Реквием для живого
13 июня 2026 г., 21:43
Когда ты улыбаешься ему, Калеб не может не улыбнуться в ответ.
Солнечный зайчик спускается вниз по стене, отскочив от распахнутой сквозняком створки, словно мячик, и приземляется на полу у ваших ног. Калеба солнце слепит, и он щурится, словно кот, млеющий под росчерком лучей, — хотя на самом деле глаза от тебя прячет, ведь на дне его взгляда — выжженное поле. Пустота, что пронзительным шумом в ушах отзывается. На языке — очередная ложь, слишком очевидная для того, чтобы ты не смогла её раскусить. Но он легко находит себе оправдание: всего один щелчок пальцами, — и его слова в правду обращаются, а тебе кажется, что он настоящий волшебник.
Ведь для него нет ничего невозможного: по крайней мере, Калебу хочется, чтобы ты так думала. У него, как у любого волшебника, есть свои тайны: раскроешь их — и магии конец. Страх сжимает рёбра при мысли, что это когда-нибудь случится, — он сомневается в том, что способен пережить твоё разочарование.
И пока за его спиной сгущаются тени, судорогой сводя уставшие плечи, он, не оборачиваясь, делает шаг назад — один, второй, третий, до тех пор, пока не ощущает слабость в ногах. Здесь, по другую сторону его жизни, яркое лето сменяется серой осенью, проводя границу между тем, что было «до», и тем, что стало «после».
● ● ●
В Скайхэйвене лучше всего слышно, как плачет небо. Вслушиваясь в раскаты грома, Калеб застёгивает рубашку до верхней пуговицы, и чувствует, как воротник упирается в шею. Становится трудно дышать, но он не придаёт этому значения: перед грозой воздух всегда становится густым и тяжёлым. Чёрная форма скрывает неотстиравшееся бурое пятно на краешке манжета. Калеб натягивает рукав поверх него практически стыдливо и тянется к пистолету в кобуре, чтобы проверить количество оставшихся патронов. Меняет пустой магазин, растерянно пытаясь припомнить, когда сделал последний выстрел, и не может. Истекают последние часы перед ночным дежурством. Калеб старается не думать о том, как противен привкус крови на языке, если та случайно попадает на лицо; как замирает мир перед тем, как раздаётся последний крик; как предсмертная агония растягивает секунды в часы. Вместо этого он думает о тебе. О старом доме на краю Линкона. О бликах солнца, что скользят по твоему лицу, нарушая сон. О том, что его последний магический трюк, должно быть, получился из рук вон плохо, — в прямом и переносном смысле; после взрыва фантомная боль в механизированной конечности порой заставляет уродливо скалиться отражению в зеркале. Шум двигателей за окном ведёт обратный отсчет, возвращая в реальность: Калеб надевает фуражку.● ● ●
Когда становится особенно невыносимо, он целится себе в грудь. Сняв пистолет с предохранителя, он вслух репетирует чистосердечное признание, представляя тебя в качестве своего судьи и палача. К концу импровизированной речи затекает рука. Был ли у него выбор? О да, был. Жалеет ли он о нём? Разумеется, нет. Он смиренно ждёт твоего приговора, — воображение не способно воссоздать в единой картине твой мягкий светлый образ и жестокие слова, которые ты должна произнести. Поэтому он представляет, как в предложении «казнить нельзя помиловать» ты ставишь запятую после второго слова, и вновь нежно тянешься к нему, — как в далекие годы беззаботного детства. На иссохших губах его в эти моменты ликорисом расцветает вялая улыбка. Он хотел бы большего, — но о большем не смеет и мечтать. Ему легче ломать себя, — пока суставные поверхности кости не потеряют соприкосновение, пока грудная клетка не треснет под тяжестью боли. Ему легче вынести это в одиночку, — чтобы ненароком не раскрыть тайн всесильных волшебников. По этой же причине он никогда достоверно не расскажет, как он выжил. И выжил ли на самом деле. Ему кажется, так он больше достоин. Тебя и счастья, — что для него абсолютные синонимы.● ● ●
Он не должен был появляться в твоей жизни вновь. Ему бы остаться потерянным сигналом, блуждающим в глубоком космосе. Ему бы не помнить о прошлом и позволить забыть о нём тебе, вместо того чтобы раз за разом натягивать на свой скорбный лик маску мертвеца, — человека, которого больше не существует. Но ты хватаешься за него, как за спасительную соломинку, ведь быть рядом с Калебом — значит ощущать ностальгию, — нежную, согревающую, пусть тепло это сродни жару догорающих углей на пепелище. Калеб прикрывает глаза и сдаётся, руки к тебе протянув. Во имя тебя ложь легко соскальзывает с языка, с мыслями о тебе палец без дрожи спускает курок. Когда истлеет последний уголёк, слетит светлой иллюзии морок, и ты прозреешь. Ты слишком любишь правду, чтобы продолжать жить во лжи. Несколько месяцев расследования того, чем действительно занимается Дальнекосмический Флот и какую роль там играет Калеб, — и папка, полная доказательств совершенных деяний, лежит на столе в комнате. Небо над Линконом расчертит вспышка молнии — сухая гроза заставит сжаться на месте, но не она испугает тебя на этот раз, а человек, настоящий напротив. Ты будешь искать в родном лице знакомые черты, но не увидишь, — в подернутом тенью взгляде не останется искры жизни. Тихое «Калеб?» застрянет в горле и любимое имя так и не прозвучит, утонув в городском шуме. Он усмехнется в ответ, остановившись на пороге, смиренно дожидаясь приговора за то, что убил самого дорогого человека в твоей жизни. Себя. Ладонь сжимает косяк двери в нерешительности: отойти в сторону и впустить убийцу внутрь или закрыть её перед ним? Ты уже знаешь ответ.
