По законам вражды

***

Чёрный кот и чёрно-белый хаски никогда не должны были встретиться. По всем законам природы, человеческой логики и воли богов, их пути не должны были пересечься в одном поместье, под одной крышей и, уж тем более, в одной комнате. Но у судьбы, как и у господина Фудзивара, были свои планы на этот счёт. Минхо и Джисон никогда не ладили между собой. Они буквально были кот с собакой. Их могли бы сдать в бордель, отправить на каменоломни или подать с рисом в каком-нибудь трактире, но им очень повезло появиться в клетках на рынке рабов перед господином Фудзивара. У того господина была какая-то страсть к звероподобным. Он всегда выбирал разных и каждый раз по какому-то своему, одному ему ведомому принципу. В тот день он стоял перед клетками, заложив руки в широкие рукава дорожного кимоно, и его взгляд скользил по испуганным детским лицам. Ему предлагали сильных волчат с уже прорезавшимися клыками, грациозных лис с хитрым прищуром и даже медвежонка с чудовищной силой в лапах. Но господин лишь воротил нос и качал головой. Он остановился у двух соседних клеток. В одной, свернувшись клубком и прижав уши, сидел тощий чёрный котёнок с невероятными зелёными глазами. Он не шипел и не царапался, когда к нему протягивали руку, но смотрел с холодной и совсем недетской отстранëнностью. В другой клетке, прижавшись носом к прутьям и высунув язык, вертелся щенок хаски с голубыми, как утреннее небо, глазами. Его хвост мелко трясся, а уши стояли торчком. Он был полной противоположностью своему соседу — такой открытый, жаждущий внимания и готовый лизнуть любую протянутую руку. — Хочу этих двоих, — сказал господин, даже не торгуясь, и бросил торговцу увесистый мешочек монет. — И поместите их вместе. Слуги переглянулись, но перечить не посмели. Господин Фудзивара был известен своей эксцентричностью. У него была очень грамотная политика: взрастить себе благодарных, преданных зверей с разумной головой на плечах. Да, инстинкты всё ещё били и часто брали над собой верх, но и это можно было выдрессировать. Однако самые базовые инстинкты нельзя было ни уговорить вкусным горшочком мяса, ни выбить жёсткой хворостиной. И, видимо, господин решил проверить это на практике. Кота и хаски зачем-то поселили в одной комнате. Это была небольшая, но чистая комната с двумя футонами, низким столиком и окном, выходящим во внутренний сад. Наверное, в своё время это либо была очень смешная шутка, либо был злой умысел. Но скорее всего так было придумано, чтобы сожители не сговорились против хозяина. Расчёт был очень верен: кот и пёс с первого дня возненавидели друг друга. Уже на вторую ночь случилась первая крупная стычка. Минхо, измотанный тренировками и чужим обществом, пытался уснуть. Ему нужно было совсем немного: тишина, темнота и чтобы никто не трогал его хвост. Но вместо этого он получил скулящего во сне Джисона. Тот издавал жалобные звуки, от которых у кота вставала дыбом шерсть на загривке. Минхо терпел полночи, зарывшись головой в подушку, но когда щенок начал подвывать и сучить лапами, кот не выдержал. — Ты достал скулить во сне! — орал пятилетний Минхо, со всей дури колотя подушкой по голове Джисона. — Проваливай отсюда к волку! Может, он тебя усыновит и научит выть на луну, а не в мою подушку! Джисон, вырванный из сладкого сна, где ему чесали пузико и давали вкусную косточку, не сразу понял, что происходит. Подушка прилетела ему точно в нос. — Да не скулил я! — возмущался, в свою очередь, хаски, пытаясь перехватить импровизированное