Не буди лихо, пока оно тихо

Ты сидишь за столом. Стрелки часов замерли на половине двенадцатого. Ты стараешься на них не смотреть, но и так понимаешь, что время очень ограничено. Несмотря на то, что тикают они едва слышно — должно быть, брат и отец из соседних комнат их даже не слышат — каждый удар отдаётся в висках, смешиваясь с тупой пульсирующей болью, которая поселилась в твоих висках неделю назад. Или месяц. Ты уже не помнишь. Да и зачем тебе эта информация сейчас? На данный момент ты должен думать совсем о другом. На столе расположился сборник задач по физике. Сине-зелёная обложка, напоминающая цвет стен совковых подъездов. Переплёт потрёпанный и ветхий, потому что задачник старый, переходящий из рук в руки. Кто-то до тебя уже прошёлся по нему ручкой — прямо на условии задачи, выданной в школе в качестве домашней работы, выведено жирное «ПИЗДЕЦ», с которым ты полностью солидарен. Вскоре цифры расплываются под веками, формулы теряют свой смысл, а буквы в "Дано" превращаются в абсолютно незнакомые знаки. Ты смотришь на них, и они смотрят на тебя. Враждебно и насмешливо, словно пытаются унизить, пристыдить. Ты потираешь переносицу, жмуришься, снова открываешь глаза. Не помогает. Ты уже прочитал условие раз десять, но в голове — если не пустота, то обезьянка с тарелками. Мысли остались только ватные, густые, тягучие. Как кисель, который дают в школьной столовой. Сила. Масса. Угол. Трение. Ускорение. Слова есть. А связи между ними — нет. Ты берёшь ручку. Калякаешь на полях рисунок: горизонтальная линия, прямоугольник, идентичные друг другу стрелки вверх, вниз и вбок. Всё. Дальше — ступор. Ты смотришь на свои каракули. За стеной уже как час тишина. Вся твоя небольшая семья непробудно спит, видит десятый сон. Ты вспоминаешь, как слышал, что отец вернулся домой около одиннадцати. Ты слышал, как Володя заваривал себе кофе два часа назад и закрыл дверь своей комнаты чуть позже. Теперь же не было ни звука. Кроме тиканья часов. Кроме твоего дыхания. Кроме внутреннего голоса: «Ты не успеваешь. Ты ничего не понимаешь. Завтра контрольная, а ты сидишь и смотришь в одну точку». Ты заставляешь себя опустить взгляд обратно в тетрадь. Ничего не меняется. А это всего лишь физика. Совсем базовый уровень. Ты сидишь за рабочим столом с двух часов дня, ни пообедав, ни поужинав. Казалось бы, за такой промежуток времени можно было переделать всё, что только можно и нельзя, но ты считаешь иначе. Ты борешься до последнего. С тёмными пятнышками перед глазами, которые стремительно заполняют сознание чернильным цветом. С головокружением и ознобом. Ладони мелко дрожат. Ты было тянешься за чашкой, чтобы глотнуть крепкого горького чая. Возможно, именно он поможет взбодриться. Но ты засыпаешь, падая лицом прямо в рабочий стол. А вот просыпаешься совсем в другом месте. Комната другая, совершенно чужеродная, незнакомая тебе. Ты, конечно, не сразу понимаешь это. Сначала кажется, что обстановка очень даже знакомая — та же мебель, та же темнота за окном. Но потом замечаешь стены: серые, бетонные, без минималистичных обоев, которые обычно тебя безгранично бесят. Окно — маленькое, из которого едва получается разглядеть уличную черноту — заколочено досками, сквозь щели не пробивается ни лучика света. Воздух холодный, твоё тело колотит от роя мурашек по спине, помещение пахнет пылью и чем-то металлическим. Ты хочешь подняться на ноги и осмотреться — не можешь. Только сейчас ты понимаешь, что запястья за спиной стискивает верёвка. Она грубая, впивается в запястья, и когда ты дёргаешься, только затягивается туже, неприятно натирая мозоли на нежной коже. Ноги аналогично примотаны к ножкам стула. Рот заклеен — нет, заткнут. Ты чувствуешь фактурную ткань, вдавленную в язык. Сердце