с ним, а Катя узнала? Что за бред. Он бы вспомнил, как только на Арса взглянул. Арсений очень тихий, ни звука не издаёт. Идёт где-то сзади и, наверное, выглядит очень грустным. Дима не знает – так и не обернулся. Возможно, он не прав. Нет. Он точно не прав, когда орал на Арсения. Собственная беспомощность вывела его из себя, а Арс в итоге… — Арс, — он оборачивается и замирает. — Арсений? Позов оглядывается, сердце пропускает удар. Арсения нигде не видно. Он зовёт его ещё два раза, но тот всё не появляется. Ушёл? «Я тебя не оставлю» — Блять, — выругивается. — Прости! Слышишь? — он кричит изо всех сил, хотя уверен, что спутник где-то прячется за деревьями. — Я сволочь, я не прав! Прости меня! Не бросай меня здесь, пожалуйста, — к концу выходит совсем тихо, он закрывает лицо руками. Никого не появляется. Ни шороха, ни смешка. Дима влажно вздыхает, хлюпая носом, но сдерживает себя и не плачет. Снова тихо, как в самом начале, снова одни ели и сосны, скользкий мох, камни и острая трава. Ни звука, ни движения, ни ромашек, ничего. Даже чувства притупились, помогая идти дальше, не переживая о собственной жизни. Он снова один.

***

Дима бредёт по долбаному лесу уже по самой темноте. В этот раз никакой ночёвки, никто его не остановит, он будет идти, пока не упадёт. Нахуй всё. Что случилось с его счастливой жизнью? Почему он выпивал, почему было столько крови? Что с ним произошло и почему ему не дают просто выбраться отсюда? Ему уготовлен ад? Пожалуйста, всё лучше, чем бродить среди одинаковых сосен. Становится совсем темно и он включает фонарик, освещая землю под ногами. Это нечестно. Совсем нечестно, что ему приходится через это всё проходить. Без Арсения. Даже если он дурак, который его обидел, это нечестно и это злит. И отвлекает от фонового страха, вот спасибо, конечно. Дима идёт вперёд только из-за своего упрямства и надежды на то, что как обычно появится Арсений и скажет идти спать. А потом он проснётся утром и голубые глаза будут с нежностью смотреть на него. Дима вздыхает. Он всё ещё светит вниз, чтобы не споткнуться, задумчиво рассматривает корни сосен, камни, мох, стараясь игнорировать желание повернуться и посмотреть в темноту, которая следует за ним. Он уже чувствует холодок, пробегающий по телу. Близко. Внезапно что-то врезается ему в плечо и падает рядом. Дима вскрикивает, делает шаг назад, хаотично водит фонариком по земле, пока не натыкается на игрушку. Он подбирает её, осматривая: серая шерсть, оранжевые глаза. Плюшевый пёс породы хаски смотрит на него, высунув язык. Он отбрасывает его от себя в каком-то ужасе, упирается руками в колени, сгибаясь. Тошнит. Он не знает почему, но чувствует что-то плохое. Что-то, чего никогда не хочет знать. Он вытирает пот со лба. И идёт дальше, старательно игнорируя валяющуюся где-то игрушку.

