Эта ho моя пара

      Вылизывать судорожно сокращающуюся дырку ахуенно, и Серёжа делает это без перерыва уже более получаса, собирая распухшим занемевшим языком вязкие тягучие капли сладковатой смазки. Тело под его руками мечется, охваченное жаром течки, Серёжа в порыве успокоить свою пару трётся щеками об мягкие бедра дрожащего Димы, и искренне кайфует, ощущая, как собственный член в нетерпении роняет предэякулят на холодный жёсткий ламинат.       Источаемые с особым напором феромоны забивают Серёже ноздри, жасмин вперемешку с цитрусом кружит голову, не давая пробиться в разум боли от стёртых коленей, его собственный язык с настойчивостью ввинчивается в раскрасневшийся проход, раздвигая немыслимо жаркие стеночки изнутри, и красивые икры на плечах дёргаются, распалённое тело под Серёжей выгибается, сжимая вихрастую светлую голову ногами. Дима в удовольствии низко стонет, цепляясь слабыми пальцами за спинку дивана.        — Блять, хватит, ну хватит, — практически скулит, жмурясь с силой и ощущая, как по вискам крупными каплями стекает пот. Почти насквозь мокрые волосы липнут к лицу и лезут в глаза. — Быстрее, быстрее, быстрее…       Дима уверен, что в бреду, но член своей пары, чью метку он носит на теле вот уже несколько лет, хочется больше всего на свете, и это единственное, за что цепляется воспалённый разум. Мурашки разъёбывают горящую кожу, низ живота тянет слащавой истомой, прошивающей навылет если не в четыреста вольт, то в двести двадцать точно. Чётко и сильно.       — Давай ещё немного? — почти мурчит в ответ Серёжа, с громким влажным звуком вытаскивая язык из раскрытой дырки. — Знаешь, очень люблю вылизывать тебя. Течёшь просто безбожно, я в ахуе, красотка.       Серёжа сжимает с силой восхищавшие его ягодицы и проводит языком по влажной ложбинке, втягивая носом умопомрачительный запах, и в нетерпение вгрызается зубами во внутреннюю сторону мягкого бедра. Диму подбрасывает на диване, он протяжно воет, в очередной раз резко сводя ноги.       — Задушишь, — хрипит в ответ Серёжа шутливо, влажно зализывая оставленный укус, и отстраняется, заглядывая в раскрасневшееся лицо. — Очень тянет на мой хуй? — дождавшись короткого кивка, усмехается, проводя широко языком по чужому стоящему члену. Дима опять дёргается, шепча что-то бессвязное. — Тоже хочу быстрее тебя выебать. Очень удачно у тебя течка пришла, прямо после прилёта в Париж, прям еле-еле успели заселиться. Повезло… А помнишь, как я тебя, течного, выебал… На второй день после встречи, кажется? Да? Тоже в Париже. Как же у тебя разъёбан был цикл, но на члене моём поскакал месяцок-другой, и всё наладилось, да? Не молчи, посмотри на меня-ка лучше. Быстрее, детка, очень люблю твои глаза.       Серёжа проводит аккуратными длинными пальцами по влажному животу, слизывает солоноватый пот, смакуя каждую частицу чужого тела всё ещё онемевшим языком, довольно и глубинно хрипит, стараясь взгляда от красивого лица не отнимать. У Димы глаза мутные, тёмные, смотрят куда-то сквозь Серёжу, и новая порция смазки стекает на обивку дорогущего дивана.       — Хватит, блять, да сколько можно, — в очередной раз задушено стонет он, ёрзая зудящей задницей. Прикосновение ткани к чувствительному телу ощущается болезненно, и изнывающий Дима дрожит от течного озноба.       — Можно долго, — отвечает просто Серёжа, ведёт ровным носом по влажной коже, вдыхает источаемые его парой феромоны шумно, что аж в лёгких сладостный ком оседает. — Помнишь же, да? Ещё пиздеть думал, что не омега нихуя: вот, поглядите, девушка моя… Да по тебе сразу видно, что твоё очко только в путь на член просится, со мной в номере остался и потёк сразу… Ну вкусный ты ахуеть насколько, сдержаться трудно, — шепчет он с придыханием, оставляя россыпь засосов и укусов по подрагивающему татуированному телу.       Не пуститься в этот момент в разнос было просто невозможно. Серёжа перехватывает бёдра, прижимает их к дивану всем весом своего тела, не давая дёрнуться. Переворачивает Диму на бок, закидывая одну сочную, невероятно красивую и наконец-то не такую тощую ногу себе на плечо. Дима скулит громче — где-то на грани рыдания — когда горячий влажный язык проходится по самому чувствительному месту, на секунду задерживается на входе, а потом скользит внутрь снова, терзая распалённое тело.       — Зачем… Сейчас… Ты го-оворишь это? Замолчи… Блять, просто закрой рот на-а-ахуй!..       Серёжа не отвечает. Он лишь углубляется языком ещё сильнее, чувствуя, как внутренние стенки пульсируют, сжимаются, пытаются удержать — и не могут. Вкус становится всё слаще, гуще. По подбородку течёт смазка, смешиваясь со слюной, и Серёжа всё слизывает подчистую, и готов даже пол вылизать, если потребуется. Диму от этого осознания ведёт только сильнее.       Дима же даже не понимает, где кончается его тело и начинается жар. Ему кажется, что он плывёт, или его несёт куда-то быстрым, горячим течением вулканической лавы. Каждое прикосновение языка Серёжи отзывается в позвоночнике разрядом немыслимого тока, каждый укус — коротким, сладким спазмом в животе.       Он хочет ещё. Он хочет больше. Хочет, чтобы его разорвало изнутри, лишь бы только эти руки не отпускали, лишь бы этот голос продолжал шептать такие грязные, такие правильные слова так низко и хрипло.       — Да, — выдыхает Дима сорванным голосом. — Да, да, да…       Серёжа издаёт звук на грани рычания, довольный, хищный, полный собственной сущности, от которой не сбежать и не укрыться, чувствуя, как его пара под ним буквально тает. Он отрывается от дырки лишь на секунду, чтобы перевести дыхание, и тут же ныряет обратно — уже двумя пальцами, скользкими от слюны и смазки, растягивая, подготавливая, хотя давно уже всё готово.       Дима высоко стонет, когда пальцы входят слишком легко, слишком глубоко, и выгибается, подаваясь дрожащими бёдрами навстречу сам.       — Так хочешь? — хрипит Серёжа, нависая сверху, прожигая взглядом мокрое, раскрасневшееся лицо. — Так хочешь на мой хуй, принцесса?       Дима не может ответить, во рту сухо, в голове — пусто. Буквы не хотят выстраиваться ни в слова, ни в предложения. Он только кивает — резко, судорожно, несколько раз подряд, и сглатывает ком в горле. По щеке течёт слеза — то ли от напряжения, то ли от облегчения, и Диме почти стыдно признавать, что моменты, когда он может отпустить себя вот так и просто просить себя выебать — пиздаты.       Серёжа усмехается, коротко, почти нежно, и наконец направляет член к влажному, пульсирующему входу. Замирает на секунду, давая Диме время осознать или, наоборот, лишая его последней иллюзии контроля.       — У нас, кстати, гандонов нет, — слишком будничным тоном напоминает Серёжа, собирая омежью смазку крупной головкой, почти тут же напористо проталкивая её внутрь, но следом резко вынимая под разочарованный вдох. — Ты же принимаешь таблы, да?       Дима не может ответить. Не потому, что не хочет — горло свело сухой, вязкой судорогой, язык прилип к нёбу, и единственное, что вырывается наружу — короткий, сдавленный всхлип.       Серёжа нависает сверху, решаясь опять подразниться, хотя внутри всё мечется от немыслимого желания слиться воедино. Член упирается головкой в самую дырочку — слегка, проталкиваясь на миллиметр и тут же выскальзывая, оставляя после себя мокрый, почти невесомый след. Дима кряхтит, ворчит, нетерпеливо дёргает бёдрами сам, пытаясь насадиться, поймать, удержать.       — Я спрашиваю, — голос Серёжи всё такой же хриплый, но теперь какой-то непривычно строгий, с ноткой металла, — ты пьёшь таблетки?       — Да, — выдыхает Дима куда-то в потолок. — Да, блять, да, пью, всё пью, только засунь уже, хватит меня пытать нахуй!       Серёжа кивает, улыбается и входит — медленно, мучительно медленно, миллиметр за миллиметром. Головка раздвигает горячие, влажные стенки, которые тут же сжимаются, обхватывает, засасывают плотно, жадно, как будто Дима боится, что член снова вытащат. Изнутри выплескивается новая порция смазки — тёплая, жидкая, и Серёжа чувствует, как она стекает по его стволу вниз, к яйцам, делая каждое скольжение ещё более неприличным и громким.       — Блять, — шепчет он, наклоняется, утыкаясь лицом в чужую шею, вдыхая густую смесь жасмина, цитруса и пота. — Детка, ну какой же ты влажный. Просто течёшь по мне, как и всегда — ебучий водопад.       