Папа

      В Зике Йегере было мало от отца, и много от матери. От отца у него был высокий рост, от матери — волосы, глаза, и полная безропотность перед волей Гриши Йегера.              С самого детства, сколько Зик помнит, Гриша был импульсивным и обладал взрывным характером. Бывало, конечно, что отец сдерживался, и просто до красных вмятин на ладони сжимал кулаки, крепко сжимал зубы, чтобы не взболтнуть лишнего — отчего ему будет бесконечно жаль потом.              Мать, казалось, такое положение вещей более чем устраивало. Гриша был сильным и за нее тоже, и она могла быть просто тенью. В этом и была ее свобода.              Зик помнит, как отец с детства смотрел на него с отчаянной надеждой. Тогда он еще не понимал, что это значит, что от него ожидает семья, в чем его предназначение. Отец был добр и ласков, никогда не отказывал в просьбах, по возможности приносил ему все, что малыш пожелает.              — Ты особенный, Зик — говорил как-то раз он, после ужина. Мужчина смотрел на него очень по-теплому, во взгляде мелькали искры восхищения, — Ведь ты наш сын.              В квартире у них часто бывали гости, правда, сына Дина в такие моменты просила поиграть в комнате. Мальчик честно садился играть с игрушечной смешной обезьянкой и солдатиками, правда игра выходила так себе: из-за стены доносились порой горячие споры.        — Нужен титан королевской крови! — уж слишком громко сказал кто-то.        — Нужен шпион! — вторили ему.              Когда гости ушли, Гриша открыл дверь в комнатушку сына и широко улыбнулся. Дина гордо смотрела на него из-за спины мужа.              Оказалось, на том собрании для Зика была придумана миссия. Состояла она в получении Звероподобного титана, а там, «дело за малым», пойти на Парадис за королем.              Так, в свои шесть лет, Йегер-младший стал надеждой для когда-то Великой Элдии.              Отец рассказывал ему «правильную» историю, о Великой Элдии, об удивительной прародительнице Имир, и Зик тогда был рад проводить время с ним.       Когда Зик стал одним из кандидатов в воины, родитель почему-то начал отдаляться: реже проходили вечера за историями не об элдийском народе, почти пропали теплые касания и совсем исчезли игры.              Как-то, Зик нарисовал рисунок летящей к солнцу птицы, художество получилось не очень уверенным, но наполненным искренним желанием запечатлеть этот мир, желанием показать его родителям так, как видит его мальчик.              — Папа, смотри! — Зик радостно протягивает бумагу к нему.              Только реакцию вспомнить никак не может.              Отец что-то сказал? А мать? Брала ли она в руки рисунок, чтобы посмотреть? Я помню их голоса, но не помню слов.

      ***

             С другими детьми подружиться не вышло. Когда вы — кандидаты, между вами существует только конкуренция, подначиваемая командирами.              Зика в свои семь могли толкнуть в лужу, пока взрослых не было рядом; выкрутить руки, когда командиры не смотрят; схватить за одежду и больно опрокинуть на землю.              В лучшем случае его просто игнорировали.              Как предполагал сам мальчик, дело было в слабости. Он бежал медленнее всех на тренировках, попадал по другим ребятам в бою реже, а крики и упреки от командиров слышал, наверное, только он один.              Дело не спорилось, и в груди теплилась лишь надежда: он придет домой, мама улыбнется, Гриша потреплет его по светлым волосам, и они пойдут на улицу играть, к примеру, в мяч, под теплые закатные лучи, и все снова будет хорошо.              Приходя домой, Зика встречали только выжидающие взгляды: как учения? Звероподобный будет твоим?              Было ужасно, ужасно стыдно, смотреть им в глаза и говорить:        — У меня не получилось.              Тогда отец отворачивался от него, сжимая ручку в пальцах почти до хруста, а мать грустно улыбалась и возвращалась к бытовым делам.              Сегодня их квартира снова наполнится голосами, поэтому Зика Дина отвела к бабушке и дедушке: единственные, кто все еще видели в нем ребенка.              Дедушка Йегер рассказывал ему совсем другую историю мира, не ту, что отец, и честно, Зику хотелось верить в нее больше.              Если Имир — богиня и прародительница, то почему элдийцы страдают? Они страдают за грехи, что сотворили? Почему Имир это допустила?              Бабушка угощала Зика чем-нибудь вкусным, приготовленным специально для него, и потом они втроем или рисовали что-то, или делали фигурки из старой газеты.              Они никогда не спрашивали его об успехах кандидата, вместо этого, дедушка всегда старался наполнить тишину рассказами о медицине, пациентах, а бабушка могла обнять невзначай, просто потому что захотела. Рядом с ними горечь одиночества ощущалась не так остро, а ответственность мертвым грузом не лежала на его плечах...он хотел двух вещей: тишины и радости.