оружие. — Если тебя что-то не устраивает, иди жалуйся господину! Вали, давай! Вот прямо сейчас! Пусть он посмотрит, какой ты у нас нытик! — Вот и пойду! — фыркнул кот, раздражённо замахав хвостом в воздухе. Он вскочил с футона, пока его зелёные глаза горели праведным гневом. — И расскажу, как ты храпишь, воешь и скулишь, и как от тебя пахнет мокрой псиной за версту! Пусть он выселит тебя в конуру во двор, к остальным дворнягам! И он действительно встал, чтобы пойти к господину. Джисон не хотел беспокоить в ночи того, кто так любезно напоил его вкуснейшей похлёбкой, почесал за ухом, назвал хорошим мальчиком и предоставил отдельную (ну, почти) комнату. Мысль о том, что из-за этого вздорного кота их обоих могут наказать, привела его в ужас. Паника и злость смешались в одно гремучее чувство. Он ничего лучше не придумал, кроме как ухватиться зубами за чёрный кошачий хвост. Хвост у Минхо был его гордостью и уязвимостью. Длинный, гибкий, с шелковистой шерстью, он был продолжением его кошачьей сути. И когда маленькие, но острые зубки хаски сомкнулись на самом кончике, Минхо взвыл. — Ай! — Минхо резко развернулся, забыв о своём плане идти к господину. Он громко зашипел, оголяя свои маленькие, но уже довольно острые кошачьи клычки. — Ты ненормальный?! Ты что творишь, псина безмозглая?! Да я тебя сейчас..! Он без лишних раздумий кинулся с когтями на Джисона. У него ещё не было острых когтей, но даже сейчас он мог оставить чувствительные царапины. Они долго крутились на полу, катаясь клубком из шерсти. Один шипел, другой рычал, оба скалились и кусались. Джисон тяпнул Минхо за ухо, а Минхо в отместку полоснул его по носу. Джисон схватил кота за шкирку, Минхо пнул его задними лапами. В комнате стоял такой грохот, будто там дрались не два ребёнка, а два взрослых зверя. Конец драке положил лично господин Фудзивара. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и его лицо не выражало ни гнева, ни раздражения. За его спиной маячили двое дюжих охранников. — Вижу, вы уже знакомитесь, — произнёс он спокойно. Дети замерли. Джисон так и остался с набитой шерстью пастью, а Минхо застыл с занесённой для удара лапой. Они медленно повернули головы к хозяину, и страх сковал их тела. Наказание за нарушение покоя в поместье было суровым. Нагоняй получили оба. Они сидели с голыми коленями на холодных камнях внутреннего двора, уткнувшись мордой в пол. Утренний ветер пробирал до костей, а камни, казалось, вытягивали последнее тепло. Они двадцать раз кланялись и просили прощения за беспокойство. Их спины болели, колени саднило, но самое страшное — на них смотрели другие зверолюди, которых господин приютил раньше, с усмешкой или презрением. Это было их первое публичное унижение, но, увы, не последнее. Их хватало ненадолго. Как только синяки сходили, а боль забывалась, старая вражда вспыхивала с новой силой. Стоило только сесть рядом на обеде, как они начинали грызться. Трапезы в общей столовой были отдельным видом пытки для всех окружающих. Джисон и Минхо всегда сидели рядом — таково было распоряжение господина, — и каждый приём пищи превращался в поле боя. — Прекрати таскать у меня салат! — шипел и пихался в бок Минхо, пытаясь заслонить свою миску. Он не понимал, зачем псу овощи, если тот всё равно не ценил их, а просто жевал с постным лицом. — Но ты же воруешь у меня осьминогов! — рычал в ответ Джисон, защищая свою порцию. Маленькие щупальца, приправленные соевым соусом, не были его любимым лакомством, но он всё равно не собирался делиться ими с этим наглым