***

Когда он замечает куст малины, который видел ещё тогда, с псом, то думает, что ничего страшного, аномалии. Но затем в глаза бросаются красные шарфы. Вспомним всё, значит? Немного пройдя, он видит могилу отца, затем офисный портфель, висящее на ветке заявление с мухомором в углу. Он не хочет двигаться дальше, потому что знает, что будет много крови. И нехотя переставляет ноги, игнорируя в себе способность бояться. Бутылки, сигареты... кровь. Много красного, удушающий аромат железа и резины, шина, ещё одна. Рваное белое платье, висящее на ветке. И, венцом в этом безумии, игрушечный серый пёс, сидящий на пне. — Какого чёрта? Почему я? — вымученно стонет Дима, стараясь забыть всё, что увидел. Забыть не выходит, он оглядывается назад, освещая шину, кровь, бутылки, катино платье где-то вдалеке – он точно кого-то- игрушка. Игрушка. — Значит- значит, у меня есть ребёнок? — наконец произносит вслух. — Ну и что? Причём здесь он? Кого я уби- — Дима в удивлении затыкается. Брови ползут вверх, на лице проступает понимание, смешанное с ужасом. Огромный слой чего-то липкого, чего-то тёмного, накрывает его с головой, заставляя сложиться пополам. Его рвёт на землю, он кашляет, задыхаясь. Он что- — Папочка! — кричат из темноты детским голосом. — Папа! Дима вытирает рот, хватает игрушку и бежит на голос. Во рту кисло, сердце бешено бьётся и ноги заплетаются, но каким-то чудом ему удаётся двигаться вперёд и не падать. И в голове то и дело проскакивает желание того, чтобы Арсений был здесь, с ним. Чтобы его рука у Димы на плече, чтобы мягкий голос «всё будет хорошо», чтобы голубые глаза твёрдо давали понять, что он рядом. Но Арсения нет, как нет и понимания, куда именно он бежит. Становится холоднее. Он тормозит прямо перед большой лужей крови. Оглядывается: ровные стволы сосен, кровь на кустарниках, кровь на траве, на мху, бутылки, сигареты. Он снова освещает лужу. Большую, как после дождя. В ней совсем незаметно что-то плавает – глаз цепляется за выступающие края. Дима садится на корточки и, сдерживая рвотные позывы, кончиками пальцев достаёт — Мухомор? Снова? — Папочка! Он резко оборачивается. За спиной рычит и пышет холодом. Страх накрывает с головой, он выкидывает брелок, вытирает руку о штанину и бежит подальше. Пространство начинает мигать синим, в ушах завывает сирена и он закрывает их ладонями. Спать почему-то не хочется и как бы он хотел сейчас просто провалиться в небытие, чтобы ничего этого не было. Где-то позади завывает и его чуть не сносит с ног сильный порыв ветра. Он зажмуривается, когда в него летит пыль и кора с земли, а когда открывает глаза- Маленький мальчик с большими карими глазами стоит прямо перед ним. Тёмные волосы топорщатся во все стороны и губы растянуты в широкой улыбке. На нём синяя футболка, светлые шорты и сандалии. Сзади маленький красный рюкзачок, за лямки которого он держится руками. У Димы перехватывает дыхание и кружится голова. На секунду перед глазами подёргивается и он видит на мальчике кровь: со лба струйками течёт по лицу, на руке открытый перелом, жутко торчит кость, нога неестественно вывернута. И кровь, по всей одежде кровь. Дима моргает и резко отворачивается, его снова рвёт. — Папочка? — звучит совсем рядом, он отшатывается. — Ар- Артём? Мальчик- сын радостно смеётся и обнимает его за живот. Дима трясущимися руками прикасается к его волосам и не замечает, что плачет. Пряди под пальцами удивительно настоящие, сын кажется таким реальным, что Позов падает на колени и прижимает его к себе. — Тёма, — рыдает, вдыхая родной запах, смешанный с запахом крови, автомобильного масла и резины. Он отвлёкся. Не справился с управлением и убил собственного сына. Он не был виноват, другой водитель уснул за