Вне стихий.

«Иногда мне кажется, что я всё ещё горю. Что тот огонь никогда не гас, просто ждёт, когда я открою глаза и вспомню, как дышать».

– Шейчиро Темпест

Пролог.

Воздух здесь был живым. Он струился между фиолетовых лепестков, играл с листьями, которые никогда не опадали, ласкал кожу и пах чем-то сладким и далёким, как обещание грозы, которая никогда не придёт. Шейчиро стоял босиком на тёплом камне и чувствовал, как что-то дышит вместе с ним. Сад клана Темпестов был не просто садом. Он был произведением искусства, созданным из ветра и света. Стеклянные башни, пронизанные фиолетовыми прожилками, возвышались над кронами деревьев, и в их отражениях танцевало небо. Каждый цветок, каждый лист, каждая травинка, всё было пропитано магией. Воздух здесь звенел на зубах, когда Шейчиро делал вдох, и этот звон был слаще любого звука, который он слышал в своей короткой жизни. Он поднял руки вверх, растопырил пальцы, и ветер отозвался. Сначала робко, неуверенно, маленький вихрь закружился между его ладоней, лизнул запястья прохладой. Шейчиро засмеялся, и ветер засмеялся вместе с ним, закружился быстрее, понёс фиолетовые лепестки цветов вверх, к небу. — Смотри, мама! — закричал он, оборачиваясь. Эрика Темпест сидела на каменной скамье под раскидистым деревом, ветви которого переливались серебром на солнце. Её волосы, такие же фиолетовые, как у сына, но с проседью, которая делала их похожими на сумерки, были распущены и колыхались на ветру. Жёлтые глаза светились теплом, когда она смотрела на сына. — Я вижу, маленький ветерок, — ответила она, и голос её звучал как мелодия, вплетённая в шум листьев. — Ты становишься сильнее с каждым днём. — Я хочу выше! — Шейчиро запрыгал на камне, босые ноги скользили по нагретой поверхности. — Выше, мама! Эрика улыбнулась. Она подняла руку, и ветер вокруг Шейчиро изменился, стал плотнее, мягче, почти осязаемым. Мальчик почувствовал, как его ноги отрываются от камня, как воздух обнимает его со всех сторон, поднимая всё выше и выше. — Мама! — закричал он от восторга, раскинув руки, как крылья. — Я лечу! Он парил над садом. С этой высоты мир казался бесконечным. Фиолетовые башни клана уходили в небо, и их вершины терялись в облаках, которые Шейчиро мог бы коснуться рукой, если бы захотел. Внизу, в саду, мать смотрела на него, и её глаза сияли гордостью. — Ты будешь великим магом, Шейчиро, — сказала она, и ветер донёс её голос до него, мягкий, как прикосновение. — Величайшим из Темпестов. Он засмеялся, это был самый счастливый день в его жизни. Он не знал этого тогда. Счастье длилось недолго. Оно всегда длится недолго, когда речь идёт о мире, где боги пьют чай из человеческих судеб, а магия это проклятие, которое ждёт своего часа. Шейчиро не знал этого. Он был слишком мал, чтобы понимать, что мир не любит счастливых. Сначала пришёл звук. Шейчиро подумал, что это гром. Он слышал гром раньше, мать показывала ему, как тучи рождают молнии, как воздух плавится от напряжения, как небо кричит. Но этот звук был другим. Он был низким, тягучим, он шёл не сверху, а из-под земли, из самой её глубины, и он не был похож на голос природы. Он был похож на стон. На крик раненого зверя. — Мама? — Шейчиро поднял голову. Эрика уже стояла. Её тело было напряжено, глаза расширились, и в них впервые за тот день появился страх. — Шейчиро, — сказала она, и голос её был ровным, слишком ровным, чтобы быть настоящим. — Иди ко мне. Сейчас же. Он побежал к ней. Что-то внутри него, маленький, но острый инстинкт, говорило ему, что надо бежать быстрее, что надо прижаться к ней, что только она может защитить его. Земля содрогнулась. Башни, которые ещё минуту назад сияли фиолетовым светом, дрогнули. Стеклянные стены пошли трещинами, где-то вдалеке кто-то закричал. Потом ещё кто-то. И ещё. — Что это? — прошептал Шейчиро. Эрика схватила его за руку. Её пальцы сжались так сильно, что стало больно, но Шейчиро не заплакал. Он смотрел вверх, туда, где за стенами сада поднималась тень. Она была огромной, сломанной и кажется