котом. — Ты всё равно их не ешь, — парировал Минхо и тянулся палочками в чужую тарелку. Он точно знал, что осьминоги лежат там и ждут, когда их съедят. — Ты просто гоняешь их по тарелке и играешься. А вот я их ем. Но его палочки тут же отпихивали прочь. — Я их потом съем! — скалился и возмущался Джисон, чувствуя, как внутри поднимается волна ярости, и его хвост уже начинал нервно подрагивать. — Это моя еда, и я сам решу, когда её есть. Может, я любуюсь ими. Тебя это не касается! — А потом будешь урчать животом и вонять на всю комнату, — морщил нос и фыркал кот, демонстративно зажимая его. — Ты жрёшь осьминогов, а потом полночи пукаешь. Я не могу спать в этом смраде. Я задыхаюсь. — Это всё равно моя миска, не лезь! Брысь отсюда, кошатина! — хаски зло зыркнул голубыми глазами на кота и зарычал громче. Его уши прижались к голове, а шерсть на загривке встала дыбом. — Кого это ты назвал кошатиной, псина вонючая?! — сузил свои зелёные глаза кот и громко зашипел. Вся его поза говорила о крайней степени угрозы: спина была выгнута, хвост стоял трубой, а клыки обнажены. И тогда тарелки переворачивались, посуда гремела, а другие спешно уходили прочь, чтобы их не задело. Старшие зверолюди уходили молча, прихватив свои миски. Молодняк бросал еду и разбегался. Кот и хаски цеплялись друг в друга, кусались, царапались. Один рычал, другой гудел, и оба истошно орали и пытались прибить друг друга. В воздухе летели клочья шерсти, рисинки и кусочки рыбы. И их снова, злобно пыхтящих себе под нос, ставили на горох. Сухой горох, рассыпанный по каменному полу, впивался в колени, делая наказание невыносимым. Минхо клялся себе, что больше никогда в жизни не подойдёт к этому псу, а Джисон мечтал, чтобы кота унесло ураганом куда-нибудь далеко. Но проходил час, другой, и они снова пересекались. У них не было выбора. Кот ставил подножки во время тренировок, когда их учили бою на мечах, и Джисон, увлечённый отработкой удара, растягивался на земле под смешки остальных. Кот таскал еду прямо у него из-под носа, пока Джисон отвлекался. Хаски кусал кота за ухо или хвост, когда Минхо просто мирно сидел и медитировал, или обливал холодной водой, когда тот принимал горячую ванну. Война шла на всех фронтах. Кот исполосовал всю грудь пса, оставив на память десятки тонких шрамов, а тот искусал его холку до синяков. Но в этой бесконечной войне были и странные перемирия. Той зимой в их комнате почему-то перестали топить, и холод пробирал до костей. Минхо, как истинный кот, любил тепло. Он трясся под своим тонким одеялом, пытаясь согреться. Джисон мёрз меньше, но тоже чувствовал дискомфорт. И вот, посреди ночи, Джисон проснулся от того, что кто-то осторожно приподнял край его одеяла. Минхо, стуча зубами, молча заполз к нему на футон и прижался спиной. — Только попробуй что-то сказать, — прошептал кот, — и я тебе глотку перегрызу во сне. Джисон ничего не сказал. Он лишь вздохнул и осторожно прижался к коту плотнее. К утру они спали в обнимку. Кот жался в промозглую погоду ко псу, а тот лизал его за ухом, слизывая иней, который, казалось, проник даже в комнату. Кот тихонько урчал, согревшись, и мял ладонями грудь хаски, как делал когда-то в детстве. А тот бил хвостом по футону и лизал лоб кота, не в силах остановить этот инстинктивный порыв заботы. Утром, проснувшись, они отскочили друг от друга, шипя и рыча, и делали вид, что ничего не было. Но с тех пор в самые холодные ночи Минхо всегда оказывался под боком у Джисона, а тот делал вид, что спит и ничего не замечает.

