Спи спокойно..

Прошло ровно четырнадцать дней. Четырнадцать дней с того самого вечера, когда они с Ромой нашли тот гараж. 2 недели с того мига, как Антон увидел её -связанную, а потом всё как в тумане : крики, кровь, фарш.. Он знал, что при жизни она была стервой. Главной сплетницей посёлка. Девчонкой, которая могла одним словом развалить любую дружбу, а через минуту - улыбнуться так, что все вокруг забывали, о чём спорили. Её язык был острее бритвы, а характер - как битое стекло: красиво, но опасно. Но где-то в глубине души, там, куда Антон сам себе боялся заглядывать даже глубокой ночью, она ему нравилась. Очень нравилась. Не как Алиса, не как Полина. Не как одноклассницы - пустые и одинаковые. Катя была другой. Она кусалась, язвила, строила козни, но в её зелёных глазах всегда горел настоящий огонь. Живой. Хитрый, но совершенно не лисий. В них не было лжи, было только озорство и какая-то безумная, отчаянная правда. Антон помнил всё. Её невысокий рост - ниже его на голову, но при этом она умудрялась смотреть на него сверху вниз, когда отчитывала за что-нибудь. Её светлые, почти белые волосы, которые пахли дешёвым шампунем. Клубничный блеск на губах - казалось, он навсегда въелся в её улыбку. И маленькие белые клыки, которые сверкали в моменты настоящей, искренней радости. Сердце Антона начинало биться чаще с каждой минутой, когда она на него смотрела. Даже когда - особенно когда - она его отчитывала за какую-нибудь глупость. Это звучит безумно, но он готов был слушать её вечно. Теперь она замолчала навсегда..   Все эти две недели Антон почти не спал. Сон стал его врагом. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставала та самая картина: ржавые ворота гаража, запах крови, неподвижная фигура в рваном платье. А потом - ее коса.  Он потерял смысл жизни. Да что там - он потерял смысл просто существовать. Ел Антон всё подряд, не чувствуя вкуса. Утром -  холодные макароны, которые оставила мама. Днём -  бутерброд, который засох прямо на тарелке. Вечером - чай, остывший уже час назад. Желудок работал на автомате, но мозг не фиксировал ни калорий, ни насыщения. Режим рассыпался в труху. Каждую ночь он ложился в пять утра, когда за окном начинало сереть, и ворочался в мокрой от пота постели. А в семь часов -ровно в семь он распахивал глаза, потому что кошмар возвращался. Всегда один и тот же: гараж, рычаг, крики, смерть  Иногда, ближе к полудню, удавалось провалиться в тяжёлую, без сновидений дремоту. Тело брало своё. Но радость длилась недолго - приходила младшая сестра. — Антон, поиграй со мной! Оля стояла в дверях, сжимая в руках плюшевого зайца, и смотрела на него огромными доверчивыми глазами. И он, как заведённый, улыбался. — Давай... Во что играем? Он водил куклой, строил смешные рожицы, изображал голосами всех персонажей. Никто не должен был ничего заметить. Ни Оля, ни мама с папой. Родителям он тоже ничего не говорил. За завтраком пил чай, отвечал односложно, но вежливо, и даже пару раз заставил себя усмехнуться папиной шутке. Мама, кажется, начала замечать мешки под глазами, но списала на переходный возраст и уроки. — Ты слишком много сидишь за приставкой, Антон, - сказала она однажды вечером, погладив его по голове.  — Ложись пораньше. Он кивнул, улыбнулся и ушёл в комнату, где просидел до четырёх утра, уставившись в стену. Внутри всё было очень плохо. Мир потерял цвета - превратился в серую, вязкую вату, из которой нельзя было выбраться. Каждый свободный вечер, когда Оля засыпала, а родители смотрели телевизор в гостиной, Антон мысленно возвращался в тот гараж. И прокручивал события снова и снова, как заевшую пластинку. Если бы я тогда не пошёл за Ромой, а пошёл бы первым.. Если бы мы остановили бы рычаг на минуту раньше... Если бы я не послушал Алису... Вина росла, как снежный ком. Он винил себя - за то, что был медленным, глупым, слабым. Винил Рому - зато, что тот невнимателен. Винил Алису и её дружков - тварей, которые знали, но не сказали, которые могли, но не захотели. Больше всего он винил себя. Однажды ночью он даже нашёл в ящике стола старое лезвие - то самое, которым чинил карандаши. Долго крутил в пальцах, рассматривая, как холодный металл тускло блестит в лунном свете. Потом положил обратно и закрыл ящик. Не сейчас.  Дни шли, этот день не стал исключением, он не стал спокойнее, с каждым днём вся жизнь превращалась в ад.  Часы на тумбочке показывали 4:30 утра. С улицы доносился редкий собачий лай где-то далеко на окраине. Дом спал - Оля сопела в своей комнате, родители тоже давно выключили свет. Антон сидел на кровати, поджав под себя ноги, и смотрел в одну точку на противоположной стене. Там, где старые обои расходились швом, ему мерещилось лицо. Он вспоминал. Её хитрую улыбку с белыми клыками - она всегда появлялась в тот миг, когда Катя придумывала очередную каверзу. Клубничный блеск, который никогда не стирался с её губ - казалось, она наносила его каждые полчаса, просто потому что могла. И эти глаза... Зелёные. Глубокие. Хитрые.. «Что ты на меня уставился, Петров?» -  слышал он её голос в своей голове.  « Или у меня что-то на лице?» Он вздохнул, потёр ладонями лицо и потянулся к выключателю. Надо было наконец попытаться уснуть. Хотя бы пару часов. Хотя бы без криков. И в этот момент в дверь его комнаты постучали. Тихо. Почти неслышно. Три коротких удара - тук тук тук. Антон замер. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле. — Входи, - выдавил он, думая, что это Оля. Опять не спится, опять приснился монстр под кроватью, или сова. Но дверь открылась медленно, не с детским нетерпением, а с какой-то жуткой, торжественной плавностью. И на пороге стояла не Оля. Антон увидел её и в первый момент подумал, что всё ещё спит. Что это очередной кошмар, только очень реалистичный. Он даже ущипнул себя за ногу - больно. Не сон. Перед ним стояла Катя Смирнова. Но не та Катя, которую он помнил. Её платье - то самое, лёгкое, чёрная с белой окантовкой внизу, в котором она ходила за неделю до исчезновения- висело клочьями. Ткань была разорвана, словно кто-то с остервенением тянул её в разные стороны. И всё оно было испачкано кровью. Тёмной, уже успевшей засохнуть, но кое-где ещё влажной, поблёскивающей в тусклом свете ночника. Колготки -  порваны в нескольких местах, и сквозь дыры виднелись разбитые коленки. Ссадины, синяки, запёкшаяся кровь. Волосы, всегда аккуратно расчёсанные или собранные в косичку, сейчас спутанными прядями падали на лицо и плечи. Тушь потекла чёрными дорожками от глаз к подбородку, как будто она плакала - долго, сильно, без остановки. Но самое страшное было не в этом. Самое страшное - её взгляд. Он был совершенно пустым. Стеклянным. Таким, какой бывает у старых кукол, которых выбросили на помойку. В нём не было жизни, не было знакомого огня, даже боли не было. Только пустота. Катя стояла на пороге, держась рукой за косяк, и смотрела на Антона. А потом, не спрашивая разрешения, шагнула в комнату. Она шла по ковру так, словно бывала здесь сотни раз. Обогнула стул, задела плечом шкаф, подошла к окну. Босая - обуви на ней не было вообще, только разорванные колготки и голые, посиневшие