начинает колотиться в грудной клетке с новоприобретённым остервенением. Странная боль отдаёт теперь и в лопатки, и в левую руку. Ты дёргаешься куда сильнее прежнего, стул скрипит, но не двигается с места. Он словно прибит к деревянному полу под голыми ногами. Ты пытаешься пошевелить пальцами, но натыкаешься только на что-то острое. Но что это? — Тише, — приторный тон над ухом. Ты не сразу понимаешь, мужской он или женский, только морщишься. Сразу приходят на ум неприятные ассоциации: как пыль на мебели или сладкие дешёвые духи. Именно так звучит этот голос. Мягкий спокойный голос затихает. А потом холодные длинные паучьи пальцы обхватывают твои одеревеневшие плечи. Ты замираешь. Вскоре из-за твоего плеча выходит фигура. Ты, конечно, не можешь разглядеть лица — слишком темно, угадывается только высокий и дистрофичный силуэт. Он приближается обратно медленно и не спеша, его шаги не издают ни звука. Он останавливается перед тобой. Наклоняется совсем низко, между вашими носами буквально пара сантиметров. Теперь ты видишь глаза — серые, практически прозрачные, манящие и притягательные. Они кажутся огромными благодаря длинным и тёмным, как смола, ресницам. Очки на переносице неприметно блестят в темноте. — Ты так устал, — ты снова прислушиваешься к голосу и снова хмуришься. Понимаешь, что это совсем не вопрос, а констатация. Он шепчет это так, будто знает тебя целую вечность: будто наблюдал за тобой долгое время, будто видел каждую непрестанную ночь, проведённую над учебниками, каждый час, когда ты прятал лицо в ладонях и старался избавиться от навязчивых мыслей. Ты не можешь ответить. Он проводит пальцами по твоей щеке. Пальцы ледяные, но прикосновение осторожное, даже нежное и ласковое. Он убирает с твоего лба упавшую прядку волос и смотрит на тебя так, будто ты что-то очень ценное и дорогое. — Ты не должен был так жить, — это он не просто шепчет, скорее шелестит. Ты мычишь что-то сквозь ткань. Незнакомец не обращает внимания. — Я могу помочь тебе, — шепчет он, опять приближаясь к самому уху. Ты чувствуешь его обжигающее мочку дыхание. — Хочешь? Ты не знаешь, что ответить. Ты вообще не понимаешь, что происходит. Это сон? Но это не может быть сном — слишком реалистично. Тебе больно от верёвок, ты отчётливо чувствуешь его пальцы на своей щеке. Чувствуешь, как он обводит короткими, но очень острыми ногтями маленький прыщик на волевом подбородке. Незнакомец — именно так ты решаешь его пока называть — отстраняется. Смотрит на тебя с улыбкой — ты видишь только изгиб узких, как нить, губ: бледных, почти сливающихся с кожей. — Мы ещё поговорим с тобой. А пока… Не успевая понять происходящее, ты утыкаешься глазами в нож. Непонятно, откуда незнакомец его достал. Будто он уже был в его руке — длинный, тонкий, его лезвие тускло поблёскивает в темноте. Сердцебиение заново учащается, ты начинаешь дёргаться. Мычать громче прежнего, дёргать руками, пытаться отодвинуться вместе со стулом — бесполезно. — Не бойся. Я не сделаю тебе больно. Обман. Горький от намокающих век. Он резким движением, за долю секунды, втыкает нож тебе в плечо. Ты не слышишь собственного крика — до твоего слуха доносится глухое мычание и свист воздуха, который не может вырваться наружу. Боль вспыхивает огнём и растекается по руке. Противная, обжигающе горячая и липкая. Ты чувствуешь, как кровь течёт под одеждой и медленно окрашивает её. Он вытаскивает нож. Смотрит на лезвие, потом на тебя. Дальше следуют небрежные удары в предплечье и бедро. Мир взрывается белым на мгновение, а затем начинает темнеть. Ты чувствуешь, как хлопчатобумажная рубашка, одна из многих, висящих у тебя в шкафу, начинает мокнуть не только от крови, но и от холодного пота, который катится по спине. Всё тело окутывает