***

Шли годы. Дети росли, и вместе с ними росло их мастерство. Господин Фудзивара не бросал слов на ветер: из его питомцев делали элитных воинов, шпионов и телохранителей. Джисон и Минхо, несмотря на вечную грызню, были на хорошем счету. У каждого был свой талант. Джисон своей природной харизмой мог расположить к себе практически любого. Однажды, когда им было по четырнадцать, господин отправил его в портовый городок разведать обстановку. Джисон вернулся через три дня не только с ценной информацией, но и с цветком за ухом, который ему подарила дочка трактирщика, и с мешочком сладостей от местного торговца, которому он «просто напомнил любимого внука». Он мог войти в доверие к кому угодно — от пьяного самурая до сварливой старухи. Его голубые глаза сияли такой искренностью, что никто не мог заподозрить в нём лазутчика. Минхо был другим. Там, где Джисон брал обаянием, Минхо действовал точностью и скрытностью. Господину нравился Минхо за то, что тот был левшой. Это была редкая и ценная черта. Когда-то, в самом начале, его собирались переучивать, чтобы он был как все — бил с правой руки и держал меч как все. Но господин, понаблюдав за котёнком на тренировке, принял другое решение. Он приказал обучить его технике и справа, и слева, создав уникального бойца, способного атаковать с любой стороны одинаково смертоносно. Минхо стал двуруким мечником, настоящим кошмаром для противников. Они никогда не знали, с какой стороны ждать удара. Кот двигался почти бесшумно и незаметно исчезал. Но, пожалуй, самым большим секретом Минхо было его мурлыканье. Хозяину нравилось, что Минхо тихо мурлычет, когда его чешут за ухом. Минхо, вопреки своей холодной натуре, отзывался на ласку господина тихим, вибрирующим звуком. Это была его особая привилегия и способ выразить лояльность. И господин очень это ценил. Джисону же это категорически не нравилось. Однажды после особенно успешной миссии господин Фудзивара устроил чайную церемонию для своих приближённых. В зале было тихо, слышно было только бульканье воды в котелке и тихий шелест одежд. Джисон стоял в углу, как и полагалось телохранителю, по стойке почтительной статуи. Он был частью мебели, невидимкой, чьи уши улавливали малейший шёпот. Тогда господин Фудзивара подозвал к себе Минхо. Тот, одетый в тёмное кимоно с серебряной вышивкой, которое так выгодно оттеняло его чёрные уши и хвост, подошёл и сел рядом, послушно склонив голову. Минхо ненавидел подобные жесты, но господину он подчинялся беспрекословно, ибо слишком многое тот ему дал, чтобы капризничать. — Хороший котёнок, — сладко говорил господин, поглаживая большим пальцем воздух, прежде чем дотронуться до кота. — Ты отлично справился с заданием. Я тобою очень доволен. Он протянул руку, стал гладить Минхо по голове и чесать его за ухом, точно зная то место, которое доставляло коту наибольшее удовольствие. Коты никогда не мурлычут просто так, по прихоти хозяина, но конкретно этот мог, ведь его хозяину так нравилось. Минхо прикрыл глаза, его ресницы дрогнули, и из груди полилось тихое, утробное «мррр». Он мурлыкал, позволяя господину перебирать подшëрсток за ухом. Джисон стоял неподвижно, но внутри у него всё клокотало. Он украдкой наблюдал за господином Фудзивара и тем, что он делал с Минхо. Пальцы господина двигались медленно, и Минхо немного наклонял голову набок, подставляя лучшее место. Джисон еле держался, чтобы не зарычать. Наружу рвался низкий, утробный рык, который уже зарождался в районе груди. Ему пришлось прикусить щеку изнутри до крови, чтобы сдержаться. Это его котёнок. Только он слышит, как Минхо тихонько урчит во сне, когда ему снятся вкусные морские гады. Только он слышит, как Минхо жалобно мяучит и просит, когда природа берёт верх и ему нужно справиться с инстинктом размножения. Только он слышит, как Минхо мявкает и стонет, когда Джисон в гоне использует его. Всё это — только для Джисона. Это его привилегия, которую он заслужил годами вражды и близости. Но ничего. Джисон перевёл взгляд на стену напротив и очень медленно выдохнул. Сегодня, под покровом ночи, он всё исправит. Сегодня, когда поместье уснёт, хаски будет неистово тереться о кота, оставляя на нём свой запах. Он залижет его уши, щёки и шею, пока от Минхо не будет пахнуть только им. Конечно, кот будет делать вид, что терпит и всё это ему не нужно, но потом сам придёт под бок, прижмётся хвостом и лизнёт в морду. И Джисон снова станет единственным, кто слышит это проклятое мурлыкание. Осталось только не сорваться на вой, Джисон. Осталось только дотерпеть до ночи.

