Завсегдатай сердца грешного моего

Было так холодно. Он продрог, как осиновый лист, несмотря на горы одежды, в которые его укутал Зандик.  Будто бы Феофан попал в самые лютые морозы, которые смог застать за все годы проживания в Снежной. И Архонты, он смертельно устал. Его поджатые сухие губы едва уловимо подрагивали. Чёрт разберет, то ли от озноба, то ли от изнеможения или же вовсе от пережитого эмоционального потрясения.  На мгновенье в голову пришла мысль: а был ли он до сих пор Феофаном? Или вновь стал угнанным в рабство оборванцем? И пока он изнемогал от неконтролируемого колотуна и самобичевания, доктор возился невесть с чем. Он слегка прищурился, пытаясь разглядеть, чем же тот занят, но безуспешно. Оставалось только выжидать, пока он сам не соизволит подойти к лежанке.  Минута, другая, и вот Зандик снова уселся рядом, теребя в руках подвязанный узелком платок. Он неловко мнется, не зная, с чего начать.   — Чего ты хочешь? — опередил его Феофан.  Он в курсе, что ты еще гневаешься на него, смилуйся хоть на мгновенье и не руби все на корню!  Прежнего образцового Второго предвестника и след простыл, вместо него перед ним сидел нерешительный и оторопелый мужчина. Вроде не один из сегментов, чтобы вел себя подобным образом! Быть не может, чтобы Зандика подменили, но такое абсурдное поведение можно объяснить только этим! — Я боялся, что они растеряются по дороге, и я не довезу их, но… —начинает он, развязывая тканьевый сверток. — Все на месте… На салфетке было выложено уже окислившееся серебро. Кольца тихонько позвякивали, ударяясь друг о друга, пока доктор пытался вложить их в руки Феофана.  Ох, это его кольца. — Я не мог не вернуть- — Не нужно, — опять перебивает он. — В них больше нет нужды.  Статусу, который позволял бы их носить, он больше не соответствовал. Да и серебро испортилось, совсем почернело. Было обидно до чёртиков, это были его любимые перстни.  Зандик так часто попрекал его безвкусицей, которой он себя обвешивал, что он сбился со счёта. — Ты как сорока! Цепляешь на себя всё, что видишь.  Дорогой Доктор, ты бы определился: он либо жадная до блестящих побрякушек сорока, либо юркий хорёк-барахольщик, который совсем не уступал говорливой птичке в мастерстве прибирать всё к своим проворным лапкам.  И всё же он протащил через всю Снежную эти поблёкшие финтифлюшки, на которые сейчас без томного вздоха и не взглянешь.  Ну как же больше нет нужды? Если дело в том, что кольца потеряли свой презентабельный вид, то он при первой же возможности натрёт их нашатырем. И ототрёт въевшуюся в резные углубления кровь мерзавца, у которого хватило наглости их украсть.  Что в этот раз, что до сожжения Ирминсуля Зандик не упустил возможности начистить физиономию этому пресмыкающемуся гаду. Нужно было сделать это тогда, когда Бригелла только заступил на пост. Бесталантное и невеликого ума ничтожество возомнило себя ровней Девятому предвестнику! Не то, чтобы Панталоне не справлялся с приструниванием жалкой крысы, но до открытого рукоприкладства дело никогда не доходило.  Ну ничего, он-то окончательно обломал ему рога. За все сполна отыгрался! Так почему же Феофан не примет кольца назад? Не самое подходящее время для проявления его скверного нрава. Так что не обессудь, упрямец! — Позволь мне… — шепчет Зандик, неуверенно касаясь его ладоней. Какие все-таки худющие и мертвецки холодные.  Нельзя сказать, что в захолустном помещении, которое им выделили по доброте душевной, было тепло. Под негодующее пыхтение доктор чуть накренился, пытаясь растереть руки, по которым он успел так изголодаться. Пар от мороза и частых вздохов опалял болезненно натянутую кожу, как и во время их суматошного побега. Зандик, подцепив одно из колец, поднес его к чужим пальцам.  До чего же неловкая ситуация… Феофан, пребывая в полнейшем замешательстве, бегал взглядом из стороны в сторону. Внутри всё неприятно съёжилось, какая срамота и бесстыдство!  По прихоти Зандика серебро вернулось к своему хозяину. Натруженные и слегка трясущиеся руки благоговейно надели на него первое кольцо. —..?! Младший встрепенулся, пытаясь пресечь очередную выходку, но ему хоть бы хны! Всё копошится над ним, лучше бы делом занялся да чего съестного принес.  Спустя мучительно тянущиеся минуты доктор замешкался и притих. Смотрит с печалью на чужие пальцы, обдумывая то, что собирается сделать дальше. Как можно было не запомнить, где и какое кольцо носил Феофан? Он отлично помнил! Только на ухо тихо шепчет искуситель, маня надеть одно единственное по-другому.  Зандик медленно прокручивает меж пальцев перстень, занимающий особое место в их отношениях. Но символ ереси, ранее красовавшийся на натертом до блеска ободе, помутнел и потускнел как и все остальные. Подарок его невыносимому банкиру теперь ни что иное, как просто хлам. Но это не помешает надеть его на безымянный палец.  Так он и поступил, ничего не объяснив. Феофан же был ни жив, ни мёртв, смиряя собственные руки померкшим взглядом. Засохшая кровь на кольцах его ничуть не волновала.  Впереди ждала очередная бессонная ночь.

