Я и моя (нормальная) семья

      Гарри вскочил с пола и попытался сдернуть Дадли вниз за шиворот (ему почему-то запомнилось, что прижаться к полу – это к повышению шансов на выживание; во всяком случае при стрельбе и пожаре – а это уже немало), но Дадли был таким неподъемным, что рывок не внес в картину умиротворенного сна кузена никаких изменений. Зато запястье Гарри прострелило болью, и он, скрючившись, со сдавленным стоном прижал руку к груди. БУМ!!!       Дадли рывком поднялся с софы, осоловело уставившись на дверь. – Где пушка? – весьма рационально спросил он, переведя взгляд на помирающего от боли Гарри. – У дяди Вер-… – ДЕТИ! – дядя Вернон спускался, держа ружье на изготовку.       За ним, бледная как смерть, но при этом до странности спокойная, следовала тетя Петунья. Оба были полностью одеты – видимо, не ложились. – Быстро на второй этаж. И не выходите ни при каких условиях. Даже если услышите выстрелы. – Господи, господи боже мой, я, кажется, сломал запястье, – панически пробормотал Гарри себе под ноги, хотя в эту секунду меньше всего его волновало какое-то, нахрен, запястье. БУМ!!!       Дадли, мгновенно оценив ситуацию, схватил кузена за предплечье и с силой, оправдывающей габариты, потащил в сторону лестницы. Дверь, грохоча, сорвалась с петель, тут же взвыл ветер. Гарри запнулся о какую-то выступающую деревяшку и рухнул на пол, едва-едва упустив возможность расквасить себе лицо и заполучить в коллекцию к дистрофии и близорукости еще и столбняк. – Боже, за какие такие грехи… – простонал Дадли себе под нос, подхватывая Гарри под мышки и доволакивая до лестницы самостоятельно.       Гарри кое-как установился на своих двоих, но стоило Дадли потянуть его за руку вверх – из последних сил уперся ногами в первую ступеньку, не даваясь. – Что не так на этот раз мать твою за ногу через плечо святое дерьмо елки-палки?! – гневной скороговоркой прошипел Дадли все, что бережно накопил за свою тяжкую бытность в роли лидера «плохой компании», брызжа слюной ему в лицо.       Гарри отдышался, пытаясь утихомирить бьющееся о ребра сердце. Запястье горело огнем. Они замерли у подножия лестницы, скрытые перегородкой, отделявшей лестницу от основного пространства первого этажа. Вход был не виден. Что происходило с дядей и тетей тоже оставалось неизвестным. – Я… – Гарри сглотнул, – там родители. Я никуда не уйду.       Дадли посмотрел на него с такой незамутненной яростью, что Гарри на секунду показалось – они сейчас подерутся прямо тут (ну как подерутся… Дадли стукнет его по темечку и дело с концом). – Ты!.. У них есть ружье, ружье, Гарри, ты понимаешь, и они взрослые, ВЗРОСЛЫЕ, понимаешь ты это или нет, кретин?! – Дадли отчаянно вихлял голосом, с трудом пытаясь не пересекать грань «вежливого, сдержанного крика шепотом», – а мы дети, мы безоружные дети, кпд нашей помощи даже не ноль, он отрицательный, сечешь?!       По ту сторону перегородки раздались тяжеловесные шаги, и по грязным полусгнившим половицам поползли страшные вытянутые тени, то полностью растворяющиеся во мраке ночи, то снова очерчивающиеся вспышками молний – но уже ближе. Они с Дадли проследили за тенями в солидарном молчании. – Где… Гарри… Поттер?.. – голос неизвестного был низким и хриплым.       Дадли вздрогнул, вмиг растеряв весь свой гнев и посмотрев на Гарри в ужасе (если бы они были в одном из ситкомов тети Петуньи – на него сейчас трагически наехала бы камера). Гарри отступил на шаг, чувствуя, как лопатки упираются в рыхлую от гнили, влажную стену. Боль отошла на десятый план.       «ЕЛКИ-ПАЛКИ Я НЕ ПОПРОБОВАЛ ФРУКТОВЫЙ ЛЕД» – отчетливо подумал Гарри в вакууме расползшихся мыслей. – Дадли, – с трудом выдавил он еле разборчивым шепотом, – иди на второй этаж. Пожалуйста. – Чт-…       Быстро, пока страх не заставил его передумать, Гарри уверенно вышел из-за перегородки, на подгибающихся ногах дошагал до центра комнаты и, собрав на себе взгляды всех присутствующих, с дешевым нахальством вздернул подбородок, гордо уставившись на вошедшего. – Ой дурааааак, – услышал он сдавленный стон Дадли позади.