Дима в ответ лишь с восторгом жмурится, поджимая пальцы на ногах, руками цепляясь за спинку дивана, и бесконечно дрожит, послушно принимая, чувствуя, как невыносимая агония внутри стихает, уступая место тяжёлому, удушающему наслаждению.       Да, секс переоценён, если ты ебёшься с каким-то рандомом. Но секс со своей парой, с тем, с кем ты связан — это высшее наслаждение, от которого крышняк отъёбывает.       Метка где-то на загривке под татуировкой «Viperr» и отросшими волосами пульсирует, пуская концентрированное удовольствие по всему телу. Дима вглядывается в любимое лицо и понимает, что у Серёжи всё то же самое. Только ему ещё и сдерживаться приходится. Совсем чуть-чуть.       Дима стонет — низко, протяжно, когда член наконец-то входит до конца, до упора, утыкаясь в самое глубокое место. Внутри тесно, горячо, полно, как будто его набили жидким, пульсирующим жаром, затолкали горячих углей. Он чувствует каждую венку на члене Серёжи, каждый толчок, и от этого темнеет в глазах.       Внутри каждый нерв оголён, каждый сантиметр кожи горит, а между ног всё пульсирует, сжимается, пытаясь удержать чужой член как можно глубже. Серёжа начинает двигаться — сначала почти незаметно, короткими, круговыми движениями бёдер, ввинчиваясь глубже, продавливая влажные складки, раздвигая их изнутри.       Дима натурально скулит — высоко, тонко, когда стенки начинают привыкать к движению, когда боль отступает, оставляя после себя только острое, почти невыносимое удовольствие.       — Вот так, — шепчет Серёжа, ускоряясь и сжимая чужие бедра сильнее, до красных полос. — Вот так, просто супер. Бля-я-ять.       Шлепки становятся громче — влажные, сочные, с каждым толчком из дырки выплёскивается смазка, смешанная с предэякулятом, и течёт по ягодицам Димы, по внутренней стороне бёдер, на диван и пол. В комнате пахнет сексом — резко, сладко, животно. Феромоны долбят голову Серёже с новой силой, и он натурально рычит — глухо, гортанно, вбиваясь в тело уже без остановки, на полную длину, до пошлых шлепков яиц о чужие бёдра.       — Слышишь? — хрипит Серёжа, наклоняясь ниже, почти нависая, так что солёный пот капает с его лица на раскрасневшуюся грудь Димы. — Слышишь, какая твоя дырка громкая? Как она сосёт мой член? Как благодарит меня за то, что я её так хорошо ебу?       Дима слышит. Каждый толчок сопровождается мокрым, глубоким «чвак-чвак-чвак», и этот звук такой грязным, такой неприличный, что у Димы краснеют щёки ещё больше, стыд проступает даже сквозь въёбывающую сознание течку. Он никогда не был фанатом грязных разговорчиков по время секса, но с Серёжей по-другому не получалось.       Внутри хлюпает пошло, мокро до невозможности. Не просто смазка — какая-то липкая, густая, почти сиропная субстанция, которая обволакивала член Серёжи, делая каждое движение скользким, влажным.       Когда Серёжа выходит, на головке повисают тонкие нитки — тягучие, как карамель — и обрываются, падая на обивку и на бедро Димы.       — Ты видишь это? — спрашивает Серёжа шёпотом, наклоняясь, чтобы Дима мог увидеть. — Видишь, как много из тебя вытекает?        Дима открывает мутные, залитые слезами и потом глаза. Видит. И стонет ещё громче — от стыда, от желания, от того, что это, блять, пиздец как возбуждающе. Он пытается зажать рот рукой, но Серёжа перехватывает запястье резким грубым движением и прижимает к дивану.       — Нет, — выдыхает он. Жестко. Безапелляционно.       Дима кричит сорванным, хриплым голосом, когда член в очередной раз ударяется в самую глубину, в ту точку, от которой всё тело выгибается дугой, а перед глазами лопаются белые искры. Из глаз в очередной раз скатываются слёзы, изо рта летят стоны — сдавленные, бессвязные, с каждым толчком всё громче, всё бесконтрольнее.       Серёжа вбивается в него с какой-то звериной, нечеловеческой настойчивостью — жёстко, глубоко, каждый раз до отказа.       — Блять, — снова шепчет Серёжа, замедляясь ровно настолько, чтобы войти ещё глубже — медленно, продавливая влажное, податливое тело. — Ты кончишь сейчас. Я хочу, чтобы ты кончил на моём члене.       