***

Воздух был застоявшимся и тяжёлым до спертых легких. Пахло гнилью и гарью от свечи, коптившейся ещё с прошлого вечера. Вонь отсыревшего дерева неприятно забивалась в ноздри. Сплошной запах запустения царил в комнатушке. Был бы у Феофана гайморит, прошибло бы сразу.  Доктор же устало провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Холод непрошеным гостем забирался под одежду, заставляя ёжиться и скрючиваться на полу в три погибели.  Рядом на быстро сложенной подстилке из мешковины и соломы кто-то шевельнулся, кутаясь в истлевшие обноски.  Дотторе перевёл мутный от недосыпа взгляд на фигуру, лежащую неподалёку. Он не сразу понял, что именно его тревожит. Ему так и не выдалось возможности осмотреть его по-человечески, так пусть сделает это хотя бы сейчас. Разумеется, до этого были заметны признаки обезвоживания и неестественной худобы: все на лицо. Но Зандик никак не ожидал, что все будет настолько плохо.  Сколько же он не ел? Не пил? Беглые глаза выхватывали из полумрака очертания чужого лица, столь болезненно-бледного и осунувшегося. Только теперь стало видно, в каком незавидном состоянии были его губы.  Местами трещины уходили так глубоко, что казалось, стоит лишь коснуться, и плоть разойдётся подобно пересохшей земле в знойную сумерскую пору. Вся кожа вокруг была воспаленной и белесой. Уголки рта едва заметно подрагивали, но тот не жаловался, лишь отводил взгляд, стискивая зубы при каждом неглубоком вдохе.  Панталоне не обратил внимания на то, как старший удалился, подзывая одного из жильцов тесного домишки, давящего на итак нестабильную психику. Мужчина в возрасте с прискорбием рассматривал фигуру некогда почитаемого предвестника через дверной косяк.  — Масло есть? — спросил вдруг доктор.  Тот кивнул и, не спрашивая лишнего, разогнулся, шаря в одном из шкафчиков. Несколько мгновений и в узловатой ладони появилась небольшая глиняная пиала.  — Всё, что есть, не баре нынче. — грузно произнес старик.  Феофан так и не заметил, как вернулся Зандик. Что-что, а искусство подбираться бесшумно, словно вальяжно расхаживающий кот, у него не отнять. Он вновь опустился рядом с томным вздохом, будто и не уходил никуда.  В голове Зандика бушевало нечто. Он видел множество увечий за свою долгую жизнь. Но почему-то становилось дурно именно от вида этих растрескавшихся губ, изрытых тысячью мелких трещин и безжалостно обветренных диким бураном. Там, где кожа окончательно разошлась, зияли глубокие шероховатые борозды. В уголках запеклись тонкие кровяные корки, не позволявшие рту сомкнуться до конца.  Зачерпнув немного масла, он придвинулся ближе. — Потерпи немного… Зловонный смрад сразу же заставил морщиться. Такой прогорклый и тухловатый… Масло загустело, а поверхность покрылась тонкой жёлтоватой плёнкой. Но грех было жаловаться на то, что есть. Импровизированная мазь ложилась неровно, забиваясь в трещинки и неприятно пощипывая.  «Горчит…»  Пока рука приглаживала рванную кожу, доктору на короткий миг  показалось, что он тщетно пытается залатать расколотый фарфор. — Нужно хоть как-то их смазать, — тихо объяснился Дотторе, проводя пальцем вдоль нижней губы. И в ответ ему одно лишь молчание. Он знал, что Панталоне слышит его. Видел, как тот глубже втянул грудью воздух и как костлявые пальцы стиснули сложенное вокруг тряпье.  Предвестник, отводя руку, снова позвал: — Феофан… Опять тишина. — Фу Жэнь- И тогда он всё же поднял взгляд. Хоть и неохотно, но всё-таки посмотрел на него. В этих глазах было всё: и безутешное горе, и безмолвное осуждение, застывшее в них, подобно насекомому, что барахталось в смоле миллионы лет назад.  Ветер снаружи всё не унимался, гнал по крыше сухие ветки, завывая в щелях старого дома. Было слышно как где-то на улице под шквалом бури поскрипывали деревья, и как ледяные порывы буйно ударялись о ставни. Но во всей этой какофонии лишь он по прежнему ничего не говорил.  И это нервировало.  Тусклые рубины продолжали смотреть в запорошенные пеплом глаза.  — Ты меня слышишь? — конечно, он слышал.  Доктор видел, как едва заметно сжалась чужая челюсть и как на шее напряглись жилки. Фужэнь с трудом отвёл взгляд, пытаясь заставить себя дышать ровнее.  Он все еще чувствовал ощущал фантом чужих прикосновений. К его удивлению стало чуть спокойнее на душе. Лишь самую малость, и от этого хотелось бежать. Подумаешь, что в этом сложного? Всего лишь отпрянуть и отвернуться, раньше ведь и не такое вытворял.  Но тело совсем не хотело слушаться. Панталоне, преодолевая всю свою немощь, попытался приподняться, уперевшись ладонями об импровизированное ложе. Мышцы тут же схватила судорога, а лопатки болезненно свело. Но все-таки через неимоверные усилия он смог перевернуться на бок.  Как же наивно и по-детски. Однако он хотя бы попытался сохранить остатки собственного достоинства и прежней гордости. А какое дело до Дотторе? Он не ожидал благодарности, отнюдь! Но то, как банкир сгинул от него прочь… это и в сравнение не шло с тем, что произошло вчера.  — Скажи хоть что-нибудь.  Очередная просьба, оставшаяся без ответа.  — Понятно, — хрипло процедил он, понурив от досады голову.  