Якорь для мечтателя

Примечание от автора: немного перенесемся под предновогоднюю суету, да знаю, не вовремя, хоть у нас сейчас лето, но чуть позже (на части 19-20) будут летние приключения Предновогодняя Москва — это отдельный, живущий по своим законам организм. Это не просто город, это огромный, гудящий улей, в котором вместо мёда — адреналин, а вместо пчел — тысячи уставших, но странно воодушевленных людей. Воздух наэлектризован смесью запахов: горьковатый аромат хвои от елочных базаров, приторно-сладкая вонь жжёного сахара от петард, которую ещё не запретили окончательно, и, конечно, вездесущий запах выхлопных газов, который в декабре отчего-то кажется менее удушливым. Город лихорадит. Борис ненавидел это время года с той же страстью, с какой любил идеальный порядок. Для него предновогодняя суета была воплощением хаоса, торжеством беспорядка. Это был период, когда его внутренний перфекционист выл белугой, а желание всё контролировать натыкалось на стену всеобщего безумия. Очереди в магазинах змеились по этажам, кассиры смотрели на покупателей как на личных врагов, а в метро было не вздохнуть от людей с огромными пакетами, из которых торчали ветки искусственных елей и коробки с подарками. В их с Котей (для других – Константин/Капитан/Костян/Кэп) квартире этот хаос ощущался не так сильно, но всё же просачивался сквозь щели. Главным источником этого «просочившегося» беспорядка был сам Котя. — Костя! — голос Бана прозвучал резко, как удар хлыста в шумной комнате. Он стоял в дверях их комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на происходящее с выражением лица человека, который только что обнаружил, что его идеально выстроенный карточный домик сдуло сквозняком. Кэп не ответил. Он был слишком занят. Комната напоминала декорации к фильму о взрыве на фабрике мишуры. На полу валялись катушки с гирляндами, которые он пытался распутать уже третий час. С люстры свисал «дождик», запутавшийся так хитро, что снять его, не разобрав половину светильника, казалось невозможным. На кровати лежала искусственная ель в коробке, из которой торчали ветки, словно она пыталась сбежать из плена картона. А сам Костя сидел посреди этого великолепия на полу по-турецки, весь усыпанный блестками и обрывками оберточной бумаги. — Костя! — повторил Борис чуть громче. — Я задал вопрос. Ты меня вообще слышишь? Капитан наконец поднял голову. В его волосах застрял серебристый дождик, а на носу красовалось пятно серебристой краски — он пытался сделать звезду на макушку ели более «космической», как он выразился. — А? Что? Борька... — он улыбнулся своей самой обезоруживающей улыбкой. — Смотри! Я почти распутал гирлянду! Там был один узел... просто эпический. Я назвал его «Гордеев узел». Я его почти победил! Борис издал звук, похожий на стон раненого животного. — Ты «почти победил» его три часа назад. Сейчас уже почти одиннадцать вечера. У меня завтра две пары и смена в кофейне с пяти. А ты... ты сидишь в блестках и разрушаешь мою нервную систему. Кэп посмотрел на друга снизу вверх. В его глазах не было ни капли вины или раскаяния. Только чистый, незамутненный творческий азарт. — Но ведь Новый год! — воскликнул он так, будто это всё объясняло. — Это же магия! Надо создать атмосферу! — Атмосферу чего? Пожара? Или того, что нас ограбили и раскидали вещи? — Бан обвел рукой комнату. — Где ты взял эту краску? Почему она серебряная? Почему она на моей подушке? Кэп проследил за его взглядом и ахнул. — Ой... Борь... я... это случайно вышло. Я просто хотел покрасить звезду и чихнул. — Ты чихнул краской на мою подушку?! — Ну... да. Но я могу постирать! Смотри! — Кэп вскочил на ноги с энтузиазмом щенка и тут же наступил босой ногой на что-то острое. — Ай! Чёрт! Он запрыгал на одной ноге, пытаясь вытащить из пятки то ли канцелярскую кнопку (откуда она здесь?!), то ли деталь от конструктора. — Костя! Стой смирно! Ты сейчас весь дом разнесешь! — Борис закатил глаза и шагнул в комнату, обходя минное поле из проводов и мишуры. Он подошел к Кэпу и без лишних слов подхватил его на руки. Константин был долговязым и нескладным, но для Бана он всегда казался удивительно легким перышком. — Эй! Поставь меня! Я не инвалид! Я просто... у меня заноза! — Не вертись, — буркнул Бан, усаживая его на край кровати и опускаясь перед ним на колени. Он взял Кэпа за лодыжку и аккуратно осмотрел пятку. — Ты как ребёнок, честное слово. Весь мир для тебя — это холст или игровая площадка. — А для тебя — это таблица Excel и свод правил пожарной безопасности, — парировал Кэп, но уже без злобы. Он смотрел на макушку склонившегося над ним Бана и чувствовал странное тепло в груди. Борис ловко извлек занозу пинцетом (он всегда носил с собой пинцет и маленькую аптечку), обработал ранку антисептиком и заклеил пластырем. — Готово. А теперь спать. — Как спать?! А ёлка?! А гирлянда?! Мы же ещё ничего не сделали! Бан выпрямился во весь рост и посмотрел на друга сверху вниз своим фирменным взглядом «я не потерплю возражений». — Завтра. Всё завтра. Сейчас я выключаю свет, и мы ложимся спать. Это не обсуждается. Кэп открыл рот, чтобы возразить — он мог спорить о творчестве часами — но что-то в решительном тоне Бана заставило его промолчать. Он вздохнул и плюхнулся спиной на кровать. – Ну ты и тиран... Борис проигнорировал это замечание. Он методично начал наводить порядок: поднял коробку с елью и поставил её к стене (решив разобраться с ней утром), собрал самые опасные провода в один моток и кинул его на стул. — Выключи свой телефон хотя бы. Кэп послушно потянулся к тумбочке за телефоном. В этот момент он заметил что-то блестящее под кроватью. — О! Борька! Смотри! Моя любимая ручка закатилась! И там что-то ещё... Он перегнулся через край кровати почти целиком, свесившись головой вниз. — Константин! Немедленно вернись в исходное положение! Ты сломаешь себе шею! Бан схватил его за пояс пижамных штанов и рывком дернул обратно на кровать. Кэп приземлился с глухим «уфф», оказавшись лежащим поперек матраса. — Ну вот... Я только хотел достать... Борис навис над ним, упираясь руками по обе стороны от его головы. Он тяжело дышал то ли от физической нагрузки (таскать этого долговязого художника было непросто), то ли от раздражения. — Ты... ты... невыносим! Ты ходячее бедствие! Как ты дожил до своих лет? Кэп лежал под ним, глядя снизу вверх огромными глазами. В них плясали искорки смеха. — Потому что у меня есть ты. Ты всегда меня спасаешь от меня же самого. Борис замер. Воздух между ними вдруг стал густым и горячим. Ворчание застряло у него в горле. Он смотрел на растрёпанные волосы Кэпа, на серебристое пятнышко краски у него на носу, на приоткрытые губы... Снизу раздался громкий хлопок петарды с улицы и чей-то пьяный смех. Борис вздрогнул и резко выпрямился. — Всё. Спать. Он быстро обошел кровать со своей стороны и лег под одеяло, демонстративно отвернувшись к стене и натянув одеяло до самого подбородка, создавая идеальный барьер между собой и хаосом внешнего мира (и хаосом Кости). Кэп тихо хихикнул в темноте. — Спокойной ночи, мой личный спасатель МЧС Бан... Ответом ему было лишь недовольное сопение. Проснулся Борис от странного ощущения тяжести и тепла. Ему снилось что-то приятное: идеально украшенная ёлка без единой лишней игрушки, где все шары висят строго по размеру и цвету радуги... Но сон ускользал, вытесненный реальностью. Реальность заключалась в том, что ему было жарко. Очень жарко. И тяжело. И кто-то очень громко сопел ему прямо в ухо. Бан приоткрыл один глаз. В комнате было темно — за окном всё ещё стояла глубокая зимняя ночь или очень раннее утро. Он попытался повернуться на другой бок, чтобы посмотреть на часы на тумбочке Кэпа (свои он снял перед сном), но не смог сдвинуться ни на сантиметр. Причина была проста: Котик спал прямо на нём. Не рядом. Не прислонившись к плечу. А именно НА нём (Прям как он недавно, наверно это была милая месть). Распластавшись всем своим длинным телом поверх Бана так, что Боря чувствовал каждый позвонок худого художника через тонкую ткань своей футболки. Голова Кэпа покоилась у него на груди, одна рука была закинута Борису на живот (и даже немного ниже), а нога бесцеремонно перекинута через его бедра. Бан замер. Его первой реакцией было возмущение: 1. Нарушение личного пространства (катастрофическое). 2. Неправильная терморегуляция (ему было душно). 3. Угроза для позвоночника (позиция Кэпа была анатомически неверной). 