Дима не может больше терпеть. Он чувствует, как внутри нарастает тугой, горячий ком, который вот-вот лопнет, разорвёт его изнутри, выплеснется наружу брызгами. Пальцы судорожно цепляются в плечи Серёжи, ногти впиваются в кожу, оставляя глубокие борозды.       — Да-да, сейчас, — выдыхает судорожно Дима, глотая густой, пропитанный сладким вишнёво-виноградным феромоном своей пары, воздух. — Сейчас, сейчас, сейчас…       — Давай, — хрипит Серёжа, ускоряясь, вбиваясь резче, глубже. — Давай.       И Дима кончает. С громким, разрывающим горло стоном, выгибаясь так сильно, что хрустит позвоночник, закрывая глаза и чувствуя, как по телу проходит долгая, тягучая волна — от кончиков пальцев на ногах до макушки.       Жаркие стенки сжимают вокруг чужого члена с такой силой, что Серёжа практически рычит сквозь зубы, пытаясь не кончить следом.       Из Димы выплескивается — сильно, густо, оседая тёплыми липкими каплями на животе, на груди, на подбородке.        — Блять, — только и может выдохнуть он, обмякая.       Но Серёжа не останавливается, не предоставляя ни единого шанса на передышку. Он продолжает двигаться — медленнее, но глубже, продавливая влажное, расслабленное тело, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует, сжимается, пытается вытолкнуть его член наружу, но не может. Не хочет. Тело под Серёжей сотрясается от мощного оргазма, и крышесносный запах с новой силой вторгается в лёгкие.       Каждый толчок отзывается коротким, сдавленным стоном — Дима уже без сил, он просто лежит и принимает, смаргивая с тёмных ресниц слёзы и чувствуя гуляющий по всему телу озноб. В голове звенит, в ушах шумит кровь, и слова Серёжи до него не доходят.       Дима лежит тряпичный, размякший, измазанный собственной спермой, которая тёплыми липкими лужицами растекается по животу, затекая в ложбинку между грудных мышц, смешиваясь с потом и слюной, которую Серёжа не перестаёт вылизывать с его шеи.       Грудная клетка ходит ходуном, лёгкие хватают воздух ртом — онемевшим, припухшим от укусов и засосов. А Серёжа всё ещё внутри. Твёрдый. Горячий. Пульсирующий. И, судя по тому, как с каждым коротким, почти незаметным движением бёдер внутри разгорается новая, ещё более липкая волна жара — кончать он не собирается. По крайней мере, не так быстро.        — Ты слышал, что я сказал? — голос Серёжи низко, опасно вибрирует где-то под ухом, приводя в сознание. — Кончай ещё раз.       Серёжа сжимает пальцы на его бёдрах, почти до синяков, и начинает двигаться снова. Каждый толчок — как удар, от позвоночника до кончиков пальцев.       Дима вскрикивает — тело не отошло, а новая волна уже накрывает, липкая, нестерпимая. Серёжа меняет угол, и член упирается в самый центр, откуда разбегаются мурашки по всему телу. Слёзы текут снова. От перегруза, от того, что удовольствия так много, что оно не помещается внутри, выплёскивается стонами, всхлипами, дрожью в коленях.       — Отвечай, — произносит резко Серёжа, входит до самого основания и ловит судорожный вдох с чужих губ. — Хочешь на узле поскакать, принцесса? Вижу, что хочешь… Давай тогда ещё и так, очень уж соскучился.       Дима лишь беспомощно цепляется на Серёжины плечи, от этих слов полная предвкушения волна удовольствия бьёт в воспалённый, пресыщенный разум, и он сам лишь шире разводит длинные ноги, закатывая глаза.       — Да блять… Да! Да! — восклицает скомкано, высоко, совершенно не своим голосом, срываясь едва ли не на жалобный скулёж. — Сильнее… Боже, ну!       Серёжа рычит. Перехватывает мягкие бёдра так, что на коже останутся следы, блять, обязательно, останутся, и ускоряется. Толчки жёсткие, глубокие, сбивают дыхание, татуированная грудь ходит ходуном, и бесконечные всполохи то и дело мелькают под веками.       Рука ложится на горло.       Не сжимает. Просто лежит, тяжёлая, горячая, пальцы на пульсирующей жилке. Дима замирает — не от страха, от предвкушения. Воздух становится плотнее, гуще.       — Хочешь? — хрипит Серёжа в губы, почти касаясь.       Дима кивает головой — судорожно, нервно. Пальцы вцепляются в чужие предплечья, ногти впиваются до боли.       — Да, — выдыхает Дима, и голос ломается.       