Глупо было злиться и ожидать чего-то иного. И всё же отчего-то хотелось хорошенько встряхнуть его, вправив мозги на место. Заставить посмотреть на себя, обмолвиться хоть словечком, выбить из него хоть толику того Регратора, которого он знал все эти годы. Пусть злится, пусть ненавидит, но только не молчит! — Ты хоть понимаешь… — начал было он, но тут же осёкся. Понимает ли он что? Что Зандик сделал это из своей прихоти? Что он, Архонты его подери, не привык так… волноваться?  Да чтобы Второй предвестник переживал за кого-то? Бред и чистой воды провокация! И всё-таки Панталоне был прав: Иль Дотторе, Второй из предвестников Фатуи - чертов эгоист, всегда им был и будет. И в мир иной эгоистом и отойдет!  Где-то под ребрами бешено стучит сердце, пока внутри всё скручивает до ломоты. Доктор прикусил щёку, заставляя себя замолчать, чтобы не наговорить ещё большей чепухи, не хватало только взболтнуть лишнего! Он должен был быть выше этого. Зандик привык к тому, что люди его ненавидят. Научился жить со знанием того, что его боятся и презирают, гоня прочь. Тогда почему же тогда этот униженный им человек, что сейчас лежал напротив, делал ему так больно? Все эти годы, что Фужэнь провел под его крылом, неведомые раннее чувства не давали ему покоя. Изящные пальцы банкира тисками впились в его сердце мёртвой хваткой, пуская по ним кровь. Казалось, что они сжимали его всё крепче с каждым взглядом и добрым словом, брошенным в его сторону. И сердце послушно принимало незримые рубцы, которые Фужэнь неосознанно оставлял. Ощущения эти были сродни боли, что будоражила и заставляла его чувствовать себя слабым. Первое время Зандику это, мягко говоря, не нравилось. Но как можно противиться тому, чего никогда не испытывал? Он привык к этой пытке, начав жаждать её. — Знаешь что, — сипло продолжил он, обдумывая свои последующие слова.   Глупо, глупо, глупо! Но Фужэнь больше ничего не просил. Он не умолял и не кричал истошно в попытках достучаться, когда руки палача оттягивали его назад, натягивая на голову холщовый мешок. И он не просил его спасать.  «Ну почему же до тебя не дойдет?» — мысленно взвыл младший, вжимаясь лицом в лохмотья. Но конечно Зандик сделал все по-своему. В который раз сунул свои неспокойные ручонки в чужую судьбу и, вывернув её наизнанку, по-хозяйски вписался в неё.  Панталоне не хотел, чтобы он, его дражайший доктор, этот несносный дурак, нёс такой крест. Не желал он тащить его за собой в могилу. Он бы поступил точно также, если бы подобное случилось с Зандиком. Как взлетел с ним вместе, так и разбился бы о камни, несмотря на его протесты. И кто же из них когда-либо умел слушать? Нелепо требовать от другого того, чего не можешь дать сам. И как-то само собой вышло, что слова для доктора были лишь белым шумом, который можно было пропустить мимо ушей. Ему всегда было виднее. И он не спросил, хочет ли Панталоне быть спасенным. Так же, как не поинтересовался, хочет ли он умереть.   Грудь сдавило до пляшущих мошек перед глазами, а горло будто вновь сжали удавкой.   «Почему?» – все кружило в голове.  Он ведь уже не жилец, ходячий труп без всяких прикрас. Тело, уже в беззаботном прошлом сильное и выносливое, теперь казалось чужим. Он не сможет о себе позаботиться, так какой тогда с этого прок?  Фужэнь никогда не был наивным человеком. С самого детства он познал одну простую истину: в этом мире никто не протянет руку просто так. Если тебе дают, значит, что-то хотят взамен. Жизнь заставила наловчиться вовремя делать шаг назад, когда ему предлагали что-то слишком охотно. Ровно так же, как и стрелять вежливыми улыбками, даже когда хотелось оскалиться во все тридцать два зуба.  И слишком хорошо понимал, что с ним теперь станет. Протянет совсем немного, может неделю, если повезёт. Он все-таки не бессмертный. Сердце-то бьётся, но сколько осталось ему этих отмеренных ударов? Вдруг сделалось так…горестно.  А Зандику зачем было портить себе жизнь? Погоревал немного да отпустил. Какая польза с человека, дышащего на ладан? Не научился все-таки Фужэнь до конца понимать его. Он все равно умрет. Какой же в этом смысл: отсрочить неизбежное на столь короткий срок? Смешно, насколько Зандик был уверен в своей правоте. Думал, что сможет перехитрить саму смерть?  Вот же глупец! — Делай, что хочешь, но мне не мешай! Какое жалкое притворство.  Краем уха младший услышал, как разматывается свёрток бинтов. Жаль,  были они отнюдь не новыми, слегка отдававшими крахмалом и затхлостью.  Как не к месту были эти бинты. Человек, перешагнувший все мысленные и немыслимые границы возможного, в конечном итоге был вынужденен заниматься таким невзрачным делом, как перевязка раны. Раннее Второй, горя своим делом, не отрывался от очередных наработок, читая все экспозе, предоставленные сегментами. А что теперь..? Теперь он сидел этих сыреющих четырех стенах, болея своей прогнившей душонкой.  Свеча догорала, отбрасывая на лицо Зандика неясные тени, пока в уголках глаз блестела усталость. — Подай ногу, — наконец коротко сказал он.  И опять его проигнорировали. Он не испытывал его терпение, как было в те далекие и беззаботные деньки в Заполярном. Бывший Девятый продолжал неустанно вглядываться куда-то вдаль, полностью погружённый в свои мысли, не слыша вовсе, чего от него ждут.  