неправильной. Шейчиро не мог понять, что это было, человек, зверь, здание? Его разум отказывался собирать части в целое. Он видел только чёрный силуэт, который двигался за башнями, и там, где он проходил, башни падали. Одна за другой. Как костяшки домино. — Мама, — сказал он, и голос его дрожал. — Мама, что это? Эрика не ответила. Она смотрела на тень, и её лицо было белым, как пепел. — Ричард, — прошептала она. — Ричард, ты обещал... Она не договорила. Земля содрогнулась снова, сильнее, чем в первый раз, и Шейчиро упал, не удержавшись на ногах. Трава, которая ещё минуту назад была мягкой и зелёной, теперь была мокрой от росы и дрожала, как кожа испуганного зверя. Эрика подхватила его на руки. Она была сильной, несмотря на то, что казалась хрупкой. Женщина побежала, и ветер, который всегда был её союзником, теперь дул ей в спину, подталкивая вперёд, спасая. — Не смотри, — сказала она, прижимая его голову к своей груди. — Не смотри, маленький ветерок. Закрой глаза. Он закрыл. Но он слышал. Он слышал, как рушатся стены его дома. Он слышал, как кричат люди, которых он знал. Он слышал, как трещит воздух, разрываемый чем-то огромным и безжалостным. Он слышал, как мать шепчет что-то, молитву? Проклятие? И как её сердце бьётся быстро-быстро. А потом он почувствовал жар. Он не видел, откуда пришёл огонь. Он просто был. Внезапно, как удар или крик. Шейчиро открыл глаза и увидел, как стены коридора, по которому бежала мать, заливаются оранжевым светом. Он был живым. Он был жадным. Он хотел. — Мама, — прошептал он, и его голос утонул в рёве пламени. Эрика споткнулась. Оступилась. Упала на колени, прижимая его к себе так сильно, что у него перехватило дыхание. Он чувствовал, как её тело дрожит. Она знала, что это конец. Она дрожала от ярости. — Нет, — сказала она, и голос её был низким — Нет. Ты не убьешь его. Она подняла руку, и воздух вокруг неё взорвался. Шейчиро впервые видел её магию такой не ласковой или игривой. Воздух превратился в лезвия, сотни, тысячи лезвий, которые закружились вокруг них, создавая бурю, которая могла бы разрезать камень. Но огонь был сильнее. — Пожалуйста, — раздался голос из пламени. Мужской, низкий, и он звучал так, будто его обладатель плакал. — Пожалуйста, Эрика, не заставляй меня. Я не хочу. — Ты уже сделал это, — ответила она. — Ты уже сделал это, когда решил, что можешь играть с тем, чего не понимаешь. — Я не знал, — голос дрожал. — Я не знал, что он будет таким. Я думал, я смогу... — Ты никогда не мог контролировать, — выплюнула она. — Ты просто уничтожил всё, что любил. Всё, что я любила. Пламя взревело. Оно обрушилось на воздушные лезвия, и те начали таять, один за другим, как свечи на ветру. Эрика закричала от боли. — Беги, — прошептала она, поворачиваясь к Шейчиро. — Беги, мой маленький, сейчас же. — Нет! — закричал он. — Я не оставлю тебя! — Ты должен! — Её голос сорвался. — Ты должен выжить! Слышишь меня? Ты должен жить! Она оттолкнула его и Шейчиро упал на холодный каменный пол, больно ударился локтем. Он видел, как мать поднимается на ноги. Как она разводит руки, собирая остатки своей магии, последние воздушные лезвия, дрожащие в воздухе, как слёзы. Как она смотрит на него в последний раз. — Я люблю тебя, Шейчиро, — сказала она. — Всегда. Помни это. А потом огонь поглотил её. Шейчиро закричал. Этот крик был нечеловеческим. Он шёл из самой глубины его груди, из того места, где жила его магия, его душа, его я. И когда крик вырвался наружу, вместе с ним вырвалось что-то ещё. Фиолетовая молния. Она ударила в потолок, разорвала камень, разметала огонь. Ослепительная, хаотичная, смертельная, она была его отчаянием, облечённым в свет. — УБИЙЦА! — закричал он, не видя никого, не понимая, куда бьёт. — УБИЙЦА! Но молния погасла так же быстро, как и родилась. Шейчиро был слишком мал, слишком слаб, слишком сломлен. Он упал на пол, не в силах даже дышать. Он слышал шаги. Кто-то шёл через пламя. Кто-то приближался к нему. — Нет, — прошептал он. — Нет, не подходи... Сознание провалилось во тьму.