***

Гон у гибридов был жестокой шуткой природы. Человеческий разум и звериные инстинкты сталкивались, и последние почти всегда побеждали. В поместье господина Фудзивара к этому относились прагматично: если гибрид в гоне, его изолировали, чтобы не мешал остальным. Исключение делалось только для тех, у кого была пара. И у Джисона с Минхо эта пара появилась не сразу. В первый раз, когда у Джисона случился гон, это была катастрофа. Хаски выл, метался по комнате, царапал стены и умолял, чтобы его выпустили. Минхо в ужасе забился в угол и шипел оттуда, прижав уши. Но когда обессиленный Джисон рухнул на пол, именно кот подошёл к нему. Он осторожно обнюхал его, а потом лёг рядом. С тех пор, когда природа давала о себе знать, они справлялись вместе. Никто в поместье не знал об этом. Для всех они были просто соседями по комнате, которые вечно грызутся. Но за закрытой дверью, под покровом ночи, всё было иначе. Очередной гон случился у Минхо. Тогда кот стал беспокойным, раздражительным, его хвост метался из стороны в сторону, а зрачки расширялись при малейшем прикосновении. Он фыркал, шипел и старался уйти от любого контакта. Вечером, когда они остались вдвоём, Минхо начал издавать жалобные, мяукающие звуки, от которых у Джисона сердце сжималось. — Опять? — тихо спросил Джисон, запирая дверь на засов. — У тебя же только месяц назад был. — Это у тебя, пёс, всё по расписанию, — огрызнулся дрожащим голосом Минхо. — А у меня всё сложнее. Он стоял посреди комнаты, обхватив себя руками за плечи. Его хвост нервно подрагивал, а уши были прижаты к голове. Минхо ненавидел это состояние. Он ненавидел чувствовать себя уязвимым и просить. Джисон подошёл медленно, давая коту время привыкнуть. Он знал, что в такие моменты Минхо лучше не торопить. Сначала хаски просто сел рядом и осторожно лизнул его в ухо. Минхо дёрнулся и зашипел по привычке, но тут же замолк, прикрывая глаза. — Ты такой красивый, когда не кусаешься, — прошептал Джисон. — Вообще-то я всегда красивый, — буркнул Минхо. — А ты всё равно тупой пёс. — Какой ты щедрый на комплименты, — усмехнулся Джисон. В ответ на это лишь чёрный хвост обвился вокруг его ноги. Потом они упали на футон, сплетаясь в клубок. Джисон был нежен, насколько позволяла его собачья натура, а Минхо на удивление податлив. Он мурчал так громко, что казалось, будто пол под ними дрожал, и мял ладонями грудь хаски. — Тише, котёнок, — шептал Джисон, облизывая его лоб. — Всё хорошо. Я здесь, с тобой. Минхо тихо мявкнул и уткнулся носом в изгиб его шеи. В такие моменты он был не воином, а простым котёнком, который хотел, чтобы его любили. Но он бы никогда не признал этого на словах. Наутро Минхо был самим собой: холодным, отстранённым и вредным. — Не смотри на меня так, — пробурчал он, натягивая кимоно. — Как? — Джисон лежал на футоне и улыбался, наблюдая за каждым движением кота. — Как будто ты меня любишь. Это отвратительно. — Ты первый начал. — Ничего я не начинал, у меня был гон. Это лишь физиология, а ты — просто удобный вариант. — Конечно, котёнок, — хмыкнул Джисон. — Как скажешь. Минхо закатил глаза и вышел из комнаты, громко захлопнув дверь. Но перед этим Джисон успел заметить горящий румянец на его щеках.