Серёжа сжимает. Не сильно — ровно настолько, чтобы воздух проходил с трудом, чтобы в глазах начало темнеть по краям, чтобы каждое движение внутри стало острее, почти невыносимее. Дима чувствует давление, пульсацию в голове, как тело становится чужим, раскалённым, готовым взорваться от любого прикосновения.       — Ещё, — шепчет он беззвучно. — Ещё…       Серёжа сжимает чуть сильнее. И вбивается резко, глубоко, до самого основания.       Диму накрывает. Оргазм длинный, тягучий, почти болезненный. Тело выгибается, рот открывается в беззвучном крике — воздуха нет, а тот, что есть, выбит толчками.       Внутри всё сжимается с такой силой, что Серёжа чувствует, как растёт узел. Серёжа отпускает горло, когда понимает, что сам уже на грани.       Дима хватает воздух — жадно, судорожно, с хрипом и свистом.       Серёжа не выходит. Остаётся внутри, пульсирует, и Дима чувствует, как член начинает расширяться медленно, неумолимо. Узел набухает у самого входа, растягивая дырку, не давая выскользнуть. Каждое движение Серёжи — совсем короткое, почти незаметное — отзывается в теле Димы новой волной жара.       — Блять, — выдыхает Серёжа, утыкаясь лицом в мокрую шею. — Как же ты сжимаешься… Не могу уже…        Дима не может говорить. Он чувствует, как узел давит изнутри, как распирает, как каждый миллиметр растяжения отдаётся тупой, тягучей сладостью где-то в самом низу живота. Из глаз всё ещё текут слёзы, но он не вытирает. Всё, что существует — это член внутри, который становится больше, толще, тяжелее.       — Терпи, — шепчет Серёжа, и в голосе — хрип, напряжение, что-то первобытное, от чего мурашки по телу бегут с удвоенной силой. — Сейчас, детка, сейчас… Ещё немного, и на узле поскачешь.       Он пытается двигаться, но не может делать этого так, как раньше, потому что узел уже не выпускает. Теперь только короткие, глубокие толчки, от которых темнеет в глазах, от которых каждое нервное окончание горит огнём.       Дима скулит — высоко, совершенно не стесняясь. Из дырки течёт безбожно, но Дима правда думает, что прямо сейчас находится под кайфом, не иначе. С-сука, как же он скучал. Всё это собирается на отельном диване и полу липкими лужицами, и Дима чувствует, как мокро, как скользко, как неприлично, и как персонал будет проклинать их на всех языках.       — Смотри, — хрипит Серёжа, отстраняясь ровно настолько, чтобы Дима мог увидеть место соединения. — Смотри, как узел входит. Давно не трахались, но ты как всегда суперски меня принимаешь… Ебанись.       Дима мутный, залитый слезами взгляд опускает. Видит: член Серёжи у основания опухший, покрасневший, туго растягивает его дырку, которая пульсирует, сжимается, пытается привыкнуть. Видит, как смазка стекает по татуированному животу вниз — густая, липкая, тягучая.       — Блять, — только и может выдохнуть Дима.       Серёжа снова начинает двигаться — если это можно назвать движением. Короткие, жёсткие толчки, каждый раз вбивая узел глубже, растягивая вход до предела. Дима вскрикивает — не от боли, нет, от перегруза, от того, что удовольствия слишком много, что оно не помещается внутри, выплёскивается наружу вместе со слезами и стонами.       — Сейчас, — повторяется в очередной раз Серёжа, и голос срывается. — Сейчас я кончу в тебя, и узел встанет до конца.       Дима безвольно, потерянно кивает. Пальцы вцепляются в спину Серёжи, ногти оставляют глубокие борозды. Тело напряжено как струна, каждое движение внутри отзывается в позвоночнике разрядом немыслимого тока.       Серёжа ускоряется насколько это возможно с узлом. Толчки становятся короче, но тяжелее, жёстче. Дима чувствует, как член внутри пульсирует, набухает ещё больше, и понимает — сейчас.       — Кончай, — хрипит Дима. — Блять, Серёжа, кончай в меня, давай…       Серёжа в очередной раз рычит — глухо, гортанно, запрокидывая голову. И кончает. Дима чувствует это всем телом: горячие толчки спермы, которые заливают его изнутри, заполняют каждый миллиметр. Узел разбухает до конца, плотно закупоривая, не давая вытечь ни капли, и внутри становится тяжело, полно, почти до боли.       