***

– Ты, конечно, знаешь, что это за штука такая, Хогвартс? – Да, разумеется, – максимально ровно соврал Гарри, смотря Хагриду в глаза.       За последние пять минут ситуация ухудшилась до критического состояния: во-первых, на требование дяди Вернона покинуть частную собственность, Хагрид играючи и даже с каким-то неуместным молодецким задором сломал об колено их единственное ружье (оставался, правда, набор для резьбы по дереву, но здесь уже требовалась сноровка), во-вторых, когда Хагрид предложил Гарри шоколадный торт, Дадли наиглупейшим образом выскочил из укрытия с криком «не ешь!..», чем увеличил количество жизней, находящихся под угрозой, на одну (свою).       Тетя Петунья скрипнула зубами, очевидно, внутренне принимая тот факт, что у нее не получилось вырастить ни одного умного ребенка. – И ты знаешь, кем были твои родители? – не повелся Хагрид.       Гарри почувствовал, что чипсы и банан карабкаются по пищеводу вверх, но внешне лишь снисходительно улыбнулся. – Конечно, как же иначе? – он посмотрел на Хагрида открыто и уверенно. – И ты, конечно, знаешь, что ты волшебник? – улыбнулся Хагрид. Гарри подзавис с этой своей понимающей полуулыбкой не-застигнутого-врасплох-человека. Так. Тааак. Вряд ли ответ на этот вопрос должен быть положительным, верно? Пауза затягивалась. Гарри улыбался.       Вариант первый: Хагрид уже понял, что Гарри ему наглейшим образом заливает, и сейчас пытается добиться, чтобы он ответил «да» на абсурдный вопрос о волшебстве. Стоит ответить положительно – и Хагрид, как в детском зернистом мультике, сбросит маску псевдодружелюбия, сверкнет глазами и, прерываясь на злодейский хохот, любезно поинтересуется, как Гарри будет отрабатывать долг перед наркокартелем. Если эта гипотеза верна – правильный ответ «нет».       Вариант второй: родители Гарри состояли в секте, где есть правопреемство, а участники являются «волшебниками». Если эта гипотеза верна – правильный ответ «да». Безвыходная ситуация. – Нуууу… – Гарри набрал побольше воздуха в легкие и ответил на долгом свистящем выдохе, – все мы своего рода… волшебники.       Повисла пауза. Они с Хагридом смотрели друг на друга в упор: Гарри с милым дружелюбием немного глуповатого, но полностью безобидного золотистого ретривера, Хагрид просто с растерянностью.       Разорвала тишину тетя Петунья, громко и с наслаждением фыркнув. – Да не знает он ничего, – отрубила она с таким уровнем яда, что все дипломатические усилия Гарри мгновенно обнулились, – мы ничего, ничего, НИЧЕГО ему не рассказывали!       Багровеющее лицо Хагрида, кажется, вводило тетю Петунью в состояние, перед которым наркотический трип казался бледным и не стоящим упоминания опытом; она не останавливалась – лишь распалялась еще больше. – Вы уже приходили в мой дом, – тетя хохотнула, раскинув руки в стороны, но жест был «риторическим», во всяком случае Гарри в такие объятия идти бы как-то застеснялся. – Не вы конкретно, – бесстрашно продолжала закрывать гештальт тетя Петунья, – кто-то из вашей очаровательной волшебной братии. За моей сестрой.       Тетя приблизилась к Хагриду на несколько шагов, с широкой улыбкой вглядываясь в его косматое лицо. – За моей сестрой, – повторила она, – приключение, которое началось в одиннадцать и закончилось в двадцать один. Десять лет, – тетя Петунья снова рассмеялась, закрывая глаза и с силой прижимая ладонь ко рту.       