рулём, но этого можно было избежать. Можно было бы, если бы он не посмотрел в телефон. У него перед глазами холодное тело, ужасно переломанное и в крови, собственные красные ладони, красно-синий мигающий свет, сирены, рыдания. Как кто-то оттаскивал их от машин, боясь, что те взорвутся, а он не выпускал из объятий ещё тёплое тело, в ужасе шепча, чтобы Тёма проснулся. Дима стискивает сына в своих руках, шепча извинения. Он так виноват. Перед ним, перед Катей. Он вспоминает её, рыдающую, бьющую его по груди, оседающую на пол больницы. Бедная Катя. Он захлёбывается в рыданиях, желая, чтобы это всё было неправдой. Запах железа становится сильнее, он открывает глаза и отодвигает Тёму от себя. Его лицо залито кровью и слёзы на щеках. У Димы болит в груди и трудно дышать. — Мне больно, пап, — хлюпает сын. — Мне очень больно. Дима жмурится, стискивает зубы и пытается взять себя в руки. — Я знаю, Тём, я знаю, — слабо говорит он, ненавидя себя за то, что ничего не может изменить. Сзади приближается могильный холод, поднимается ветер. Что он должен сделать? Дима поднимается на ноги, держит Артёма за руку, готовый схватить его на руки и бежать. — Меня ждут, папочка, — дёргает его сын и ледяное осознание накрывает с головой. Нет. Ни за что. Он не поведёт его туда, нет-нет-нет. Позов встаёт перед тьмой, крепко сжимая руку сына. — Нет. Я не отдам его. Я останусь здесь, с ним. Я найду Катю и мы будем жить здесь. И у нас всё будет хорошо. У Димы трясутся ноги, но он говорит это так твёрдо, как только может. Он понимает, что так нельзя. Что они оба должны- — Забери меня. Ты же охотился за мной, так забери меня, — дрожащим голосом. — Пусть он живёт. Он не заслужил всего этого, — добавляет шёпотом. На плечо опускается рука и Дима знает, кому она принадлежит. — Я не могу. Не могу, — мотает головой. — Я знаю, прости, — тихо говорит Арсений, стоящий за спиной. — Это нечестно. Я могу умереть за него, могу ведь? — Арсений не отвечает. — Я не хочу там- не хочу жить там. Не хочу помнить это, не хочу жить с этим. Я не хочу, — Дима плачет, Артём тихо ждёт, смотря вперёд. — Он уже- — Арсений запинается, сжимая пальцы на плече. — Он уже умер. Его больше нет. А ты ещё жив. Ты можешь вернуться и жить дальше, но это только твой выбор. — Зачем? Зачем мне жить дальше? — он снова злится, чёртов Арсений не делает лучше. — Ради него. Вы встретитесь рано или поздно. Думаешь, он хочет, чтобы ты шёл с ним? Дима знает, что мёртвые никогда не хотят скорой смерти живых, знает, что и его сын не желает этого для него. Это выше его сил. Он вытирает лицо и опускается на колени перед сыном. Смотрит в родное лицо, в большие, копия катины, глаза. Снова плачет. — Я люблю тебя, — говорит ломающимся голосом, — так сильно люблю. — Я тебя тоже, папа! — Дима обнимает его снова, сглатывая ком в горле. — Прости меня, прости. — Всё хорошо, папочка, — маленькие ручки обнимают его за шею и он старается запомнить это ощущение, этот запах. Дима в последний раз прижимает его к себе и встаёт на ноги. Смотрит на Арсения. Затем в темноту. Арсений кивает ему и Дима, плача, берёт Артёма за руку и делает шаг навстречу холоду. — Я буду ждать тебя, папочка, — говорит Тёма и его рука становится совсем холодной. Прямо как тогда, после аварии. Они двигаются дальше, ледяной воздух окутывает, больно холодит мокрые щёки. Дима вспоминает, как они с Тёмой впервые поехали на рыбалку и как он неуклюже забрасывал удочку. Прямо как он сам с отцом когда-то. Как поддерживал и уверял, что всё получится. Как он может его бросить? Как он может жить, убив собственного сына? Позов сжимает челюсть, крепче берёт за руку Тёму. Если смысла нет, если там ничего нет, тогда зачем всё это? — Прости, Арс, я не могу. Я иду с ним.