дурманящая слабость, все очертания начинают плыть под тяжёлыми веками. Воздуха категорически не хватает, тебя начинает подташнивать. Тебя бросает то в холод — от озноба зуб на зуб не попадает, то в жар. Перед тем, как отключиться, ты видишь свою плоть. Мягкие ткани, скелетные мышцы и жировые прослойки вперемешку с собственной кровью. Раньше тебя вырвало бы от этого зрелища и отвратительного запаха, но сейчас ты не чувствуешь ничего. Темнота. — Вставай, — солнечные лучики бьют в глаза. Ты сразу не понимаешь, кто тебя пытается оживить. Ты же умер. Ты на себе понял, что значит смирение. Ты видел космос, видел бесконечность. В конце концов, ты не Господь-Бог, чтобы тебя воскрешать. Ты моргаешь, пытаясь вернуться обратно во вневременность. Неужели Володя тоже умер? Сколько времени прошло? Лет двадцать, тридцать, сорок? Но потолок смутно знакомый. Это твоя комната. Твоя кровать. Ты в той же одежде, в которой ложился спать целую вечность назад, в последнюю свою ночь — обычная пижама, от которой пахнет домашним стиральным порошком и папиным парфюмом. Никакого железного привкуса на языке. Никакой боли. Сон. Это был сон. Осознание даётся мучительно. Ты садишься на кровати, голова кружится. Володя присаживается на край постели, смотрит на тебя с лёгким беспокойством. От этого пронзительного взгляда голубых глаз ты мечтаешь спрятаться подальше. — Ты в порядке? — интересуется он. — Да, — говоришь ты. Голос непривычно хриплый, полностью потерявший свою звонкость и певучесть. — Просто… приснилось что-то. Не помню уже. Володя кивает. Не верит, но не спрашивает лишний раз. Вы уже давно сами приучились, что друг друга нужно слушать. — Завтрак почти готов, папа встал уже. Он выходит. Ты смотришь на свои руки. На запястьях замечаешь красные полосы. Там, где была верёвка. Ты потираешь их, а кожа болит. Это невозможно. Это был сон. Не могло остаться следов. Ты снова смотришь на запястья. Полосы не исчезают. — Господи, — шепчешь ты, запуская пятерню в волосы. — Андрюш, ты встал? Отец этим вопросом явно зовёт к столу. Ты не двигаешься. Сидишь на кровати, глядя на свои руки, и пытаешься вспомнить, было ли это на самом деле. Ты не уверен. Ты никогда больше не будешь уверен. Через пятьдесят минут ты выходишь из дома. Весенний воздух холодный, щиплет нос, но ты почти не чувствуешь. Ноги идут сами — привычный маршрут, тысячи раз протоптанный, не нуждающийся в твоём участии. Единственное, на что ты обращаешь внимание — это хмурое небо. Из транса не выводят даже дождевые капли, увлажняющие твои волосы и одежду. А ты даже не помнишь, как одевался. Утро прошло как в тумане. Голова всё ещё гудит после сна. Сна ли вообще? Красные полосы на запястьях уже не болят, но ты то и дело смотришь на них — проверяешь, не исчезли ли. Сейчас они начинают медленно растворяться на твоей бледной коже. И ты не знаешь, что с этим делать. Ты идёшь по улице, а мысли жуют сами себя. Ты не выспался. Ты плохо выглядишь. Отец заметил? Да, он ничего не сказал, но он всегда замечает. Володе ты сегодня соврал. Ты всегда врёшь. Ты врёшь, что всё хорошо, врёшь, что выспался, врёшь, что понимаешь предметы, которые просто терпеть не можешь. Ты вообще что-нибудь понимаешь? В школе ты притворяешься, дома ты притворяешься. Ты даже себе врёшь, что этот сон ничего не значит. Ты сворачиваешь в подземный переход. Ступени ведут вниз, в жёлтый свет, в запах перегара и дешёвой резины. Метро. Здесь всегда шумно. Даже когда вокруг мало людей, что редкость, здесь стоит гул — поезда где-то там, внизу, грохочут эхом, смешиваются с шагами, с кашлем, с объявлениями из динамиков. Ты ненавидишь это место. Слишком много всего. Слишком много лиц. Слишком много будущих мертвецов. Турникеты. Ты прикладываешь карту — «Пи-ип» — и