Dirt

Чуе всегда казалось, что Осаму только притворяется живым, тогда как изнутри уже давно сгнил заживо, оставив после себя лишь пепел, осевший между рёбер тяжёлыми воспоминаниями их совместных дней. Ещё в пятнадцать лет Дазай лениво предостерёг, что попытка построить отношения, будучи исполнителями такой блядски непредсказуемой штуки, как Портовая Мафия — идея идиотская и заведомо провальная, но тем не менее он позволил себе дать Чуе некоторое доверие и пародию на любовь, которую в принципе, приложив усилия, мог бы выжать из себя настолько мёртвый изнутри человек, как Дазай. Нормальным подросткам в семнадцать положено писать стихи объекту воздыханий, дарить дурацкие цветы и пунцово краснеть от первого «я тебя люблю». Вместо этого — деньги, криминал, ствол под подушкой и отношения, которые любой, даже самый припизднутый психотерапевт припечатал бы диагнозом через абзац. Может, через пару строк. Чуя, ненавидел слово «стношения» Слишком правильное, слишком прилизанное для того, что творилось между ними. Это была война на истощение с элементами грязных примирений, когда синяки на скулах потом объясняешь неудачным падением, а утро начинается не с кофе, а с того, чтобы снова не убить друг друга. В случае Осаму — чтобы не убить себя. Но всё же, опуская элементы мерзких подробностей и серой бытовухи, Дазай постарался. Или просто удачно притворился, и сумел обмануть их обоих, убеждая Чую в том, что он все ещё любит его, а себя в том, что ему дорог Чуя. В воспоминаниях — почти ласковое «урод», брошенное сквозь редкие струйки сигаретного дыма, и пальцы, нежно, вопреки всему, вплетавшиеся в пряди волос, в то время как рот продолжал изливать тихий, грязный поток ругательств на ухо. Эти жесты стоили дороже всех признаний. Чуя знал, что Дазай подсел на lsd. Дазай знал, что Чуя знает. Обоим было плевать, оба делали вид, что всё так и должно быть. Сегодняшняя миссия — зачистка в одном из районов — оказалась особенно грязной. С задания оба вернулись по уши в чужой крови и ошметках внутренностей, но отвращения не было — не осталось сил. Осталось лишь желание смыть с себя следы этого несколькочасового греха, и оказаться в постели, в объятиях единственного родного человека, пахнущего табаком, порохом и металлом. Человека, чьи руки с нежностью будут перебирать влажные после душа пряди волос, целовать в лоб и молча любить несмотря на то, что пару часов назад совместно с тобой размазывал чужие кишки по асфальту парой мелких выстрелов. Осаму сидит напротив Чуи в душевой кабинке квартиры Накахары. Они часто забирались туда вдвоем, сидя на кафеле под струями тёплой воды, смывающей боль вслед за кровью, изредка позволяли ленивые, долгие поцелуи в качестве утешительного приза победителям номинации «прожить очередные сутки». Но сейчас у Дазая в руках лезвие, и по его шрамированному телу стекает кровь. Его кровь, свежая, горячая, пульсирующая. На предплечье — шесть свежих порезов, он только что нанёс их себе сам, лениво разрывая кожу металлом бритвенного лезвия под безучастным взглядом Чуи. Они давно прошли стадию стыда, смущения и неловкости, когда лицо заливает краской от вида обнаженного тела партнёра, а внутренности сводит льдом при осознании того, что твоя любовь ранит себя в самом прямом смысле. Теперь Чуя и сам часто вынимал лезвие из рук Осаму, оставляя на его плечах и запястьях новые раны, истекающие кровью. Между ними по поверхности душевой барабанили капли воды, отстукивающие ритм на темном кафеле дорогого ремонта ванной. По точеным, бледным щекам Осаму стекали капли воды. А может, слёзы. Чуе хватило бы одного касания к нужной точке чужого тела, чтобы определить, что Осаму плачет, пуская в тишину свои крокодильи слёзы, оплакивая безысходность или всего лишь на секунду забывая, для чего вообще обычно прячется. Сейчас же Чуя просто смотрел, как кожа, которую он всегда хотел целовать и сохранять в целости, расходится на слои при каждом методичном надрезе. В глубине души ему всегда хотелось беречь Осаму, но этого выблядка для начало следовало научить себя самого беречь. Чуя смотрел, не вмешиваясь. Пока что. Вода, обтекающая обнаженное тело, окрасилась в бледно-розовый цвет, и Чуя, порываясь какому-то внутреннему порыву, вынул из пальцев Дазая лезвие. Гладкий металл приятно холодил подушечки пальцев, Чуя потянул Осаму к себе за руку, заставляя слегка придвинуться. Дазай послушно подал ему руку, позволяя делать с собой все, что заблагорассудится. Казалось, если Чуе захочется вскрыть его заживо и вывернуть наизнанку, Осаму и бровью не поведёт, покладисто отдавшись под любые действия. Не потому, что очень нравится быть послушной собачкой, а потому, что сладкий, лёгкий адреналин заставлял полусгнившее нутро Дазая пьяно всколыхнуться, когда парень позволял себе передать контроль в руки партнёра, дать ему изучать собственное тело, на манер хирургической операции, где анестезия почему-то не подействовала.