***

Шейчиро не знал, сколько прошло времени, минуты, часы, дни. Когда он открыл глаза, пламени уже не было. Был только пепел и тишина. Он лежал на обломках того, что когда-то было его домом. Башни клана Темпестов больше не сияли фиолетовым светом. Они лежали на земле, чёрные и обугленные. — Мама? — прошептал он. Никто не ответил. — Папа? Тишина. Он попытался встать. Тело болело, но он заставил себя подняться на ноги, что бы сделал шаг. Потом ещё один. Он шёл через пепел и чувствовал, как он хрустит под его босыми ногами. И вдруг он увидел её. Мать лежала на полу, её платье было чёрным, лицо бледным, глаза закрытыми. Шейчиро упал на колени рядом с ней. — Мама, — сказал он, дотрагиваясь до её руки. — Мама, проснись. Пожалуйста. Рука была холодной. — Не уходи, пожалуйста, не уходи. Я буду хорошим, буду сильным. Только не уходи. Он не плакал, слёз не было. — Пожалуйста, — сказал он в последний раз. — Пожалуйста... Он сидел рядом с ней, держа её холодную руку, и не знал, сколько прошло времени. И не знал, пришла ли она сама, или он просто не заметил её приближения. Но когда он поднял голову, рядом стояла женщина. Блондинка. С тёмными глазами, как ночное небо. Она была одета в чёрное, и её лицо было мокрым от слёз. — Кто ты? — спросил Шейчиро, и голос его был пустым. Женщина опустилась на колени рядом с ним. Она протянула руку и коснулась его щеки, пальцы были тёплыми, по сравнению с материнскими теперь. — Я друг твоей матери, — сказала она. — Я обещала ей, что если случится что-то плохое, я позабочусь о тебе. — Она мертва, — сказал Шейчиро. — Она умерла. — Я знаю. — Голос женщины дрогнул. — И мне очень жаль... — Её убил огонь. — Я знаю. Шейчиро посмотрел на неё. В её тёмных глазах отражался пепельный мир. — Ты была там? — спросил он. Она отвела взгляд. — Нет, — сказала она. — Я пришла слишком поздно. Как всегда. Она взяла его за руку. Её пальцы переплелись с его пальцами. — Пойдём со мной, — сказала она. — Я буду заботиться о тебе. Ты будешь жить в моём доме, у тебя будет брат. Тебя никто не тронет. — Почему? — спросил Шейчиро. Она смотрела на него своими глазами, и в них была такая тяжесть, что мальчик почувствовал, как она давит на его плечи. — Потому что я должна, — сказала она. — Я держу обещания. Шейчиро молчал. Он смотрел на лицо матери, которое уже начинало стираться из его памяти, на пепел, который был его домом, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Навсегда. Но он кивнул, потому что не знал, что ещё делать. — Хорошо, — сказал он. — Я пойду с тобой. Женщина поднялась. Она протянула ему руку, и он взял её. — Меня зовут Розалия, — сказала она, когда они пошли через пепел. — Но ты можешь звать меня как хочешь. Шейчиро не ответил.