проходишь. Эскалатор спускается вниз, в чрево. Ты становишься на ступеньку, смотришь на поручень, на котором кто-то оставил белёсую жвачку. От одного прикосновения к поручню становится противно — словно грязь из-под чужих ногтей вот-вот перейдёт к твоим. Не отрываешь взгляд. Ты считаешь ступеньки: одна, вторая, третья… Мысли пытаются ускользнуть в совсем другую сторону, но ты их ловишь, возвращаешь обратно. Ты даже в метро не можешь просто ехать. Ты должен мучить себя. Ты должен думать о том, какой ты никчёмный. О том, как отец смотрит на Володю иначе. Платформа. Ты выходишь из эскалатора, и толпа подхватывает тебя, несёт вперёд. Неудивительно, час пик. Страшное количество людей, у каждого своя работа или учёба, дела. Ты не сопротивляешься движению, ноги сами подчиняются. Плечо задевает чью-то сумку. Кто-то говорит «извините», но ты не отвечаешь. Ты встаёшь у края платформы, почти у самой линии. Смотришь в тоннель. Там темнота, абсолютная чернота. Прямо как в твоём кошмаре за окнами пыточной. Только два маленьких огня вдалеке — приближающийся поезд. Уличного ветра давно нет, но лицо обдувает сыростью из тоннеля. Ты смотришь на рельсы. На мусор между ними. На тёмное пятно — масло, вода, коньяк… Не разберёшь, что конкретно. И вдруг — на секунду — ты видишь её. Девочка. Она стоит недалеко от тебя. Метров двадцать. Ты не знаешь, почему замечаешь её именно сейчас. Обычная школьница. Непримечательная грязная куртка, чёрные наушники поверх шапки цвета фуксии, каштановые волосы, небрежно рассыпавшиеся по плечам. Рот скрывает шарф. Слишком тепло одета для весны, не по погоде. Она смотрит в телефон. Ничего особенного. Но ты смотришь на неё, и что-то внутри сжимается. Ты вспоминаешь. Кошмар. Незнакомец наклонился к самому лицу, его пальцы гладят твои волосы, а губы шелестят: «Завтра ты увидишь смерть. Не бойся. Это будет не твоя». Ты тогда не понял. Ты подумал, что это часть пытки. Ещё одна игра, в которую он тебя втягивает. Может, шутка, чтобы ещё больше припугнуть. А теперь смотришь на эту девочку, и холодок пробегает по спине. Нет. Это просто слова. У кошмара нет власти. Ты хочешь отвернуться. Хочешь сделать шаг назад, уйти в конец платформы, скрыться в толпе. Так ты и поступаешь. Подъезжает нужный тебе поезд, ты заходишь в вагон. Садишься на свободное местечко. Но что-то держит тебя на месте, откуда ты только что ушёл. Гул соседнего поезда становится громче. Огни в тоннеле приближаются. Та девочка отрывает взгляд от телефона. Смотрит в тоннель, в темноту. Ты видишь её лицо. Обычное. Уставшее. С синяками под глазами — такими же, как у тебя. С бледной кожей. Вдруг она делает шаг вперёд. Роняет и без того побитый телефон. Он падает на рельсы — ты даже на расстоянии слышишь глухой стук пластика о бетон. Она наклоняется. За ним? Теперь и она падает. Или прыгает? Поезд вылетает из тоннеля. Гул превращается в рёв. Кто-то кричит. А ты стоишь как вкопанный Визг тормозов. Лязг. Толпа вокруг тебя взрывается. Крик, топот, кто-то бежит к машинисту, кто-то достаёт телефон, кто-то отворачивается и закрывает лицо руками. Ты смотришь на рельсы. Коричневая куртка. Тёмно-русые волосы разметались по щебёнке. Телефон лежит отдельно, экран разбит, но всё ещё светится — какое-то приложение, чат, непрочитанное сообщение. Которое она уже не прочитает никогда. Спасибо. Ты не видишь лица. Но видишь кровь и разрезанную шею. В голове всплывает строение человеческого тела, которое проходят на биологии. Тошнота подкатывает к горлу. Голова кружится. Красные полосы на запястьях начинают зудеть. «Завтра ты увидишь смерть». Ты уже не знаешь, что страшнее: то, что она умерла, или то, что ты знал об этом заранее. — Осторожно, двери закрываются! Следующая станция — [Название вырезано].