Напряженные плечи и дёрнувшиеся уголки губ выдали уже нестерпимое раздражение. Мужчина не стал повторяться. Зандик никогда не отличался терпением, и уж точно не собирался ждать и упрашивать. Чужая беспомощность была чем-то, с чем он никогда не умел правильно обращаться и тем более не собирался этому учиться. Дотторе просто напросто протянул руку, схватив младшего за лодыжку и дёрнув к себе. На этот раз Панталоне не промолчал. Сдавленное, злобное шипение слетело с его губ, когда боль пронзила искалеченную ногу, вспыхивая огнём под кожей. Это больше не могло так продолжаться. Плотно спрессованный внутри комок, который до этого только сжимался, сжимался и ещё раз сжимался, внезапно лопнул.  И, ведомый незнамой ему силой, Фужэнь резко сел. Его не заботило, как изменилась чужая осанка. Он не обратил внимания на чужой, полный удивления, вздох.  Панталоне даже понять не успел, как сильно щиплют глаза и как воздуха в лёгких стало будто вдвое меньше. Зандик видел его всяким. И гордым, и искренне смеющимся где-то в закоулках лаборатории. Лицезрел редкую мягкость и сердобольность. Видел его жестоким, чёрствым, алчным, каким угодно, но не таким. Фужэнь всё рьяно бегал взглядом по лицу доктора, но Бездна бы его побрала вспомнить про чужое плечо. И конечно он посмотрел на него… на потемневшие бордовые разводы. Дотторе даже не задумывался об этом, кто бы сомневался, не считал он нужным..! Ни должного ухода, ни сменной одежды не попросил! Глаза пылали на мокром месте, а язык завязывался узлом от злобы. Младший что-то тихо прошипел сквозь стиснутые зубы, выхватывая рулон прямо из его рук. — Ты… ты…! — сипя взревел он.  — Ты хоть раз… хоть раз в жизни о себе подумаешь, а?! Архонты, почему он вообще ещё жив? — Сукин ты сын, опять… опять..! — слова путались, мешаясь с натужным дыханием и немыми воплями, застрявшими глубоко в трахее.  Зандик же молча наблюдал, как трясущиеся руки неуклюже пытаются сделать перевязку. Из-за слабости Фу не смог ровно наложить и затянуть бинты, кое-как стиснув их в пальцах.  Он видел, как тот всё ещё злился и бранился.  Раньше бы у него появилось неимоверное желание заткнуть этого несносного банкира к чертям собачьим. Заставить замолчать, схватив за подбородок и, раздвинув губы, сцедить яд этой подколодной змеи, столь острой на язык! Однако сейчас он готов был хоть день и ночь слушать его сердитые, полные возмущения возгласы, лишь бы снова не умолкнул.  Он мог бы остановить его, приструнив. Его рана ничто по сравнению с увечьями Фужэня, но не стал. Сил просто не осталось.  Битый небитого везёт, как говорится. Вот где Зандик был умнейшим человеком, а где безнадежно потерянным самодуром. Он был гением, знавшим больше, чем было дозволено даже никчемным божкам! Но вот парадокс: он всегда попадал впросак, когда дело касалось себя и близких.  И где же во всём этом справедливость? Почему Фужэнь вынужден возиться с ним, вдалбливая в его гениальную голову такие очевидные вещи? Хотелось хорошенько врезать ему, да так, чтобы дошло наконец. Но, увы, свой ум в чужую голову не переложишь.  — Кретин, — брюзжит он.  Дотторе ничего не говорит и не оправдывается. Опять всё не о нём? Удобно, и не поспоришь.  Повязка вышла никуда не годной, даже толком нормально не фиксирующей плечо. Фужэнь невольно подался чуть ближе, но тут же тяжело вздохнул, оседая обратно. Оба выдохлись.  — Бездна с тобой, — наконец через силу выдавил Панталоне, опустив голову. Доктор аккуратно провёл пальцами по повязке на плече, уже начинавшей сползать. Он медленно приподнялся, не обращая внимания на тянущую в нём боль.  Фужэнь краем глаза уловил, как тот выпрямился, разминая затекшую шею. Зандик уходит..? Он ведь не закончил его отчитывать! — Куда… Но дверь успела захлопнуться быстрее, чем слова долетели до адресата.

***

Сколько времени прошло? Минут двадцать? Тридцать? На пороге комнатушки вновь показался Зандик, держащий неглубокую тарелку с чем-то дымящимся внутри. Уловить запах Фужэнь не смог, но даже от одного вида чего-то съедобного в пустом животе заурчало от голода. — Поешь, — негромко сказал он, присев на дощатый пол рядом. Как выяснилось каша была бесцветной и, скорее всего, безвкусной. Ему, конечно, не привыкать к такого рода пище, но как же хотелось чего-то привычного из его рациона. С каким бы удовольствием он заел пахлавы, напитанной медом, да запил бы наваристым кофе на топлённых жирных сливках. Или, быть может, разделил на двоих сытного тах-чина… Вот же не вовремя вылезли перенятые от Зандика привычки! Пристрастил к сумерской кухне, а ему теперь носом воротить от водянистой пресной кашицы. Зандик, почерпнув погнутой металлической ложкой немного варева, поднёс её к губам Фужэня. Искушение выбить и пиалу, и ложку из его рук было немалое, но голод, как известно, не тётка. В послеоперационные периоды на подобное он не жаловался. Отодвинув былое чванство на задний план, изъеденный голодом Фужэнь охотно принял проявленную к нему заботу. Его затошнило сразу же, стоило только проглотить постную и холодную овсянку. Желчь подступила к горлу, заставив его съёжиться. В одночасье тело будто опоясали языки пламени и пронзили ледяными шипами. С очередным прерывистым вздохом его вырвало. Младший, давясь икотой, вцепился мертвой хваткой в обезумевшего от волнения Зандика. Сплевывая остатки рвоты он попытался охладить чужой запал. В этот раз без излишнего раздражения, как посчитал Фужэнь. Зандик всё бормотал что-то о состоянии его здоровья, обтирая взмокшее тело старым полотенцем. — Спать хочу, — говорит он, морщась от боли в горле. — Давай ляжем… Доктор, как и ожидалось, не смог ему противиться.