***

Миссии были частью их жизни. Господин Фудзивара посылал своих «детей» в разные уголки страны с самыми разными заданиями. Джисон и Минхо привыкли к этому. Но привыкнуть к разлуке было невозможно. Минхо ушёл на миссию уже как с неделю. Джисон знал, что тот вернётся. Кот всегда возвращался — израненный, уставший, злой на весь мир, но живой. Он всегда ложился в уголочке клубочком, где зализывал раны своим шершавым языком, а потом отсыпался сутками, не реагируя ни на что. Но ожидание было невыносимым. Минхо — засранец. Он вреднючий, холодный, кусающийся и вечно шипящий. Он всегда говорит «нет». Джисон мог бы составить целый список, который он мысленно повторял в голове, пока мерил шагами их комнату. — Не трогай мой хвост, Джисон! — говорил Минхо, даже когда сам подставлял его, чтобы Джисон погладил. — Не лезь ко мне мокрым носом, — шипел он, но в холодные ночи сам прижимался к этому носу. — Не спи на моей подушке, — фыркал он, а когда Джисон уходил на задание, спал только на его половине. — Не вой, Джисон, — просил он, хотя самому втайне нравился этот звук, потому что он означал, что хаски рядом. — Не вылизывай меня, фу! — морщился он, но потом сам подставлял ухо, чтобы его полизали. — Не смотри так... — и тут Минхо всегда замолкал, потому что не мог сказать «не люби меня». ... но на самом деле имел в виду «да, но не сейчас» или «да, но сделай так, чтобы я мог сделать вид, что я не хотел». Это была их игра, длиною в жизнь. Минхо был котом, который гулял сам по себе, но всегда возвращался домой. Только Джисон знал, что на самом деле Минхо очень нежный внутри, потому что в свой гон он становился очень ласковым, жалко уговаривающим и мяукающим, он мял ладонями, как кот лапами, и громко урчал. Только Джисон видел, как Минхо улыбался во сне. Только Джисон слышал, как Минхо тихо мурлыкал, когда думал, что никто не слышал. Джисон метался по комнате, иногда выглядывая в окно. Уже вечерело. Во внутреннем саду гуляли другие гибриды, но хаски не было до них никакого дела. Он — преданный пёс, который ждал своевольного кота. Он зарылся носом в аккуратно сложенную подушку Минхо и заскулил, как побитая псина. Запах Минхо всё ещё держался на ткани, Джисон поглубже вдохнул его и заскулил громче. Он чуял запах своего кота, и это сводило с ума. Он завыл от тоски, как последний брошенный щенок. Низкий, протяжный вой вышел сам собой и разорвал вечернюю тишину поместья. Джисон не смог его контролировать. Вой — это его способ сказать миру, что он потерял кого-то важного. Он спровоцировал других псовых в ближайшей округе на вой. Старый волк отозвался из соседнего крыла, потом пара лисиц, и вот уже всё поместье наполнилось какофонией воя, визга и тявканья. Джисон полный дурак. — Ты нарушил покой в поместье, — говорил, медленно растягивая слова, господин Фудзивара. Он укоризненно смотрел на хаски, морщился и держался за виски́. Господин страдал мигренями, и этот концерт явно не пошёл ему на пользу. — Ты поднял всех на уши. Скажи, зачем ты завыл? Чего тебе не хватало? Еды, воды? Может, внимания? Джисон стоял на коленях в зале для аудиенций, уткнувшись лбом в пол. Рядом с ним стояли два охранника. Он знал, что правду говорить нельзя. «Я выл, потому что тоскую по коту, с которым делю комнату. Я выл, потому что люблю его и боюсь, что он не вернётся», — такую правду не поймут. — Простите, господин, — Джисон сидел перед ним, продолжая буравить своим лбом пол. — Это была глупость. Мне приснился кошмар, и я потерял контроль. Господин тяжело вздохнул и махнул в его сторону рукой. Он был