***

Зик думал, что мир катится к закату, когда услышал от командующего: — Ты недостоин Звероподобного, больше не приходи. Голос военного еще долго звучал в ушах, звучал и тогда, когда Йегер плакал за зданием столовой. Все кончено. Он подвел отца и мать. Подвел семью. Когда слез не осталось, Зик на трясущихся ногах поднялся с земли и намеревался пойти домой, как вдруг резко сработали инстинкты, наверное, впервые за все время, — и он поймал бейсбольный мяч над своей головой. Хоть чему-то обучился здесь. — Эй, мальчик! — Зик оборачивается на звук, — Кинь мне мяч! Не веря своим ушам и глазам, мальчик видит Тома Ксавьера, нынешнего обладателя Звероподобного. Зик не достоин Звероподобного, он не должен тратить время почетного марлийца. — Ну же! — Том улыбается беззаботно и указывает на свою бейсбольную перчатку, намекая, куда кидать. Зик подчиняется, заносит руку, кидает мяч, и мистер Ксавье ловит точно в эту большую перчатку. — Вот это подача! Не думал стать бейсболистом? Том улыбается шире. Зик не помнит, играл ли он в эту игру когда-либо с отцом. Они вообще, когда-нибудь, играли?

***

В следующую тренировку был родительский день, и Гриша с Диной приходят посмотреть на успехи сына, которых нет. Зик выжимает свой организм на максимум, его ноги не могут бежать быстрее, тяжелый рюкзак давит и душит, как более успешный мальчишка в раздевалке, а винтовка в руках кажется неподъемной. Йегеру уже тяжело дышать, он искренне старается, но все равно бежит последним. Свисток оповещает о конце тренировки, Зик останавливается и поворачивается к родителям. Отец смотрит с таким разочарованием, которое лезет в душу, липнет к телу и переворачивает все внутри, а мать — с плохо скрываемым отчаянием. Дома был сущий кошмар. Гриша, обычно сдерживающий негативные эмоции при Зике, поддался истерике: — Все пропало! — в стену полетел пузырек, — Все кончено! — Дина старается успокоить мужа, в ней самой бурлит отчаяние. Мать отводит Зика к бабушке и дедушке.       На следующий день ноги сами ведут Зика на полигон. Ему велели не появляться, но больше пойти ему некуда, возможно, получит новую порцию оскорблений, возможно, снова будут тычки.              Все лучше того, что было дома.              На полигоне Зика прогоняют, приказывая, напоследок отнести обмундирование на склад. Все, на что он годен.              Мальчик выполняет приказ, проходя мимо приоткрытой коморки, и слышит разговор солдат. Слова звучат как приговор.              Реставраторов нашли.               Родители, чьи друзья, говорили о возрождении империи, найдены. Реставраторы.              Отец и мать, друзья мятежников, тоже реставраторы.              Мальчика прошибает холодный пот, а в глазах начинает болезненно щипать.              Он снова прячется в закуток за столовой, опять плачет, размазывая горячие слезы по лицу.              Мальчик не замечает, как рядом оказывается Том Ксавье и присаживается рядом с ним.        — Что случилось, Зик? Том — почетный марлиец, благородный человек, чей общественный почет и вклад в будущее страны трудно переоценить. А еще Том единственный, кто кинул ему мяч. И Зик рассказывает, рискуя отцом, матерью, и всеми их друзьями. Йегер заканчивает свой рассказ пополам со слезами, и смотрит на господина Ксавьера: этот чудесный человек, почетный марлиец, плакал. Плакал вместе с ним, из его глаз текли слезы из-за него, Зика. В его взгляде мальчик усмотрел такую человеческую жалость. — Нет, нет, так нельзя! — мужчина сжимает собственную голову и его дыхание еще более сбитое, чем у самого Зика, — Они придут за твоими мамой, папой, бабушкой и дедушкой, они не пожалеют и тебя. Его голос тихий, но слова кажутся такими громкими. Тогда носитель Звероподобного говорит то, отчего парнишке становится совсем дурно: — Ты ни в чем не виноват, Зик, — мужчина прерывается и его горло схватывает всхлип. Совладав с собой, он продолжает, — Ты должен доложить о родителях, — он утирает слезы, — Тогда есть шанс, что они не тронут тебя и бабушку с дедушкой. Рассказать все о родителях? Но их накажут, а Зик этого совсем не хочет. Но еще больше он не хочет, чтобы пострадали дедушка и бабушка. На следующий день Зик идет к командующему, и рассказывает, чистосердечно, почти обо всем, что знает. На лице командующего шок, за которым следует удовлетворение. — Молодец, Зик. Мальчику бросают это солдаты после того, как он своим пальцем указал на мятежников, посмевших подпольно возрождать дьявольскую империю. На родителей, которые (не) любили его.              Они смотрят сначала с нескрываемым ужасом, потом — не хотят признавать, отец трясет головой в отрицании, и в конце, когда их уводят — с немым вопросом: «Почему?»              Почему собственный сын оказался предателем?              Так, в свои семь, Зик подписал родителям смертный приговор.