***

Фужэнь все никак не мог найти себе места. Взгляд то и дело возвращался к кретину, наконец уснувшему на промерзлом полу.  Зандик за последние дни спал много. Панталоне, даже если бы и постарался, не смог бы вспомнить, когда подобное происходило в последний раз. Он редко лицезрел те краткие мгновения, когда Доктор позволял себе такую обыденность для смертных, как отдых. По пальцам пересчитать можно, ей Богу.  Перед глазами невольно проносились отголоски минувших дней. Хотелось проснуться от этого затянувшегося кошмара за собственным столом, заваленным бухгалтерией. Ах, если бы только это было лишь дурным наваждением… Пусть он вернется хоть в самые тяжкие дни, будь то голодные и босые детские годы или же долгие месяцы реабилитации в медицинском крыле Заполярного. Тогда они тоже спали так, скрючившись рядом донельзя. Это уж Фужэнь точно помнит. Только вот сейчас грызут сожаления о скорой смерти. Если в те непростые дни он лелеял хоть малейшую надежду на выздоровление, то в настоящем грезить нечем. Он не знал, что чувствовал. Желания умирать не было абсолютно, но и жить вот так совсем не хотелось. Принимать пищу в привычном её понимании возможности уже не было, желудок просто перестал функционировать. Все, что ел Фужэнь, тут же выходило назад с желчью, перемешанной с кровью и желудочным соком.  Он ненароком стал замечать тонкий сладковатый запах от собственного тела. Столь коварный и едва ли различимый на фоне того, что приносил с собой морозный утренний ветер. Однако среди всех дуновений с псарни, покосившейся землянки, отдушки от грязного тела, пота и сальных волос Фужэнь все-таки смог различить этот запах мертвечины.  Сколько раз он слышал подобные жалобы от людей, которых вскоре скоропостижно не стало? Пусть врачевал он и недолго, но уже имел представление о дальнейшем развитии событий.  Да и мыслить он стал уже не так ясно, как прежде. Иначе каким образом ему бы приспичило на уже отнимающихся ногах подползти к человеку, не дающему ему покоя? Душевные стенания не давали продыха, сдавливая грудь то злобой, то скорбными делами сердечными.   Предчувствуя скорую кончину, бывший предвестник тихонько улегся рядом, вглядываясь в излюбленное годами лицо. Собственные глаза смотрели на закрытые веки напротив. И вновь Фужэнь был заворожен всякой мелочью, что мог бы уловить взор, затуманенный тонкой сеточкой лопнувших капилляров и уже притупленный слух: тишайшие вздохи и редкое посапывание, равномерные подъёмы груди, свалявшиеся в запутанный клубок волосы… Почему же все должно закончиться вот так?  «Из всех людишек в Тейвате времени не хватило именно нам, да, Зандик? Хотел бы я состариться рядом с тобой, но, увы, я уже зачах.» Не хватило времени на жизнь без невзгод, ему было мало, категорически мало! Он хочет вернуться назад в ледяные стены, которые он когда-то мог назвать домом. Нет, для его скромного понимания счастья нужно было лишь его общество. Фужэню с головой хватит одной лишь возможности быть рядом, пускай даже и вне Заполярного. Наплевать на былой статус и клятвы, отданные Снежной.  Под ветхой крышей больше не было Дельца с Доктором, Феофана не стало вместе с ними. Остались только Фужэнь и Зандик. Но почему же…почему опять все рушится?  Видимо, двум еретикам действительно нельзя рассчитывать даже на толику жизни «нормальных» людей, вписывавшихся в мнимые рамки Небесных принципов.  Он не хочет терять ту единственную отраду, что смог сыскать на линии безрадостной жизни. Фужэнь всегда был жадным человеком. И конечно жадным до него: его времени, его внимания, взаимных перебранок и переглядок. Сердце болит и за брата. Его бедный А-Чжу…все ведь только начало налаживаться. По крайней мере можно довериться Зандику, он-то уверен, что доведет давнюю просьбу до конца. Ах, он же помнит, да? Помнит же? Столько воды утекло с тех пор.  Он тяжко вздыхает, пытаясь отогнать тревожные мысли прочь. — Ты за маленьким и остальными присматривай… — едва слышно лепечет Фужэнь.  Он априори не надеялся на то, что его слышат. Давно нужно было найти в себе силы сказать это. Лишь бы у этого докторишки хватило мозгов вернуться в Заполярный и просить милости у Царицы. Пускай живет, как прежде. Как Фужэнь вообще может выбивать его из колеи? Возвращайся к своей утехе, к знаниям. И не профукай все, что ты строил всю жизнь ради беглого преступника! Да и беглого не по собственной-то воле! Через силу он опирается на дощатый пол, загоняя ненароком пару заноз, и нависает над беспокойно спящим любимым. Засаленные локоны падают шторкой, ограждая двух несчастных от всей мирской суеты, что может им помешать.  «Уж прости и потерпи немного мой неприятный запах, дорогой друг…» Будь он в сознании, никогда бы не осмелился на подобную дурость, до последнего держал бы при себе эти непонятные чувства. Но разве это ли неправда? Дотянул до самого конца, чтобы теперь локти кусать. Но больше времени на печаль он тратить не будет. Дрожащая рука тянется к нему, к его Зандику.  