уставшим, разочарованным, но не жестоким. Он никогда не калечил своих питомцев. — Двадцать ударов плетью этому дураку, — произнёс он устало, снова потирая виски. — И отведите его в лечебницу после. Я не хочу, чтобы раны загноились. — Спасибо, господин, — Джисон поклонился и встал, чтобы его увели. Он легко отделался. Двадцать плетей было дисциплинарным наказанием, а не карательным. Хуже ему пришлось, когда другие псовые избили его за строениями после того, как они тоже получили по десять плетей для профилактики. За то, что он подбил их на вой и они не смогли сдержаться. Старый волк лично отвесил ему оплеуху и пообещал, что в следующий раз оторвёт его глупый щенячий хвост. Джисон лежал в пустой комнате на животе, потому что спина горела огнём, и тихо скулил, уткнувшись носом в подушку Минхо. Эта ночь казалась самой длинной в его жизни. На следующее утро, с рассветом, пришёл Минхо. Джисон услышал его шаги. Коты не ходят бесшумно, когда они изранены и вымотаны — их лапы шаркают по полу, а дыхание становится тяжёлым. Джисон, превозмогая боль в спине, вскочил и распахнул дверь. Минхо стоял на пороге, грязный, уставший, с запёкшейся кровью на виске и порванным рукавом. Но живой. Конечно, он сначала пошёл докладывать своему господину. Такова была субординация. И только потом скрылся в углу своей комнаты. Джисон дал ему несколько минут, а потом решительно вытащил его измождённого оттуда. Минхо слабо сопротивлялся, шипел и говорил, что он грязный и вообще не надо его трогать. Но Джисон был непреклонен. Он раздел кота, аккуратно сняв грязное кимоно, обтёр от грязи и пыли влажной тряпкой, осмотрел раны, — благо ничего серьёзного не было, — и уложил у себя под боком, укрыв одеялом. — Ты заставил меня понервничать, котёнок, — шептал Джисон, пока гладил Минхо по голове за ушами, находя места, от которых кот начинал мурчать. — Чтобы ты не расслаблялся, — слабо ухмыльнулся тот, прикрывая глаза. Он был слишком измотан, чтобы сопротивляться ласке. — И чтобы не забывал, кто в доме хозяин. — Ты такое упрямое дурьё, знаешь? — Джисон ткнулся холодным носом в лоб Минхо. От кота пахло пылью, чужой кровью и дорогой, но под всем этим был его родной запах. — Но ты ведь всё равно всегда дождёшься меня? — тихо спросил Минхо. Джисон должен был бы сказать «да» и успокоить его, но вместо этого он решил немного подразнить. — Ну, не знаю, — фыркнул хаски, делая вид, что задумался. — Думаю, однажды всё-таки не дождусь тебя. Минхо вдруг застыл, и всё его тело заметно напряглось. Он медленно поднял глаза на Джисона, и его взгляд в этот момент был таким жалостливым и тоскливым, что пёс не удержался и чмокнул его в нос. Шутка зашла слишком далеко. — Я не выдержу и пойду за тобой, — мягким и низким голосом сказал Джисон, глядя прямо в эти зелёные глаза. — Хоть в ад, хоть в следующую жизнь. — Дурак, — прошептал Минхо и уткнулся ему в грудь, пряча лицо. Его уши подрагивали, а хвост обвился вокруг ноги Джисона. — Всегда, — ему в унисон произнёс Джисон, обнимая кота крепче. Минхо начал тихо мурлыкать, и Джисон знал, что это — только для него. Они лежали так долго, пока солнце не поднялось высоко над горизонтом. В поместье начинался новый день, с новыми заданиями, тренировками и миссиями. Но пока что, в этой маленькой комнате, кот и пёс были просто теми, кто, вопреки всему, любили друг друга. Джисон ещё раз лизнул Минхо в лоб, а потом в ухо, и прошептал: — Я люблю тебя, котëнок. Минхо не ответил ему. Вместо этого он впился клыками в его плечо, от чего Джисон сдавленно взвыл. Но это было куда красноречивее всяких слов.