***

Он просыпается в тепле, солнце ярко светит в лицо, в теле приятная слабость. Голова бережно прижата к арсеньевой груди его же рукой. Они сидят, оперевшись о широкий ствол. Лёгкий ветерок приятно обдувает и шелестят листья. Листья? Ветер? Дима распахивает глаза. — Твою мать, — шепчет он в неверии. Озеро. Чёртово озеро, где он рыбачил. Удочка, ведро. Складной стул. Он скользит глазами, никаких непроглядных елей и сосен, мха: высокая трава, берёзы и осины. Он резко встаёт, оборачиваясь. Машина. Его серебристый Лексус. Дима чуть не плачет. Всё закончилось. Закончилось? — Рад, что выбрались? — звучит мягко. Дима поворачивается к нему, всё ещё сидящему у дерева, и все мысли разом уносит при взгляде в голубые глаза, в свете яркого солнца будто ставшими ещё глубже. Тени листьев – листьев, блять – скользят по его красивому лицу. — Наконец-то, — выдыхает, падая к нему и обнимая за шею. — Это пиздец. Арсений посмеивается, прижимая к себе. Прикосновения, рука на плече, темнота… Дима вспоминает шаги во тьму, холодную маленькую ладонь в своей. И то, как шёл туда, надеясь умереть. В животе расползается волнение. — Артём? — он отодвигается от Арсения, оглядываясь. — Где Артём? Разве он не должен быть здесь? В голове всё путается. Если он умер, если это рай, где его сын? Дима смотрит на Арсения и у того сожаление на лице. Он же хотел умереть. Какого чёрта? Где его сын? Неужели он не- Догадка бьёт по голове молотом – Артёма здесь нет. Становится дурно от страха за своё будущее, от страха за ушедшего сына, который там совсем один. Тоскливо и тошно, хочется лечь на землю и закопать самого себя. Слёзы катятся по щеке, последние слова: «Я буду ждать тебя, папочка», — ножом по сердцу. Дима хватается за арсеньеву рубашку, сжимая ткань в кулаки, не уверенный хочет он его встряхнуть за обман или получить утешение. Тёма. Не успевший прожить отведённое ему время, так ужасно погибший. Ребёнок, которого Дима не смог уберечь, в чьей смерти виноват. Его любимый сын, продолжение их с Катей жизней, его смысл и якорь, и вот так- — Это пиздец, Арс, — воет он, оплакивая свою потерю. Арсений ничего не говорит, только гладит хаотично, прижимаясь щекой к голове, покачивается вместе с ним. И легче не становится.

***

Когда он успокоился – когда задал кучу вопросов без ответов, обвинил Арсения во всём, обвинил себя и попытался уйти обратно в лес, пропсиховался, пиная ногой ствол березы и умоляя убить его – только потом он спокойно подошёл к машине, понимая, что ему нужно сесть в неё и уехать отсюда. — Я не могу поехать с тобой. — Какого чёрта? — Не могу, извини. — Почему? — Не могу. — Арс, блять! — Ты должен ехать. Один. — Нет! — Послушай меня. Я не могу уехать с тобой. Но ты должен. Слышишь? — он кладёт руки на димины плечи и наклоняется. — Ты должен уехать отсюда. Ради сына. Ради себя, Дима. — Я не хочу уезжать, — вдруг ясно осознаёт он. — Я не хочу уезжать и именно поэтому мы ходили там чёрт знает сколько и именно поэтому я шагнул в темноту. Не хочу уезжать без тебя. Не хочу уезжать, зная, что Артём остался, что он там один. Что я- что я мог быть вместе с ним. Арсений берёт его руки в свои. Диме снова хочется плакать от этого. — У меня там ничего не осталось. Только огромная дыра в груди, — шепчет дрожащим голосом. — Отец умер, Катя ушла, на работе пиздец, в душе пиздец. Артём, — он запинается, не имея сил произнести то самое слово. — Какой смысл там жить? Какой смысл жить? Я не хочу обратно, — он опускается на колени, лбом упирается в сцепленные руки. Арсений садится рядом, совсем близко. — Ты не сможешь остаться, — говорит он. — Артём ждёт тебя, но не сейчас. Ты должен ехать и жить. Жить, Дима, слышишь? Иначе ты не сможешь его увидеть, если останешься. Не сможешь, понимаешь? Дима всхлипывает, понимая. Он совершил самоубийство и ему уготована другая судьба, не как у Артёма. Арсений снова прижимает его к себе, а внутри будто с корнем вырвали всю его жизнь. Как можно продолжать, когда этой жизни в нём уже не осталось? Даже людей живых не осталось, которые бы приняли его боль, которые бы обняли и поддержали. Никого, кроме здешнего Арсения. — Как я могу уйти, если мы только встретились? Как я- тебя ведь там не будет. Как я переживу это всё один? Дима плачет, Арсений гладит по голове, шепчет извинения и заверяет, что всё будет хорошо и его ждёт прекрасная жизнь. Ничего хорошо не будет, уверен Позов. Ничего. И мрачная мысль позволяет немного смириться: его жизнь – его наказание за содеянное. И только это даёт надежду, что всё не просто так. Он должен быть наказан. И если сначала лес казался ему адом, то теперь, когда он всё вспомнил, он же кажется ему раем. — Мы ещё увидимся? — Дима отстраняется, заглядывая в глаза. — Как знать, — виновато улыбается. Они вместе медленно идут к машине и каждый шаг даётся слишком тяжело. Дима всё ещё не хочет уезжать, не хочет быть в своей нынешней жизни и точно не хочет быть там без Арсения. Он топчется у открытой водительской двери, глядит по сторонам, заламывая пальцы, нервничает. Арсений, в конце-концов, вздыхает и кладёт руку ему на шею, поглаживая. И улыбается так нежно, что Дима позволяет себе слабость и целует его в уголок губ, прежде чем закрыть дверь и отвернуться. Личный ад ждёт его. Позов не говорит ничего на прощание, только смотрит вперёд с минуту, затем смахивает слезу и поворачивает ключ. Лексус привычно рычит, машина приятно вибрирует. Педаль газа, поворот руля – он разворачивается, выезжая в обратную от озера сторону. Удочка и стул остались на берегу, как и Арсений, виновато улыбающийся. Дима закусывает губу, отводя взгляд от зеркала заднего вида, и смотрит прямо. Из стороны в сторону болтается вязаный мухомор – подарок Артёма и Кати. Последний перед аварией. Дима сглатывает ком, старается не поддаться панике, хотя тело потряхивает. Он может снова свернуть с дороги и врезаться в дерево, может умереть окончательно. И тогда он больше не увидит Артёма. Но он должен заслужить встречу с ним, должен искупить свою вину, если это возможно. Пальцы сжимают руль до побелевших костяшек, нога вдавливает педаль газа в пол. Дима смаргивает слёзы с глаз, смотря неотрывно вперёд. Солнце начинает светить совсем ярко и слепит, заливая всё белым.