Серёжа кончает несколько долгих, тягучих секунд, вжимаясь бёдрами так сильно, что невозможно дышать. Дима чувствует каждую пульсацию, пока Серёжа наконец-то замирает. Тяжело дышит, уткнувшись лицом в шею Димы. Пот капает с его волос на чужую грудь, смешиваясь со спермой.       — Ахуеть, — шепчет он. — Просто ахуеть.       Он пробует пошевелиться, и Дима вскрикивает, потому что даже небольшое движение отзывается новой волной удовольствия, болезненного, острого, но парадоксально долгожданного и сладкого.       — Не надо, — надрывно и устало мямлит Дима. — Не двигайся, блять, просто постой…       Серёжа замирает. Лежит на нём, тяжёлый, горячий, всё ещё внутри. Проводит языком по мокрой шее, слизывает пот и феромоны языком, довольно фырчит через нос.       Метка приятно пульсирует, и Дима тянется, ведёт по ней, но не у себя, а у Серёжи, которая неаккуратным шрамом на загривке прощупывается, и тот лишь жмётся ближе, проталкивая распухший узел дальше, из-за чего всё тело в очередной раз прошивает топящей волной удовольствия. Дима обессиленно стонет, цепляясь ослабевшими пальцами за Серёжины волосы.       Долгая разлука воспринималась вставшей поперёк горло костью, когда каждая клеточка горит от желания касаться тела того, кого ты, вроде как, выбрал — потому что метки прижились у обоих, в ином случае всё сошло бы в пустоту — и сейчас подобное воссоединение ощущается пусть и болезненно, но до дрожи хорошо и правильно.       Да, возможно, он будет жалеть. Будет пытаться опять уйти, сжираемый жаром течки в одиночестве, корчиться от сбившегося без пары цикла. Будет проклинать и его, и себя, вспоминая, как естественно и приятно ощущались чужие зубы на шее.       А потом вернётся.       И так по кругу.       Серёжа, чувствуя внезапно проступившее беспокойство, ведёт носом по чужому мокрому виску, с шумом втягивая воздух, выпускает свои удушающе-сладкие феромоны, непроизвольно, чтобы тело под ним расслабилось, и Дима послушно притискивается ближе, непроизвольно морщась и постанывая от отвыкшего чувства наполненности.       — Тише, — шепчет Серёжа, и в голосе хриплая, довольная усмешка. — Тише, принцесса. Узел сам спадет, не дёргайся.       Каждый раз, как первый, и это невыносимо приятно.       Сейчас, с узлом внутри, с Серёжей, который дышит в шею и не собирается никуда уходить — сейчас Дима не хочет думать о том, как сбежит в очередной раз. Он хочет запомнить то, как хорошо прямо сейчас.       — Чувствуешь? — внезапно спрашивает Серёжа, надавливая ладонью на низ живота, прямо над лобком. — Чувствуешь меня внутри?       Дима, который уже не мечется от топящего жара, а может мыслить и воспринимать слова адекватно, кривит лицо от этой немыслимой пошлости, вылетающий из чужого рта.       Но проблема была ещё и в том, что он действительно чувствовал.       Тяжесть, распирание, тёплую пульсацию где-то глубоко. Кажется, если Серёжа надавит чуть сильнее, из него выльется наружу всё — густое, липкое, обильное. Но узел не выпускает, держит плотно. Разведённые ноги простреливает судорогой, мышцы ноют, а вместе с ними и Дима.       — Ты можешь просто помолчать, сука, ну что ты несёшь? — выдыхает он, запрокидывая голову. Волосы липнут к дивану, шея мокрая, по вискам снова течёт пот.       Волны удовольствия устремляюсь прямо в мозг, и это настолько немыслимо, что пальцы сами стискивают светлые крашенные волосы сильнее.       — Ты ж хотел, — Серёжа ухмыляется, целует его сначала в уголок губ, а затем глубоко, влажно, грязно, с языком. — Сама принцесса захотела на узле поскакать. Вот и скачи.       Он пробует двинуть бёдрами, совсем чуть-чуть, проверяя, насколько плотно узел застрял. Дима вскрикивает резко, высоко. Позвонки прошивает острым удовольствием, настолько сильным, что глаза снова закатываются.       — Не надо, — шепчет, и голос срывается на всхлип. — Не надо, блять, Серёжа, я сейчас…       — Что сейчас? — Серёжа снова двигается — коротко, жёстко, узел давит изнутри, растягивает. — Кончишь ещё раз? Так давай, красотка. Я только за.       Дима не может. Он уже кончил сколько раз, что сбился со счёту, хотя по факту… Всего два раза? Но тело пустое, внутри только эта тяжесть, этот горячий, пульсирующий ком, который распирает низ живота.       