***

Дом клана Микаэлисов был другим. Шейчиро не мог объяснить этого словами, он был слишком мал, чтобы анализировать. Но он чувствовал это кожей. Воздух здесь не звенел, он был тяжёлым, густым, словно его фильтровали через тысячи невидимых слоёв. Фиолетовый свет, к которому он привык, сменился холодным серебром и тёмным камнем. Здесь не было садов, где ветер играл с листьями. Здесь были коридоры, высокие и пустые, и каждый шаг отдавался эхом. Розалия привела его в комнату. Она была маленькой, но уютной, кровать с мягким одеялом, стол у окна, за которым открывался вид на чужой сад. Чужой. Всё здесь было чужим. — Ты будешь жить здесь, — сказала Розалия, опускаясь перед ним на колени. — Если тебе что-то понадобится, просто скажи. Я рядом. Шейчиро смотрел на неё. Она была чужой. Она пахла дождём, а не грозой. У неё были тёмные глаза, а не жёлтые. Она не была его матерью. Но он снов кивнул. — Спасибо, — сказал он тихо. Голос был чужим, словно принадлежал кому-то другому. Розалия улыбнулась. Печально. — Отдыхай, — сказала она. — Завтра я познакомлю тебя с Кристианом. Она вышла, оставив его одного. Шейчиро сел на кровать. Одеяло пахло чем-то сладким, цветочным, не так, как пах дом. Он сжал ткань в кулаках и закрыл глаза.

Мама, где ты?

Но ответа не было. На следующий день Розалия привела его в большую комнату, где было много игрушек. Деревянные лошадки, кубики, книжки с картинками. Шейчиро смотрел на них без интереса. Ему не хотелось играть. Ему вообще ничего не хотелось. Но в углу комнаты стоял мальчик. Он был светловолосым, почти белым, как лунный свет. Его глаза были ярко-голубыми, такими чистыми, что казались стеклянными. Он был маленьким, меньше Шейчиро, и смотрел на нового гостя с любопытством, в котором не было ни капли страха. — Это мой сын, — сказала Розалия, и в её голосе впервые за всё это время появилось что-то тёплое. — Кристиан. Он будет твоим братом. Кристиан сделал шаг вперёд. Он был одет в белую рубашку, немного великоватую ему, и держал в руках деревянного дракона с потёртыми крыльями. — Привет, — сказал он, голос его был звонким, как колокольчик. — Ты будешь со мной играть? Шейчиро посмотрел на него. На его круглые уши, странные, неправильные. На его открытую улыбку, в которой не было ни тени той боли, что носила в себе Розалия. — Я не умею играть, — сказал Шейчиро. Но Кристиан не сдался. Он подошёл ближе, протянул деревянного дракона. — Ничего, я научу, — сказал он. — Смотри, он умеет летать. Кристиан поднял игрушку в воздух и начал водить ею из стороны в сторону, издавая звуки, похожие на рык. Это было глупо и нелепо, Шейчиро почему-то захотелось улыбнуться. Он не улыбнулся. Но внутри что-то дрогнуло, совсем чуть-чуть. — Ты смешной, — сказал Шейчиро. Кристиан засмеялся слишком громко, звонко, беззаботно. — А ты грустный, — сказал он. — Но это ничего. Я буду играть с тобой, и ты перестанешь быть грустным. Шейчиро не знал, что ответить. Он смотрел на мальчика, на его открытое лицо, доверчивые глаза, и думал о том, как это странно, быть счастливым, когда мир вокруг рухнул. — Почему ты хочешь играть со мной? — спросил он. — Я не знаю тебя. Кристиан наклонил голову. — Потому что ты мой брат, — сказал он просто. — Розария так сказала, что теперь ты мой брат. А братья всегда играют вместе. Шейчиро молчал. Он смотрел на мальчика и чувствовал, как внутри него разрастается что-то тёплое. Просто тепло, маленькое, слабое, но живое. — Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду играть с тобой. Кристиан просиял. Он схватил Шейчиро за руку, его ладошка была маленькой, тёплой и такой живой, и потянул за собой, показывая комнату, полную игрушек. — Смотри, у меня есть замок! — кричал он. — И драконы! Мы можем построить свой замок! Шейчиро позволил увести себя. Он не знал, зачем он идёт. Он не знал, сможет ли когда-нибудь снова быть счастливым. Но в этот момент, когда Кристиан тянул его за руку и тараторил о драконах и замках, он почувствовал, что мир, возможно, не такой пустой, каким казался. Они играли весь день. Кристиан смеялся, когда Шейчиро создавал маленький ветер, который кружил деревянного дракона в воздухе. Он хлопал в ладоши и кричал: — Ещё! Ещё! И Шейчиро делал ещё. Потому что это было его, когда он создавал ветер, он чувствовал себя чуть меньше потерянным. — Ты сильный, — сказал Кристиан, когда они сидели на полу, окружённые разбросанными игрушками. — Я хочу быть таким же сильным, как ты. Шейчиро посмотрел на него. — У тебя получится, — сказал он. — Когда вырастешь. Кристиан кивнул с серьёзным видом. — Я буду очень стараться, обещаю. Шейчиро не знал тогда, что пройдёт время, и Кристиан перестанет улыбаться. Что он замкнётся в себе, уйдёт в больницы, в книги, в тишину. Не думал, как между ними вырастет стена, которую невозможно будет разрушить. Но в тот день, когда они сидели на полу среди игрушек, а Кристиан тянул его за руку и просил показать ещё один фокус с ветром, Шейчиро чувствовал, что, возможно, он не совсем один. Он не знал, что это был последний раз, когда они были по-настоящему близки. Он не знал, что Кристиан запомнит этот день иначе. Но тогда он просто смотрел на мальчика и думал:

Может быть, я смогу защитить его. Может быть, я смогу сделать что-то правильно.

Это была единственная мысль, которая согревала его в те холодные дни. Время в новом доме текло иначе. Оно не было тягучим, и не было быстрым, как ветер. Оно было тяжёлым, как камень, который опускается на дно реки. Шейчиро привык к этому весу. Он привык к высоким коридорам, к серебряному свету, к тихим шагам слуг, которые скользили по коридорам, не издавая звука. Он привык называть Розалию мамой. Это случилось не сразу. Сначала он просто молчал, когда она приходила к нему. Потом начал отвечать на её вопросы, коротко, без эмоций. А потом, однажды вечером, когда она сидела у его кровати и читала сказку, он посмотрел на неё и сказал: — Спокойной ночи, мама. Она вздрогнула. Её тёмные глаза расширились, и в них что-то мелькнуло. Она только улыбнулась, погладила его по голове и прошептала: — Спокойной ночи, моя звёздочка. Он не знал, что она никогда не называла так Кристиана. Он не знал, что это прозвище принадлежало только ему. Кристиан рос рядом с ним, но как-то отдельно. Первые годы они были неразлучны. Шейчиро показывал ему фокусы с ветром, Кристиан смеялся, хватал его за руку, тащил играть. Они строили замки из кубиков, сражались с деревянными драконами, прятались от слуг в огромных гардеробных. Но потом что-то изменилось. Шейчиро заметил это не сразу. Он был слишком занят, учёба, тренировки, уроки. Ричард, его приемный отец, требовал от него совершенства. Каждый день был расписан по минутам: теория магии, практика стихии, история кланов, этикет, фехтование. Шейчиро просыпался на рассвете и ложился далеко за полночь. — Ты должен быть лучшим, — говорил Ричард, глядя на него сверху вниз. — Ты, надежда нашего клана. Не опозорь меня. Шейчиро кивал. Он называл его отцом. А Кристиан тем временем исчезал. Всё чаще его не было дома. Его увозили в больницы, обследования, лечение, попытки понять, почему у него нет магии. Он возвращался бледным, с синяками от уколов, с пустыми глазами. Он перестал смеяться, больше не бегал. Перестал просить Шейчиро показать фокус с ветром. — Ты как? — спрашивал Шейчиро, когда они встречались в коридоре. — Нормально, — отвечал Кристиан, не поднимая глаз. И проходил мимо. Шейчиро хотел сказать что-то ещё. Хотел остановить его, спросить, что случилось, почему он стал таким. Но у него не было времени. У него всегда не было времени. И он проходил мимо тоже. Рисование стало его убежищем. Он не помнил, когда начал рисовать. Наверное, в тот день, когда он впервые увидел, как горит его дом. С тех пор его руки тянулись к бумаге и углю, словно пытались воссоздать то, что он потерял. Он рисовал пейзажи, которых никогда не видел, горы, уходящие в небо, бескрайние поля, светящиеся реки. Он рисовал лица, женщину с жёлтыми глазами, мужчину с молниями в руках. Он не знал, кто они, не помнил их имён. — Что это? — спросил однажды Ричард, застав его за этим занятием. Шейчиро закрыл альбом, но было поздно. Ричард уже увидел. — Ничего, — сказал Шейчиро. — Просто рисунки. Ричард смотрел на него долго. Его изуродованное лицо не выражало эмоций, но Шейчиро знал, он видит то же, что и он сам. — Не рисуй их, — сказал Ричард. — Это бесполезно. И ушёл. Шейчиро не понял, что он имел в виду, но он всё равно продолжил рисовать. Они с Кристианом почти не разговаривали. Это случилось незаметно. Сначала они просто перестали искать друг друга. Потом перестали замечать. Потом даже не здоровались, когда проходили мимо. Шейчиро видел, что Кристиан носит длинные рукава, даже когда жарко. Видел, как он прячет руки в карманы. Видел тени под глазами, которых раньше не было. Но он не спрашивал, боялся, что Кристиан ответит. Что скажет что-то, что Шейчиро не сможет исправить. — Он просто устаёт, — говорила Розалия, когда Шейчиро спрашивал о брате. — Ему нужно время. Но время шло, и ничего не менялось. Кристиан становился всё более отстранённым, всё более замкнутым. Он почти не выходил из своей комнаты, завтракал в библиотеке, ужинал, когда все уже спали. Шейчиро смотрел на него издалека и чувствовал, как внутри него разрастается чувство вины.