***

      После того, как родителей забрали, рейтинг Зика среди всех кандидатов вырос. Все же, как и сказал однажды господин Ксавьер, для военных главное, чтобы ребенок был послушен. Патриотичен. Фанатичен в своем стремлении получить в дар титана. Зик рос, и бабушка с дедушкой ни разу за годы не проронили ни слова о том, что произошло с Гришей и Диной. Дедушка, как только тема разговора намекала на эти события, заходился в полубредовом состоянии, говорил, что Гриша повел смотреть сестру на дирижабли, и скоро придет. В такие моменты Зик тихо говорил ему что-то успокаивающее, гладил по плечу и укладывал спать. Бабушка же вовсе делала вид, что ничего не было: на все вопросы она отмахивалась, мол, не надо помнить о плохом, лучше расскажи, как на учениях. Потом, когда темнело и Зику давно полагалось спать, женщина сидела в темной кухне и прятала слезы в ладони, беззвучно сотрясаясь. На самих учениях у Зика будто открылось второе дыхание: командиры немного смягчились, стали отмечать достоинства Йегера — живой ум и стратегическое мышление. Дышать стало легче, несмотря на зияющую в районе сердца дыру. После тренировок Зик пересекался с господином Ксавьером, тот трепал его по волосам, и обязательно спрашивал, как прошел день. Рассказывать ему почему-то было легко, даже о неудачах: — Всему свое время, — говорит он, передавая перчатку, — Придет и твое, нужно только дождаться. А потом ласково улыбался, и было в этой улыбке что-то грустное, болезненное. Том говорил, что Звероподобный отличный титан для Зика, что они бы подружились. А в один из дней, когда Зику было тринадцать, Ксавьер проболтался: — Я не хочу, чтобы ты наследовал Звероподобного, — сказал он, поймав мяч в ту широкую перчатку. Зика как громом сразили. Мяч летит к Йегеру, но мальчик не ловит, и предмет падает на пыльную землю. Зик знал, что, став титаном, его жизнь прилично сократится — у него будет лишь тринадцать лет в запасе. Так было лучше для всех. Фигура Тома стала приближаться к мальчику, пока, не оказавшись рядом он не положил свою теплую ладонь ему на плечо и не заглянул глубоко в глаза. В этот день Зик узнал, что у господина Ксавьера была семья, одним днем лишившая себя жизни из-за какой-то несчастной крови. Из-за повязки, которую мужчина снимал и прятал. В этот день Зик узнал, что стал своему наставнику как сын, которого он потерял из-за предрассудков. А Том в тот день прочно закрепил за собой одно слово в голове Зика.

Папа.

В этот день Зик крепко обнял Тома, и пообещал прожить свои тринадцать лет счастливо. Раз уж он решил уйти из жизни также, как и сам Том Ксавьер.       