Худые пальцы легоньким перышком проводят по усталому лицу. Доктор чуть хмурится во сне, мечется, но не просыпается. И Фужэня тут же окутывает такое буйство эмоций, что в зобу невольно спирает дыхание. Сложно вспомнить, когда он последний раз испытывал подобное, если испытывал когда-либо вообще.  Он осторожно заводит в сторону взлохматившееся синие прядки, непослушно разметавшиеся во сне. — Ну чего же ты…спи…спи спокойно.  «Небеса видят, я не хочу говорить "прощай", но мне приходится прощаться с тобой каждую ночь. И, слава Архонтам, ты этого не знаешь… Ты хоть представляешь, каково это - бояться не проснуться? Боюсь лечь и больше не открыть глаза, так и не обмолвившись с тобой напоследок. Мне страшно до вспотевших ладоней и озноба по дряхлому телу.» И тут же в голову закрадывается мысль: сколько всего Фужэнь должен ему в этой жизни? Всех отданных благодарностей не хватит, чтобы расплатиться, но он осмеливается подумать об еще одной просьбе, которая в конечном счёте с ним и сгинет.  «Если схоронишь, то и в смерти буду благодарен. Так что прошу, не отвергай мою признательность…» Рука нехотя отрывается от лица, без дела зависнув в воздухе. Больные глаза скользят к губам, едва приоткрытым в желанной обеими дрёме.  О последствиях уже никто и не думает, да и какой в этом смысл? Невольным свидетелем станет лишь скудное убранство землянки и завывающий в щелях сквозняк. Только бы не проснулся ненароком… в противном случае бывший предвестник без раздумий убьет бедолагу на месте, а следом покончит и с собой от невыносимого стыда! Наконец-то уняв дрожь, Фужэнь с невероятной легкостью, на которую по своему же мнению, не был способен со времен бродяжничества в Ли Юэ, накрыл ладонью его рот.  «Губёнки-то не лучше моих, видел бы ты, как подсохли…»  Пусть он до сих пор рвал и метал, не в силах простить безрассудство доктора, но даже мысленно не мог уничижать его дальше, свое «фи» уже давно высказали. Лет так двадцать назад самолично бы отбил эти «губёнки» до состояния эскалопов так, чтобы больше не возникало соблазна даже подумать открыть свою пасть в его присутствии! Но былых дней уже давно не стало, всё кануло в лету. Осторожность и страх с годами припутались, и, сгустивши краски, сменились товариществом. Затем и вовсе крепкой закадычной дружбой. Тогда Фужэнь мог сколько угодно обманывать себя, называя доктора другом. Хотя и была в этом всём доля правды: таковым он был, но каким? Сердечным другом. Милым моей душе мерзавцем. И этого мерзавца сейчас одарит последней лаской человек, об обществе которого не строили воздушные замки только ленивые и несведущие о положении дел в Тейвате идиоты. Фужэнь судорожно вздохнул, позволив себе склониться чуть ближе: смотрит долго, подгадывает нужный момент и боязно, словно пугливая лань, еле-еле прижимается губами к собственной руке. Кто бы мог подумать, что такой брюзга, как он, способен на такое робкое и легкое прикосновение. Вновь стало нечем дышать. Он действительно сделал это, поцеловал его! Хоть и не в привычном для всех понимании, ну и пусть! Фужэнь готов был разрыдаться прямо на месте, дав волю нахлынувшей на него беспомощности. Плечи ходили ходуном, а глаза предательски защипало. И он, пытаясь не издавать лишнего шума, отстранился от греха подальше.  Одним сожалением меньше. Но не Зандику ли знать, что он не привык довольствоваться меньшим.  Этого недостаточно, ему всегда было мало.  Поэтому, отметая все угрызения совести и голос благоразумия, Фужэнь вновь прильнул к ладони, оставляя на ней россыпь мельчайших поцелуев. Таких прекрасных в своей краткости и тихости. Ничего, кроме безграничной нежности и вырвавшейся наружу тоски, что так долго терзала под ребрами.  Последний из них он оставляет меж постоянно хмурящихся бровей. Воображение вдруг рисует всевозможные исходы этой блажи, заставляя вдохнуть поглубже и зажмуриться, что есть силы. Сделалось и страшно, и неловко, и смешно до боли в животе. Вдруг представился вытаращившийся на него Зандик с глазами по пять копеек, вот же обхохочешься! Или же его встретит взгляд, полный разочарования и непонимания? Он не хочет об этом думать, хотя, зная его, это будет наиболее вероятный исход. Но Фужэнь уже и не узнает, не так ли? Однако, не смотря на горькую участь, которая мрачной тенью маячила на горизонте, на сердце отлегло. Знал бы Зандик о чудодейственных свойствах его компании… «Ах, опять все мысли возвращаются лишь к тебе. Ума не приложу, что со мной происходит в последнее время.» Ну чего же привирать? Не он ли изнемогал в тесной камере долгие месяцы в надежде увидеть знакомое лицо? И вот оно перед ним. Вдруг стало так хорошо и легко, и от прежней хандры вдруг не осталось и следа. Захотелось свернуться калачиком и уснуть рядом с ним, ведь ничего больше не сдерживает.  Наконец, смиловавшись над бескровными губами, Фужэнь отстраняется все так же боязливо. Садится с натужным кряхтением, пытаясь распрямится насколько это возможно. И, с трудом сжав правую руку в кулак, накрывает её левой, складывая их вместе. Несмотря на ноющую боль под скрежещущими ребрами Фужэнь отдает поклон.  