Я должен был быть рядом, защищать его. Я обещал.

Но он не был рядом. Он был на тренировках, на уроках, в своей комнате с альбомом в руках. И Кристиан был один. Всегда один. Шейчиро не знал, что Кристиан проводит ночи в больничной палате, глядя в потолок. Он не знал, что Кристиан уже не верит никому, особенно семье. И когда они встретились в холле клана в тот последний день перед академией, между ними была только тишина. Шейчиро хотел что-то сказать, но слова не шли, Кристиан стоял рядом, склонив голову, пряча лицо за упавшими волосами.

***

Холл поместья был таким же холодным, как и всегда. Высокие колонны из чёрного мрамора уходили в потолок, теряясь в тенях. Серебряные канделябры горели ровным, холодным светом, отражаясь в полированном полу. Воздух здесь был неподвижным, как в склепе. Шейчиро стоял посередине холла, выпрямившись, сложив руки за спиной. На нём была чёрная рубашка, траурный цвет, который он носил так долго, что уже не помнил, когда в последний раз надевал что-то другое. Фиолетовые волосы были собраны в низкий хвост, очки скрывали жёлтые глаза, которые щурились от яркого света. Рядом с ним стоял Кристиан. Бледный и худой. На нём был его привычный красный свитер, свисающий с плеч, под которым виднелся край белой рубашки. Он смотрел в пол, и его светлые волосы падали на лицо, скрывая выражение. Они не смотрели друг на друга, не знали о чём говорить. — Шейчиро. Голос разнёсся по холлу, низкий и властный, заставляя эхо танцевать между колонн. Шейчиро выпрямился ещё сильнее, инстинктивно. В дверях стоял Ричард Микаэлис. Шейчиро никогда не привыкнет к его внешности. Каждый раз, когда он видел этого человека, внутри него что-то сжималось, то ли страх, то ли уважение, то ли что-то ещё, что он не мог назвать. Ричард был высоким, выше любого, кого Шейчиро знал. Его плечи были широкими, осанка, безупречной. Он двигался с той тяжёлой грацией хищника, которая не оставляла сомнений: этот человек не знает проигрыша. Никогда. Но его левая сторона была уничтожена. Кожа на левой половине лица была сморщенной, стянутой, похожей на обугленную бумагу. Левый глаз отсутствовал, рука на той же стороне, от плеча до самых пальцев, была скрыта под чёрной перчаткой, которая тянулась до локтя и была затянута туго, как вторая кожа. Он выглядел как полубог, прошедший через ад. Или как демон, вышедший из него. — Ты поступил, — сказал Ричард, и голос его не выражал ни гордости, ни радости. — Не опозорь клан. Он протянул конверт с печатью академии, серебряный круг, вписанный в треугольник. Шейчиро взял его. Бумага была плотной, с тиснением, пахла чернилами и чем-то старым, как сама академия. — Спасибо, отец, — сказал Шейчиро. Это слово вылетело само собой, привычно, как выдох. Он не заметил, как Кристиан вздрогнул. Ричард кивнул. Его единственный глаз скользнул по Шейчиро, оценивающе, холодно, и остановился на Кристиане, который так и стоял, склонив голову. — Теперь, — сказал Ричард. — Есть ещё одно. Он повернулся к столу, стоящему у стены, и взял второй конверт. Точно такой же. — Это