***

             В свои шестнадцать Зик стал замечать, что здоровье господина Ксавьера ухудшалось. Ему было сложнее долго рассказывать о новых открытиях в науке, он быстро заходился тяжелым кашлем, так и норовившим забрать всю жизнь из легких.        Его тринадцать лет подходили к концу. Зик навещал наставника каждый день, заносил ему лекарства, приносил интересные книги и спрашивал о делах. Квартира Тома была пустой и холодной, безжизненной, в ней становилась страшно неуютно уже с порога. Тогда Зик открывал шторы, впуская пусть и не яркий солнечный свет, заваривал принесенный чай, и его собственная тревожность пряталась в темные углы квартирки. Господину Ксавьеру тоже будто становилось легче, он реже кашлял и меньше уставал. Они обсуждали науку, политику, других людей и прочитанные книги. Иногда темы становились острее, но Том говорил, что так даже лучше: Зик умный юноша, ему полезно. Так, разговор однажды зашел о будущем элдийцев. Народ, гонимый за свои грехи; нация, всегда знавшая лишь ненависть. Ненависть не остановить — к такому выводу пришли оба за чашкой чая. Элдийцы, столетиями унижаемый и считающиеся ниже скота, не заслужили такой жизни. Не заслужил Том, не заслужил Зик, не заслужили и бабушка и дедушкой. Не заслужили Гриша и Дина?.. Ненависть будет жить, пока живы элдийцы. Так может, если не станет их, то мир наконец вздохнет спокойно от титанов, порождаемых народом? Так родился план Легкой смерти. Эта идея казалась Зику такой логичной, такой очевидной, такой стройной, что он с презрением подумал о тех мятежниках в их семейной гостиной — не додумались. Только кричать горазды. От названного отца Зик ушел с надеждой на будущее. А потом Йегера «обрадовали»: через две недели он унаследует Звероподобного. Унаследует, сожрав самого доброго человека на Марли. Новость ошарашила его. Конечно, он знал, что это произойдет, он готовился к этому дню с семи лет, но… Оставшиеся две недели Зик практически не отходил от Ксавьера. Он помогал ему ходить, приносил домашние вкусности от бабушки, рассказывал о ребятах, с которыми кажется неплохо общается; повторял шутки Пик, цитировал мотивационные речи Марселя и обещал приглядывать за Энни, Бертольдом и Райнером, что были младше. Еще он рисовал: получалось все также не очень, все же врожденным талантом юноша не обладал, но Том принимал и такие работы. Он рассматривал каждый, некоторые даже удостоились чести висеть на стене в кабинете.              В назначенный день Зик помнит только, как ему больно вкололи спинномозговую жидкость, и после была лишь темнота.              Вслед за темнотой пришли тысячи образов, таких ярких, таких настоящих, они смешивались с его собственными картинами в голове.              Воспоминания. Мысли. Чувства.              Очнувшись, Зик на удивление не чувствовал боли от содеянного, как предполагал раньше. Он чувствовал странное блаженство, ощущение правильности происходящего. Тело будто всегда было налито этой силой, а разум имел это знание, что делать.              Как сказали потом ученые, Том Ксавьер принял свой конец с улыбкой на лице.

      ***

             В Эрене Зик неожиданно угадывал очень много черт своего отца. В их первую встречу, там, в Шиганшине, Эрен смотрел на него с тем же огнем чистой ярости, которую Зик видел в Грише. С рассказов Райнера и Бертольда, «младший брат» был невероятно активным, импульсивным и громким придурком, но чего у него было не отнять – упорства, прыти, и непоколебимой веры в то, что он считал правильным. Про внешнее большее сходство и говорить не приходилось. Эрен, мечтавший выбраться за глупые стены, жил в поразительной лжи. Ложь, которую их отец не развенчал и все годы подпитывал. Эрен, живший в стенах собственного разума и заблуждений, заслуживал спасения из паутины Гриши Йегера. Зик протянет Эрену руку, и откроет ему глаза.       В Зике Йегере от отца была непоколебимая воля, приверженность своим взглядам, от матери — безграничное терпение. От папы он унаследовал желание кинуть мяч тому, кто нуждается в спасении.