Смех забулькал по комнате, смешиваясь с запахом гнили и приближающимися раскатами грома. Помещение то и дело вспыхивало, на секунду окрашиваясь голубоватыми, почти дневными красками, словно сама природа подбрасывала поленьев в синее пламя.       Дядя Вернон опустил взгляд, горько сдвинув лохматые брови. Дадли, напротив, во все глаза таращился на мать, вдруг оказавшуюся не только его матерью, но и кем-то еще. – Десять лет, – хмыкнула тетя Петунья шепотом, и вой морского ветра почти заглушил ее голос, – знаете, как я узнала? – она сделала приглашающую паузу, но Хагрид молчал, – нашла на пороге младенца, – ей, кажется, стоило больших трудов сдерживать смех. – И письмо. Такое у-ди-ви-тель-но-е письмо, – она покачала головой, ее голос дрожал, но губы все еще растягивались в улыбке, даже шире, чем раньше. На лбу вздулась и пульсировала вена. Тишина. – Директор Дамбл-… – начал Хагрид, с трудом удерживая спокойствие, но не успел закончить. – Плевать мне на вашего сраного Дамблдора, – тетя медленно сделала три шага вперед, закрывая собой Гарри, и посмотрела на Хагрида абсолютно ледяным взглядом.       Вспыхнула молния, и почему-то она показалась Гарри зеленой. Почти неоновой. Тетя Петунья наконец перестала улыбаться. Она не смотрела ни на Вернона, ни на розовый зонтик в руке великана. Только в черные глаза. – Никогда, ублюдки. Вы не заберете. Моего. Ребенка.       Гарри почувствовал что-то странное. Словно кто-то выставил открытые ладони с полной горстью муки прямо перед его лицом и изо всех сил подул – так, что ему пришлось закрыть глаза, в носу защипало, и весь он оказался в невесомом белесом облаке. Ему вдруг захотелось пробежать марафон – сорваться с места и бежать, бежать, бежать! Ему захотелось прыгнуть в ледяную воду. Прокричать на носу корабля «Я КОРОЛЬ МИРА!..». Заплакать. В эту секунду Гарри поверил, что он никогда не умрет. Ему стало вдруг… просто.       Он с растерянной глупой улыбкой проводил взглядом розовый зонтик, которым Хагрид махнул куда-то в сторону. Щеки зарделись. А потом – дикий, нечеловеческий крик. Гарри сделал робкий шаг назад, заторможенно оборачиваясь, все еще чувствуя, как кружится голова от непреодолимого счастья.       Сначала он не понял, что произошло. Лицо Дадли было искажено до неузнаваемости, он странно двигался, словно кружился вокруг своей оси. Тетя Петунья с дядей Верноном уже были рядом, хватали его – за руки, за плечи, за лицо – пытаясь дозваться. Дадли повернулся спиной, и только тогда Гарри разглядел. Поросячий хвост.       Ледяной ужас нахлынул на то летучее счастье, которое он испытал первый раз в жизни. Гарри рассеянно отвернулся от Дадли, и от Хагрида, и от тети с дядей. Уставился в деревянные трухлявые стены, через которые сквозил соленый ветер. Он попытался вернуть это ускользающее чувство, вызвать его еще раз, утянуть к сердцу, продлить хотя бы еще на одну секунду, но оно рассеивалось. Нет, не просто рассеивалось – оно было изуродовано. Крики Дадли, рыдания тети Петуньи, какие-то слова дяди Вернона. Все смешалось в какофонию. В кошмар наяву.       Гарри ощутил, как нечто ползет по его лицу, и безучастно провел пальцами по коже и губам. Что-то темное было на пальцах. Темное и теплое. Без единой мысли он смотрел на тягучую скользкую массу. В голове стало горячо-горячо, а потом темнота сомкнулась вокруг него.