Он отдаст ему самый лучший из своих поклонов, да так, что все предыдущие покажутся притворным челобитьем ради приличия.  — Спасибо, что пришел, пускай и не вовремя. — разнёсся легкий шепоток. Если загробная жизнь и существует, то Фужэнь не имел желания узнать, что она из себя представляет.  Он столько всего успел натворить за такую богатую событиями жизнь! Хорошим человеком себя назвать он явно не мог. Злорадный, алчный и завистливый человечишка, который не брезговал подлостями от мала до велика! Хоть освежуйся и водкой облейся всё равно не ототрешься. Если его душа просто развеется и не угодит в Бездну, то это будет настоящим подарком судьбы, хоть и до чёртиков ироничным. Или обратится в неприкаянного духа, который с удовольствием будет донимать любимого докторишку и после смерти. Этот вариант нравится ему куда больше, уж повеселится вдоволь.  Но…ох..! Он внезапно встрепенулся, натужно закашлявшись.  Перхота заставила согнуться пополам, отчего он плашмя ударился об пол. Не прошло и пары секунд, как следом подскочил и Зандик, ахнув от неожиданности. Беспокойные окрики стояли звоном в ушах, совершенно непонятные для Фужэня. Смысл услышанного был так далёк от него, улетучиваясь, словно дым от палочки благовоний, зажжённой на могиле его родителей. «Что же ты так раскричался, голова итак кругом идет!» И ведь действительно, что-то его штормит. Сквозь дымку боли он чувствует, как его укладывают обратно на пол. Опять в заботу решил поиграть и задобрить, а?  А Фужэнь и не против, он только за. «Я хочу его слышать.» Архонты, как бы он вас ни ненавидел, даруйте последнюю милость: пусть медведь пожалеет его и без того больные уши.   «Я могу его видеть, могу ухватиться за его плечи и до сих пор чувствую солоноватый вкус его кожи. Но мне нужно слышать..!» — Фужэнь! Неужели в кой веки его молитвы, хоть и немые, были услышаны? В комнатке по прежнему тихо, не считая горестных завываний двух мужчин. До Фужэня сначала и не дошло, что плачет не только он. Он заморгал чаще, пытаясь смахнуть облезшие ресницы и осточертевшие слёзы.  Его Зандик плакал?  — Зандик… — шепчет он в взлохмаченную макушку.  Фужэню вдруг мерещится, что его частые и судорожные вздохи прожигают кожу насквозь, мешаясь со слезами, которые тот успел пролить. — Поехали в Сумеру… — хрипит доктор будто не своим голосом.  — Фужэнь, прошу, мне нужно увезти тебя отсюда. Худые ладони опускаются на раскрасневшееся от плача лицо.  — Мы уедем! Молю, ты только скажи, куда-  Зандик жмурит глаза, пытаясь вдохнуть полной грудью. Им не нужна Снежная, как и Снежной не нужны они. Сколько лет верной службы они отдали Фатуи? Для чего? Чтобы при малейшем неудобстве выкинуть их, как мусор? Шайка лицемеров, готовых откреститься от своих детей, наплевав на все то, что они сделали для них.  — Мы не останемся в этой дыре, в Ли Юэ- «Глупый Зандик, хотел бы я увидеть брата, но уж точно не вернуться туда. Не тебе ли знать, каково возвращаться на родину, которая причинила тебе только боль и ничего больше.» — Ну что за плакса, а? — прерывает его сиплый голос.  Он вновь коснулся чужого лица, разглаживая появившиеся на лбу морщинки. Если Зандик не возьмет себя в руки, то Фужэня быстрее схватит сердечный приступ, нежели чем он сляжет от той мучительной смерти, что уготовила ему судьба.  — Великий Второй предвестник, а слёзы льёт, как мальчишка… Уморительно на самом деле. Кто бы мог подумать, что уходить из жизни будет не так страшно?  Промычав что-то нечленораздельное, но полное неподдельного горя, Зандик привстал только для того, чтобы рухнуть к нему в ноги.  Ему даром не нужно признание ни Фатуи, ни Сумеру, ни кого-либо ещё. Он давно нашёл его в человеке, которого пытался спасти так рьяно и безуспешно. Пускай в глазах любимого банкира он будет несдержанным сопливым мальчишкой, ему все равно.  Он знает, что совершил ошибку, пристрастившись к нему, как к самому страшному, вызывающему непрекращающиеся ломки, наркотику. Фужэнь должен быть рядом, иначе без него Зандик уже не выживет. Повёлся уж на слишком опасный опасный порок: привязанность, в которой он добровольно погряз без единой капли сожаления. — А-Жэнь, молю тебя, живи… «Большего и не нужно. Пожалуйста, в этот раз… я наконец-то пришёл вовремя..! Но из моей головы не выходит твоя смерть. Не могу забыть, как бы не старался. Прошу, только не снова. Всё что угодно, только не тот сценарий, который уже был прожит вместе с вереницей мучительных лет без тебя.» Под зажмуренными веками вновь вырисовывается тело, висящее в петле на столичной площади. В ушах гудит улюлюканье зевак, пока кончики пальцев вспыхивают фантомной болью от попыток вскопать промерзшую землю. Он чувствует, как по ним снова стекает кровь и как в носу стоит вонь обуглившейся плоти. Зандик действительно не переживёт второй раз. Но его любимая сумерская роза уже завяла, не так ли? Стебель иссушился, а лепестки, опав, истлели. — А кто говорил, что я собираюсь умирать? — хмыкает Фужэнь. — Чего хоронишь раньше времени? Да и на кого тебя оставить? Мне совесть не позволит... И Зандик, стиснув зубы, старался не думать, насколько сильно пришлось напрячь слух, чтобы разобрать то, что лепетал А-Жэнь. Оба понимали, что ничего хорошего их дальше не ждет. И всё равно они не могут напрощаться вдоволь, не желая осмысливать факт неизбежного конца.  "Всё у нас будет... И всё упущенное за эти годы можно наверстать. Нет больше оков, что могли бы сковывать ни меня, ни тебя." Грёзы о птицах вольного полёта заставляли его заскорузлое сердце биться лишь ради этой мимолетной надежды. Холод колец не смог остудить разгорячённое лицо, как и полные несбыточных мечт шепотки не заглушили плача двух влюблённых. — Иди сюда, — шепчет младший, раскинув руки и прекрасно зная, что не встретит отказа. Негоже дорогим сердцу людям припадать на колени. Сколько бы потом не журил себя Фужэнь, он опять простил его слишком быстро. И Зандик, утерев нос, тут же приластился к нему, словно побитая собачонка.  "Я так скучал. Тоска, которая стала моей постоянной спутницей после твоей смерти, выжгла во мне все желания, кроме одного - вернуть тебя. Я жил с ней каждый божий день. Сказали бы мне о подобном фарсе в юношестве, покрутил бы у виска и рассмеялся бы от души. Но я так и не смог уснуть той страшной ночью, пожирающей мои печёнки. Никто из нас не встретил рассвет. Прошу, я не смогу вновь бродить до истертых в мясо ног в поисках тебя. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста..." Он без оглядки променял бы всё на благополучие его прекрасной розы. Зандик итак предпочел всему эти мгновения. Всё достигнутое за жизнь было брошено в пылающее и ненасытное жерло скверной судьбы без задней мысли. Ласки от этого человека хватит, чтобы утолить извечно горюющую душу. Его любовь здесь, прямо под боком. Он наконец-то дома.  Они дома. — Фужэнь- Зандик, в очередной раз бормоча одно и то же, как заезженная пластинка, ухватился за худые плечи. Он столько всего хотел сказать. Голова шла кругом от всего, что он не мог выразить сразу. Во рту горчило от недосказанности, затянувшейся на непозволительно долгий срок. С чего начать понимания не было. Молить о прощении за прошлую жизнь? Или уверять и себя, и его, что в этот раз он не оплошал? Хочется объясниться за всё и сразу без надежды на понимание. Нет больше сил жить с этим непомерным грузом, что так долго гложил его с того рокового момента, когда сердце оклевещенного любимого остановилось.  "Мне жаль, мне так жаль... я знаю, что не достоин твоего прощения-" Но все смятения и сожаления вмиг прекратили существовать на пару мгновений, которыми извечно ретивый банкир решил одарить его напоследок. В тяжелой от копошащихся мыслей голове всё стихло, стоило только ему подать голос: — Зови меня Жэнь-эр.  Зандик, отнюдь не сведущий в тонкостях ли-юэйского языка, опешил. Это звучало так нежно. Хотелось всю оставшуюся жизнь обращаться к нему так, если Жэнь-эр будет достаточно терпелив, чтобы слушать это каждый день. Где-то под ложечкой заныло нечто страшное. С какого перепуга слюны во рту стало вдвое больше и появилась тошнота? Ведь его любимый А-Жэнь спокойно лежит под боком, уткнувшись в напряженную от стресса шею. Нужно только переждать обострение и все наладится. Пускай это не палата в Заполярном, но все возможное было сделано. Он обязан пойти на поправку, Жэнь-эр и не из такого выкарабкивался. — Я так счастлив, нур 'айни, — шепчут тихо-тихо.  О небеса, он знал. Зандик прикусил язык, пытаясь вновь не разрыдаться перед единственным человеком, которого он когда-либо ценил, боготворил и… Любил. — Я рад, что первые седые волосы встретил именно с тобой. «Ты не должен был их застать. Я до сих пор корю себя за то, какой ужас тебе пришлось пережить из-за «нашей» некомпетентности. Если бы только глаз порчи прошел ещё одну проверку, твои волосы остались бы такими же безупречными, как и ты сам. Как морщины не должны были залечь на этом лице, так и паутинке серебристых волос не место среди россыпи иссиня черного шёлка. Даже если ты всегда печалился старению смертного тела, я всегда находил, нахожу и буду находить любого тебя прекрасным. Сколько бы счастья доставила тебе молодость? С чего вдруг такая радость тому, что столько лет огорчало и тяготило? Я наконец смогу даровать тебе вечную жизнь, только дождись, прошу.» — Прекрати- Фужэнь, скрепя сердце, прильнул к старшему поближе, заставив умолкнуть. — Спи. Всё остальное завтра, Зандик. Завтра будет новый день. — обещает он, приглаживая чужие непослушные космы. Но он хотел продолжать говорить, хоть всю ночь напролет! Однако усталость, давно сидящая в измотанных телах, окутала их тёплой шалью, неспешно утягивая в сон. Заплаканные и опухшие глаза слипались сами собой, нос с щеками щипало от пролитой соли.  От нежных прикосновений его любимого так хотелось спать. Может он и прав? Они не в состоянии продолжать сейчас.  Фужэнь жмётся к нему, пока Зандик пытается найти утешение в родном изгибе лебяжьей шеи. Взглянув на изношенное кольцо и его лицо в последний раз, он блаженно прикрывает глаза.  Утро обязательно подарит им возможность сказать друг другу всё-всё-всё и даже больше. Только для этого нужно проснуться.