Но Серёжа опять толкается, и Дима чувствует, как откуда-то из глубины, из самого центра, поднимается новая волна. Она накрывает внезапно, резко, сильно, вышибая воздух из лёгких. Дима кончает в очередной раз сухо, судорожно, с хриплым, разрывающим горло стоном. Из члена выходит только несколько мутных капель, смешанных с предэякулятом. Но тело выгибается дугой, пальцы ног поджимаются, а дырка сжимается вокруг узла с такой силой, что Серёжа натурально рычит сквозь зубы.       — Блять, — стонет он, утыкаясь лицом в мокрую шею Димы. — Ты меня сейчас самого опять кончить заставишь…       Дима не слышит. Он плывёт где-то далеко в тёплой, липкой, совершенно безбожной неге. В голове белый шум, в ушах звон, перед глазами — размытые пятна. Единственное, что он чувствует — это узел внутри, который медленно, мучительно медленно начинает спадать.       Серёжа ждёт. Не двигается, только гладит Диму по животу, по бокам. Целует шею, слизывает застывшие слёзы с щёк, пальцами сжимая любимые сочные дрожащие бёдра. Шепчет очередные глупые несуразные слова и обещания на ухо, но смысл их до Димы не доходит.       Он мычит что-то нечленораздельное, потому что уже не может говорить — голос сел, горло болит от криков. Только закрывает глаза и слушает, как Серёжа дышит тяжело, хрипло, с каждым выдохом зарываясь носом в его волосы.       Узел спадает окончательно через десятки минут. Серёжа медленно выходит с мокрым, неприличным чваканьем, и из Димы тут же выливается всё. Густое, мутно-белое, с вкраплениями прозрачной смазки, течёт по промежности, по ягодицам, на обивку уже замызганного дивана, собираясь в большую липкую лужу на полу. Дима чувствует, как вытекает, как становится легче, как пустеет внутри, и это ощущение почти такое же острое, как оргазм.       — Блять, — выдыхает Серёжа, жадно и с упоением рассматривая тело под ним, раздувая в удовольствии ноздри. — Вот это вид. Никогда не надоест.       Он проводит двумя пальцами, собирая смесь, и засовывает обратно — легко, без сопротивления. Дима слабо стонет, когда пальцы входят по вторую фалангу, размазывая сперму по стенкам.       — Чтобы не вытекало сразу, — как ни в чём не бывало поясняет Серёжа. — Пусть внутри побудет.       Дима хочет сказать, что это бесполезно, но не может. Только мычит и закрывает глаза.       В комнате тихо — только дыхание, только редкие звуки с улицы, только где-то далеко гудят Парижские машины. Номер пропах сексом так, что хоть все окна открывай нараспашку, и лучше не станет. Хотя в данный момент Диме настолько плевать, что даже если упадёт наконец-то метеорит, будет только рад. Он чувствует, как мышцы постепенно расслабляются, как боль уходит, оставляя место тупой, тёплой усталости. Хорошая усталость. Правильная.       Серёжа вынимает пальцы медленно, аккуратно и ложится рядом. Притягивает Диму к себе, утыкается носом в макушку, дышит тяжело, но ровно.       Они лежат так долго, молча, тяжело дыша. Комната пахнет спермой, потом и течкой — так сильно, что, если открыть дверь, запах вытечет в коридор, но это так ахуенно. Пусть весь отель знает, кого и как трахают в триста шестнадцатом номере.       — Пить хочется, — вдруг говорит он сипло.       Серёжа смеётся низко, довольно.       — Сейчас, принцесса. Сейчас принесу. Но сначала — ещё один раз.       Дима открывает глаза — мутные, красные, припухшие. Смотрит потрясённо и предпринимает слабую попытку свести ноги.       — Ты серьёзно?       — Абсолютно, — Серёжа поворачивается на бок, нависает сверху, пальцами вновь трогает раскрытую, опухшую дырку. Она влажная, липкая, всё ещё пульсирует, и Серёже аж плохо от осознания, что он не в ней. — Ты не представляешь, как ахуенно ты выглядишь. Я не могу остановиться.       Дима хочет сказать, что у него нет сил. Но член Серёжи уже снова твёрдый — не полностью, но достаточно, чтобы войти. И Дима чувствует, как внутри, послушно, точно по щелчку, снова разгорается жар.       — Блять, — шепчет он без надежды. — Ты меня убьёшь. Только давай без вот этой ебанутой пошлятины, окей?       Серёжа в ответ лишь смеётся.       И входит. Дима выгибается, хотя сил нет, но тело подчиняется само. Стон срывается с губ — хриплый, сдавленный, почти беззвучный.       — Ещё один, — шепчет Серёжа, начиная двигаться. — Последний. И потом попьём всё чё захочешь.       Дима не верит в «последний». Но он и не против. Потому что это пиздато. Даже когда больно. Даже когда сил нет. Даже когда голос садится окончательно. Раскрываться для человека, которого выбрал своей парой, всегда так, словно сейчас вылетишь на первой космической куда-то в космос, и ощущение этой связи ебёт мозг всегда очень сильно.       Серёжа двигается медленно, уже не как загнанный зверь, а как человек, который смакует каждое движение. Глубоко, тягуче, каждый раз до конца.       Дима чувствует себя так, словно сдохнет вот прям щас.       Вообще, он и правда почти сдыхает.       Потому что, естественно, на этом разе Серёжа не останавливается.       Тормозит только когда в окна спальни, куда они переместились пару часов назад, долбит рассветное солнце, выебанный до суха Дима скулит, цепляется за рваные простыни слабыми пальцами и уже даже не выгибается, пока Серёжа снова вылизывает его.       — Ебучий… Твой рот… Прекра-а-ати, — стонет протяжно, сводит дрожащие обкусанные непослушные ноги, зажимая между ними голову довольно причмокивающего Серёжи. — Хватит… Меня пытать… Я щас отъеду на тот свет…       Но Серёжа не прекращает. Наоборот, только усерднее ввинчивается языком, пальцами вцепившись в бедра так, что на коже остаются багровые отпечатки. Он и сам уже еле живой — губы опухшие, язык занемел, челюсть сводит судорогой, но он не может остановиться. Не потому, что хочет. Потому что это наркотик. Дима под языком. Дима, который стонет, скулит, плачет. Дима, который пытается оттолкнуть, но сам же притягивает ближе. Дима, который весь его.        — Не могу, — шепчет Дима куда-то в потолок. Голос садится окончательно, превращаясь в хриплый шёпот. — Серёжа, реально не могу. Хватит. Пожалуйста.       Серёжа замирает. На секунду, а затем вытаскивает язык с очередным мокрым, неприличным звуком. Слюна и смазка смешиваются на его подбородке, капают на постель. Он смотрит на Диму — снизу-вверх, прижатый его испещрёнными татуировками и засосами бесконтрольно дрожащими бёдрами, и в глазах наконец-то не похоть. Беспокойство.       — Правда хватит? — голос сиплый, севший, но в нём — серьёзность.       Дима судорожно кивает. Убирает ноги, расслабляется, пресыщенный, падает на мокрые простыни, как подбитая птица, только тот, кто находится с ним в комнате, спасать его не планирует.       Серёжа, все ещё полный неясной энергии, ложится рядом, подтаскивает к себе несопротивляющегося обессиленного Диму, целует в висок, пока ветер с открытого в зале окна холодит разгорячённые тела.       Они лежат в липкой тишине Парижского утра. За окнами светает, солнце лезет в комнату, высвечивая разводы на простынях, подсыхающие лужицы на полу, разбросанную одежду.       Смазанные следы на стекле от пальцев и, кажется, даже его лица Дима успешно игнорирует, наконец-то закрывая глаза.

49

      Дима ходит по квартире, уперев одну руку запястьем в бок, другой прижимая к уху телефон.       — Мама… — говорит глухо в трубку, замолкает, слушает. Серёжа, листающий ленту, свесившись с края кровати, заинтересованно ведёт бровью. — Нет… Не хочу в Израиле! И в России не хочу! Вообще, блин, теперь ничего не хочу! Почему мы должны звать Берч?! Она злющая, ну типа, я думаю, она будет недовольна вообще всем, — опять молчит, хмурится. — Она Серёжу будет оскорблять, я уверен. Не хотелось бы этого.       Серёжа приподнимается, откидывая айфончик на постель, и теперь просто наблюдает за нервно шагающим кругами по комнате Димой. Кольцо красиво блестит на его пальце, и от этого внутри что-то приятно ворочается.       — Да ну мам, что ж такое, — ворчит. — Мне не жалко денег, ну, типа, ты ж сама понимаешь! Я просто не вижу смысла звать пятьсот тыщ родственников, которые мне один раз жопу подтирали, когда мне было ноль лет, а потом я их даже не видел. Не находишь это странным?       Серёжа прыскает. Сопротивления у Димы хоть отбавляй, это даже немного вдохновляет, потому что сам Серёжа просто согласно покивал на выставленный маменькой километровый список гостей на свадьбу.