для тебя, Кристиан. Шейчиро замер. Он смотрел, как Ричард протягивает конверт Кристиану, который даже не поднял головы. Медленно, как во сне, Кристиан вынул руки из карманов и взял письмо. Его пальцы дрожали. — Что... — Шейчиро не договорил. Голос сорвался, он смотрел на Ричарда, пытаясь прочитать его лицо. — Что это значит? Ричард смотрел на него сверху вниз. Его лицо оставалось непроницаемым. — Он тоже поедет в академию, — сказал он. — Я настоял на этом. Шейчиро открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Зачем, отец? Ты всегда говорил, что он не должен показываться на людях. Что он позорит клан. Что он… — Довольно, — оборвал Ричард. Шейчиро замолчал. Мужчина шагнул к нему, с каждым шагом Шейчиро чувствовал, как воздух вокруг становится холоднее. Ричард остановился в шаге от него, и Шейчиро видел все детали его лица, сморщенную кожу, шрам, тонкие губы, сжатые в прямую линию. — Ты задаёшь слишком много вопросов, — сказал Ричард. — Это не твоё дело. Кристиан поедет в академию. Он будет молчать и не привлекать внимания. Ты будешь приглядывать за ним, если потребуется. — Но, отец... — Это. Приказ, — повторил Ричард. — Ты понял? Шейчиро сжал челюсти. Его жёлтые глаза за очками вспыхнули, на мгновение, едва заметно. Но он заставил себя кивнуть. — Да. Ричард смотрел на него ещё секунду, а потом развернулся и пошёл к выходу. Его шаги гулко отдавались в тишине холла. Дверь закрылась за ним с глухим стуком. Они остались вдвоём. Тишина. Шейчиро повернулся к брату. Кристиан стоял неподвижно, сжимая конверт в руках, склонив голову слишком низко. — Кристиан, — сказал Шейчиро. Голос его был тихим, почти неуверенным. — Ты знал? Молчание. — Ты знал, что он хочет отправить тебя? Молчание. — Ответь мне, — сказал Шейчиро, и в голосе его появилась настойчивость. — Пожалуйста. Кристиан медленно поднял голову. Его лицо было бледным, почти прозрачным. Тёмные круги под глазами казались синяками. На губах застыла кривая, болезненная усмешка. — Знал, — сказал он. Голос его был хриплым, сломанным, словно он не говорил несколько дней. — Он сказал мне неделю назад. — И ты не сказал мне? — А зачем? — Кристиан усмехнулся, но в этой была лишь усталость. — Чтобы ты смотрел на меня с жалостью? Чтобы ты уговаривал его передумать? Мы оба знаем, что это бесполезно. — Это несправедливо, я сдавал экзамены. Практические экзамены, я показывал свою магию, свою силу. Я доказывал, что достоин учиться в академии. А ты... Он замолчал, но Кристиан закончил за него. — А я, что? — спросил он. Голос его стал тихим. — Скажи это. Скажи вслух. — Ты не сдавал экзамены, — сказал Шейчиро, и в его голосе появилась горечь. — Ты не сдавала экзамен, ты пустышка, Кристиан. Ты даже артефакт не можешь использовать. Как ты собираешься учиться в академии? Как ты собираешься что-то делать, если не владеешь стихией? Кристиан побледнел ещё сильнее. Его губы сжались. — Пустышка, — повторил он, и голос его был пустым. — Значит, пустышка. — Я не хотел... — Нет, — перебил Кристиан. — Ты хотел. Ты всегда хотел сказать