от холода пальцы ног. Катя легко, как кошка, вскочила на подоконник, поджала под себя ноги и, чуть склонив голову набок, тихо сказала: — Привет, Антон. Её голос звучал странно. Как будто издалека, из-под воды. Тихий, ровный, без интонаций. Антон сглотнул. Челюсть отказывалась слушаться, язык прилип к нёбу. Он смотрел на неё и не мог поверить. Она была здесь. В его комнате. Но при этом не здесь. — Привет... - выдавил он наконец. Голос сел до хрипа. Катя обвела взглядом его комнату. Полку с книгами. Старые рисунки в углу. Скомканное одеяло на кровати. Тёмные круги у него под глазами. Всё это она рассматривала с каким-то странным, безучастным любопытством. — Как у тебя дела? - спросила она. — Ну... н-нормально, - язык заплетался.  — А у тебя? Вопрос прозвучал идиотски даже для него самого. Но Катя не засмеялась. Она посмотрела ему прямо в глаза - теми самыми пустыми глазами - и произнесла: — Ты же врёшь мне. Я всё знаю. Что ты по ночам не спишь. Что ты почти не ешь. Что винишь себя. Что винишь Ромку. Что держишь в столе лезвие, но боишься его взять. Я всё вижу. Антона пробрал озноб. — Видишь, значит... - пробормотал он, отводя взгляд. — Вижу,- повторила Катя, и в её голосе вдруг мелькнуло что-то почти живое. Усталое, но родное. Он замолчал. Что говорить мёртвой девочке, которая сидит на твоём подоконнике в четыре часа утра? «Как тебе смерть? Больно было? Ты меня прощаешь?» Все слова казались пустыми, как её глаза. Катя отвела взгляд к окну. За стеклом было темно - ни луны, ни звёзд, только чернота, похожая на чернила. — Знаешь, мне тут лучше, - сказала она ровным голосом.  — Тут хорошо. Никто не обзывается, не плетёт интриги, не тыкает пальцем. Все добрые. Слишком добрые. Иногда даже скучно. — «Тут»... - голос Антона дрогнул.  — Это где? На небесах? Катя усмехнулась -  и в этой усмешке на миг проступила та, прежняя Катя. С клыками, с хитрым прищуром, с клубничным запахом волос. — Ну, можно и так сказать, - она снова посмотрела на него.  — Это не важно. Важно другое. — Что? Она помолчала, будто собиралась с мыслями - или с силами. — Ты живёшь неправильно, Петров. Ты умираешь каждый день по чуть-чуть, а толку? Меня это не вернёт. Себя не накажешь - уже наказал. Но ты нужен Оле. Ты нужен... ну, тем, кто ещё дышит. — А ты мне нужна, -  вырвалось у Антона раньше, чем он успел подумать. Катя замерла. В её пустых глазах что-то дрогнуло - тень, вспышка, почти живая боль. — Знаю, - тихо сказала она.  — Я всегда это знала. Глупый ты, Петров. Влюбиться в такую, как я... это же самоубийство. Он хотел возразить, но она подняла руку - бледную, с синими венами  и остановила его. — Не надо. Сейчас не надо. Просто... запомни. Мне было не всё равно. Даже когда я на тебя кричала. Даже когда я тебя зачем-то подкалывала. Ты был... единственным, кто смотрел на меня не как на …. Злую? . Антон сжал одеяло в кулаках так, что побелели костяшки. В горле встал ком, который невозможно было проглотить. Она спрыгнула с подоконника. Бесшумно, как тень. Подошла к нему вплотную - он почувствовал холод, исходящий от её тела, и запах. Не  клубники, как раньше. Сырость, железо, пыль старых гаражей. — Не переживай, - сказала Катя почти шёпотом, наклоняясь к его уху.  — Мы скоро встретимся. Я это знаю. Ты это знаешь. Только не торопись, ладно? Дай себе время. — Катя... — А пока... - она выпрямилась и вдруг улыбнулась. Той самой улыбкой, с клыками, с клубничным блеском, которого уже не было на её губах, но который почему-то снова стал виден.  — Спи спокойно. И тут комната поплыла, как в тумане. Глаза Антона налились свинцом, голова упала на подушку, и последнее, что он увидел, - её силуэт, тающий в дверном проёме. Катя шагнула в темноту и исчезла. Антон резко сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, рубашка прилипла к спине, в ушах звенело. Окно было закрыто. В комнате никого не было. Только он, сбитое одеяло и слабый серый свет начинающегося утра за занавесками. Часы показывали 5:28. Он проспал меньше часа - или ему показалось? Или ничего не было? Или было? Его затрясло. Он свернулся клубком, уткнулся лицом в подушку и просидел так до самого утра, пока за стеной не зашаркали мамины тапки и не раздался Олин звонкий голос: — Антон! Завтрак! Мама блинчики сделала! Он не пошёл к завтраку. Выпил только стакан воды и сказал, что не голоден. Но впервые за две недели он уснул днём без кошмаров. Просто провалился в чёрную, спокойную пустоту на три часа. И когда проснулся, первым делом достал из ящика лезвие. Посмотрел на него минуту, другую. Потом вышел на кухню, бросил его в мусорное ведро и налил себе чаю. Прошёл месяц. Ровно сорок  дней со дня смерти Кати.  Двадцать шесть дней с той ночи, когда она пришла к нему на подоконник. За это время в Антоне что-то сломалось окончательно, но что-то другое, наоборот, затвердело, как сталь. Он больше не плакал по ночам - слёзы кончились. Он перестал винить себя - потому что понял, что это не имеет смысла. Вина не воскрешает мёртвых. Но ненависть осталась. И она росла. Он перестал разговаривать с Ромой. Не мог смотреть на него - потому что каждый раз, когда видел друга, перед глазами вставал тот гараж, чёрный вход, запах крови и Ромкины круглые глаза, полные страха. Рома, как обычно, пытался помириться. Но Антон молчал. И это молчание было хуже любых криков. Всё случилось на тридцать первый день. Они столкнулись в коридоре школы, когда никого не было. Только двое. Рома вжался спиной в стену, глядя на Антона испуганно, как заяц. — Антон, давай поговорим, -  сказал он тихо. — Ну правда, нельзя же так... — Нельзя, согласился Антон.   в руке Пятифанова блеснул нож -  маленький, острый, тот самый, который отец использовал для резьбы по дереву и который Рома забрал из мастерской три дня назад.  — Ты прав. Нельзя так. Антон даже не попытался убежать. Может, не поверил. Может, замер от страха. Может, просто устал -  от этой истории, от вины, от собственного бессилия. — Прости, - только и сказал он. — Уже не простишь, - ответил Роман . И всё. Кто-то потом нашёл Антона в том же коридоре. Кто-то вызвал скорую, полицию, родителей. Рому увели, но недалеко - он и не сопротивлялся. Стоял с пустыми глазами, смотрел в одну точку и молчал. Как Катя в ту ночь. Что было дальше -  никто не знает точно. Говорят разное. Одни шепчут, что Пятифанова отправили в тюрьму для несовершеннолетних - или что-то вроде того. Другие - что он сбежал ещё по пути, и его нашли уже через неделю в том самом гараже, у того самого порога, свернувшегося клубком и замёрзшего. Третьи клянутся, что видели его в городе через год - совершенно обычного, живого, но с остановившимся взглядом, как у старой куклы. Я не знаю, что из этого правда. Но я знаю одно. Как-то ночью, когда посёлок засыпает, а ветер гуляет по пустым улицам, люди иногда слышат голоса. Двое. Мальчик и девочка. Они смеются - по-настоящему, звонко, как будто нет ни боли, ни смерти, ни грязных гаражей. И бледный свет иногда мелькает за окнами заброшенных домов. Клубничный блеск, очки , белые клыки, маска зайца , две пары зелёных глаз, полные жизни. Я уверена: они сейчас вместе. Навсегда. И им там хорошо.