8

Сознание выплывает на поверхность реальности, глаза с трудом открываются и тут же норовят закрыться снова. Он пытается удержать себя в этом хлипком состоянии, не опускать веки. Вокруг всё белое, от чего хочется зажмуриться. Нельзя. — Дима? — удивлённый родной голос рядом. — Димочка! Врача! Врача, срочно! Голос отдаляется, что-то хлопает. Он пытается осмотреться, но шея не поворачивается. Изо рта и из носа торчат какие-то трубки и почему-то это вводит в панику, хочется всё убрать. Руки не слушаются, цепляются за провода, тянут неприятно и больно, и он сдаётся, оставляя всё как есть. Сил совсем нет, он чувствует, как тонет в постели, будто весит тонну. Снова хлопок, движение воздуха рядом. В глазах всё мутное, но он различает, что к нему подходят два человека в белом. Не разглядеть нормально, но это точно должны быть врачи. Всё таки больница. Он в больнице. И зачем всё такое белое? — Так, давление в норме, пульс в норме. Дыхание… в норме. Дмитрий, вы слышите меня? — Дима кивает слабо. — Вы понимаете, где находитесь? Голос смутно знаком, как будто он уже слышал его раньше. Диме тяжело привести мысли в порядок и он до сих пор не понимает, реально ли происходящее, но он уверен, что- Человек наклоняется, приподнимает веки и больно светит фонариком в глаза. Хочется оттолкнуть резкий свет, хотя бы зажмуриться, но ему не дают. Фонарик также быстро исчезает и, когда Дима промаргивается и зрение немного проясняется, над лицом снова наклоняется Арсений?