это, напомнить мне, что я никто. Что я, бракованный, позор для сеьми. Ты просто не говорил этого вслух. — Я не это имел в виду! — сказал Шейчиро, делая шаг вперёд. — Я просто не понимаю, зачем отправлять тебя туда. Ты не сможешь учиться наравне со всеми. Ты не сможешь участвовать в практических занятиях. Ты будешь просто... сидеть и смотреть. Как беспомощный зритель. — А может, я хочу смотреть! — почти закричал Кристиан. — Может, я хочу хотя бы видеть, как это выглядит, быть магом! Может, я хочу знать, что там, за этими стенами, где все такие же, как ты, сильные, талантливые, идеальные! — Это нечестно по отношению к тем, кто действительно заслужил место, — сказал Шейчиро, и голос его стал холодным. — Я работал годами, тренировался каждый день. А ты просто получаешь место, потому что отец тебя пропихнул? Кристиан засмеялся. — Ты прав, — сказал он. — Это нечестно. Всё в моей жизни было нечестно. Родиться без магии, смотреть, как тебя называют беспомощным, даже брат. — Я не называл тебя беспомощным... — Ты только что назвал, — перебил Кристиан, голос дрожал. — Ты сказал это. Ты сказал, что я беспомощен, что я не могу ничего сделать. Ты прав, я не могу. Но это не значит, что я не хочу. Это не значит, что я не пытаюсь. Он шагнул вперёд. — Ты думаешь, я хотел быть таким? — спросил он. — Ты думаешь, я выбирал это? Каждое утро я просыпаюсь и надеюсь, что что-то изменится. Что я наконец почувствую магию внутри себя. Но ничего не меняется, я остаюсь пустым. И я знаю, что все смотрят на меня и думают: «Кристиан, такой беспомощный. Кристиан, жалкая пустышка». — Кристиан, я... — Не надо, — Кристиан поднял руку, останавливая его. — Не надо извинений, объяснений. Ты сказал то, что думаешь. Я всегда знал, что ты так считаешь, просто впервые услышал это вслух. Он развернулся к двери. Его плечи дрожали, но Шейчиро не мог понять, от гнева или от слёз. — Кристиан, подожди, — сказал Шейчиро, но его голос прозвучал неуверенно. — Зачем? — Кристиан остановился у порога, не оборачиваясь. — Чтобы ты снова сказал мне, что я беспомощен? Чтобы ты напомнил, что я не заслуживаю быть там, где будешь ты? — Я не это имел в виду. — Ты имел это в виду, — сказал Кристиан тихо. — Ты просто не хочешь признавать этого. Потому что если признаешь, то поймёшь, что никогда не был мне братом. Ты был просто тем, кто смотрел на меня сверху вниз. Он обернулся. В его глазах блестели слёзы. — В академии я не буду мешать тебе, — сказал он. — Я буду держаться подальше, ты даже не заметишь, что я там. Он вышел. Дверь закрылась за ним. Шейчиро остался один. Он стоял в пустом холле, сжимая в руке письмо, бумага мнётся под его пальцами. Он смотрит на дверь, за которой скрылся Кристиан, и в его голове крутятся его собственные слова. Шейчиро закрывает глаза. Он чувствует, как в его груди шевелится что-то.

Зачем я сказал это? Я не хотел, я просто... я был зол. Я не понимал, зачем. Я думал, что это несправедливо. Но я не должен был говорить ему это.

Он открывает глаза. В его жёлтых глазах за очками вспыхивает свет от стыда.