4. Невозможность посмотреть время! Он попытался аккуратно столкнуть с себя эту спящую гору мышц и костей (в основном костей). — Кхм... Котя... Слезь с меня... В ответ раздалось лишь невнятное мычание и сопение стало громче. Кэп лишь крепче вцепился пальцами в футболку Бана где-то в районе живота и плотнее прижался щекой к его грудине. Борис почувствовал острый укол нежности такой силы, что все логические аргументы рассыпались в прах. Ворчун внутри него проиграл битву за секунду. «Невероятный ты человек», — подумал он. Он глубоко вздохнул. Вздох вышел тихим и каким-то... умиротворенным. Запах от волос Кэпа был знакомым: немного краски (серебристая так до конца и не смылась), немного мятного шампуня и тот самый неповторимый запах чистого белья и чего-то неуловимо «кэповского». Борис не стал его будить окончательно. Вместо этого он очень осторожно высвободил руку из-под одеяла (это потребовало акробатических усилий) и медленно погладил Костю по спине. Пальцы прошлись по выступающим позвонкам вверх-вниз успокаивающим движением. Кэп отреагировал мгновенно. Его сопение стало тише, тело расслабилось еще больше (хотя казалось бы — куда уж больше?), и он издал тихий звук удовлетворения, похожий на мурлыканье огромного кота. Бан улыбнулся в темноте. Он обнял Кэпа свободной рукой за плечи, прижимая крепче к себе. «Пользуйся», — мысленно разрешил (он то же самое, что говорил когда-то про футболку со сморканием.) Так они пролежали еще полчаса или час — время потеряло всякий смысл. Боря больше не пытался посмотреть время или выбраться из-под теплого тела друга. Он просто лежал с открытыми глазами в темноте и слушал мерное биение собственного сердца (или это сердце Кэпа так громко стучало?) и тихое дыхание спящего человека у себя на груди. Это была странная тяжесть ответственности за чужое спокойствие, но Борису она нравилась гораздо больше любой легкости бытия без этой ноши. Когда первые серые лучи рассвета начали пробиваться сквозь неплотно задернутые шторы, Кэп наконец зашевелился. Он медленно поднял голову с груди Бори и сонно заморгал. Взгляд был мутным, расфокусированным после глубокого сна. Несколько секунд он смотрел на Бориса снизу вверх (или сбоку?), явно пытаясь понять две вещи: 1. Почему мир находится под таким странным углом? 2. Почему ему так тепло и уютно? Осознание происходящего отразилось на его лице быстрой сменой эмоций: удивление («Ого»), смущение («Я опять это сделал») и попытка вернуть привычную ворчливость («Ну вот опять»), которая тут же провалилась из-за того, что он снова широко зевнул во весь рот. — Мм... Борька... — хриплым со сна голосом промурлыкал Кэп. Бан не стал делать вид, что спит или злится. Он смотрел на него спокойно и немного устало после бессонной ночи мыслей под аккомпанемент чужого дыхания. — Доброе утро... Котя.. моё ходячее бедствие... Кэп улыбнулся самой мягкой своей улыбкой и снова уткнулся лбом Борису в ключицу. — Прости... я опять занял всю кровать... — И моё личное пространство заодно, — беззлобно добавил Бан, запуская пальцы в спутанные со сна волосы Константина и начиная мягко массировать кожу головы. Кэп издал тихий стон удовольствия: — Мм-м... не останавливайся... Они полежали так еще немного в тишине рассвета. Затем желудок Кэпа издал громкое, требовательное урчание, разрушая утреннюю негу громче любой петарды накануне Нового года. Кэп хихикнул: — Кажется, кто-то хочет есть... Бан фыркнул ему куда-то в макушку: — И этот «кто-то» явно не я... Кэп приподнялся чуть выше на локтях и посмотрел Борису прямо в глаза снизу вверх: — Я готов лежать так вечность... Боря посмотрел на него долгим взглядом: взъерошенные волосы, сонные глаза слипаются... Он представил себе картину: он встает сейчас, аккуратно перекладывая этого теплого сонного человека на кровать... Нет. Эта мысль была невыносима после такой ночи абсолютного доверия. Он вздохнул: — Вечность — это долго. За вечность можно умереть от голода... Кэп усмехнулся: — Или ты предлагаешь мне готовить? Борис представил себе последствия кулинарных экспериментов Кэпа после бессонной ночи («кирпичная лазанья» всё ещё стояла перед глазами) и содрогнулся: — Предлагаю заказать доставку еды прямо сюда... Кэп фыркнул ему прямо в шею: — Глупость какая... Доставка в постель — это антисанитария... (Он так передразнил Бана) Он сделал паузу: — ...Но мы перейдем на кухню сразу после того, как я досмотрю этот сон... И он снова положил голову Борису на грудь, закрывая глаза. Бан обреченно вздохнул: — Ладно... Только давай договоримся: никаких больше блесток до обеда... В ответ раздалось лишь мирное сопение, похожее на мурчание довольного кота — Кэп уже снова проваливался в сон под мерный стук сердца своего личного спасателя МЧС Бана. А за окном медленно просыпалась предновогодняя Москва: суета никуда не делась, но сейчас она казалась чем-то далеким и неважным по сравнению с теплом двух тел под одним одеялом в тихой квартире третьего этажа старого дома где-то в центре города.