***

Он хотел сдохнуть. Он хотел сдохнуть и поэтому свернул с дороги, врезался в дерево, повредил себе свою тупую (лучше же варианта для суицида не нашлось) голову и свалился в кому в итоге. Всего на три дня, но в лесу это ощущалось как целая вечность. Одинаковые сосны, свои похождения и тьму он помнит удивительно хорошо. И это до сумасшествия странно – прожить маленькую жизнь, которой и не было вовсе. А ещё сердце разрывает от того, что видел Артёма и не смог последовать за ним. Он старается об этом не думать – здесь прошло уже больше полугода со смерти сына, а он всё никак не оправится, никак не отпустит. В реальности своим глупым недосамоубийством он почти до смерти перепугал остановившуюся на красной ладе девушку, которая вызвала скорую. Мама говорит, что Оксана буквально спасла ему жизнь, потому что ночью по той трассе проезжает мало машин. Если бы не она… он был бы мёртв, как и планировал. Дебильная вышла ситуация. Не то, чтобы он радовался оживанию, но маму расстраивать не хочется, поэтому он улыбается натянуто, говорит, что рад её видеть, что всё хорошо. Ничего на самом деле не хорошо, когда его сын мёртв, а он тут, остался жив по счастливой случайности. И пока он лежал в коме, симпатичный доктор Арсений следил за его состоянием и не дал ему умереть даже здесь. Класс. Супер. Несправедливо. Гадство. Мама причитает, как хорошо, что он жив, что она молилась каждый день и что бог его спас. Конечно. Как будто он просил об этом, как будто всем не было бы легче без него и его депрессии. — Мам, меня спасли врачи, а не- — Дима осекается, вспоминая долбаный лес и могилу отца. — Как ты вообще тут? Мама плачет и это почему-то слишком больно, он не хочет, чтобы она из-за него плакала, не тогда, когда он убил Артёма и не смог убить себя. Они обнимаются аккуратно, мама рассказывает, что приходил Антоша. Взгляд цепляется за красные шарфы, аккуратно повешенные на спинку стула. Дурачок переживал, наверное, пока Дима ходил по лесу и пытался отдалить своё пробуждение. Навещала и Оксана, которая его спасла. И Катя тоже приходила, умоляла её простить. За что простить? За то, что она абсолютно оправдано его ненавидит? Дурная. Они все ждали, когда он очнётся, и только он сам хотел остаться там и умереть. Дима усмехается горько. На тумбочке в вазе стоят ромашки и с губ само срывается: — Ну а этот, — Дима пытается подобрать слова, потому что в голове путается: он знает Арсения из своей головы, но совсем не знает здешнего. — Арсений… — Арсений Сергеевич, очень хороший врач, человек. Так за тебя боролся, он больше меня верил, что ты проснёшься. Это он ромашки принёс. Мы тоже приносили цветы, вот не успели поменять, когда ты проснулся. Арсений Сергеевич, значит. Так сильно верил, что он очнётся. Так сильно, что аж проник в его подсознание и, действительно, не дал умереть в последний момент. Спасал его, обнимал его, веселил. Был рядом, когда- Дима плачет, вгоняя маму в панику, но ничего не может с этим сделать. Потому что боль от такого живого в том сне Тёмы никуда не ушла. И ему с этим жить.

***

— Ты меня спас, — хрипит сходу Дима, когда ожидаемый уже второй день доктор заходит его проведать, — ты меня, блять, спас. Мудак. — И вам здравствуйте. Ругаетесь? Думаю, вы сами себя вытащили, — посмеивается Арсений Сергеевич, устремляя красивые голубые глаза в медицинскую карту. — Нет, ты не понимаешь. Я буквально умирал, за мной гналось что-то в темноте и- — Стойте, — Дима замолкает. — Что-то в темноте? — В лесу. Ты был там, в лесу, со мной. — Вы были в лесу, который пытался вас убить? — Блять. Это звучит будто я сумасшедший, но я это всё прожил, я это всё помню. И ты там был. И решил, что мне нужно жить, мудак, — звучит с обидой в голосе. — Я решил, что вам нужно жить? Что ж, — он присаживается на край кровати. — Тогда вам придётся жить. И каким же я был в вашем сне? — Надоедливым. Дима бесится, а Арсений только посмеивается. Этот мягкий голос, смешок короткий и тихий, прикрытые рукой губы, длинные ресницы и лёгкая небритость – всё так напоминает его Арсения. Арсения, который прошёл с ним так много. Арсения, который был с ним и Артёмом в последние мгновения, когда он прощался- — Давайте- — он мешкает, явно взвешивая что-то в своей голове. — Давайте вы расскажете мне эту историю за чашкой кофе, когда вам станет лучше? Что скажете? Арсений очаровательно ему улыбается. Прямо как в том чёртовом лесу. Прямо как когда прощался с ним. В груди появляется слабая надежда. Дима кивает и на глаза снова накатывают слёзы. «Как знать»

***

— Знаешь, теперь, когда мы так близко знакомы, я всё же спрошу. Ты рассказывал про одинаковые сосны, одинаковый лес. Твоё подсознание настолько простое? До появления пса там буквально ничего не происходило? Ты кто вообще? Робот? — Ну вот такой вот я, чересчур простой мужик. Тебя это устраивает? — Вполне. Но всё же- — Спи, Арс, христа ради. ​