Отравленные Перчатки

При дворе их прозвали Перчатками Примирения. Их доставили в первый день нового года — внесли в покои Рейниры в деревянном ларце, отполированном до зеркального блеска. Служанку прислала сама королева Алисента — тихую, как мышь, девицу с опущенными глазами, которые, впрочем, не упускали ни единой мелочи. — Её Милость королева просит вас принять сей дар, — пролепетала девица дрожащим голосом, словно она боялась очутиться меж двух женщин, что превратили Красный Замок в два вооружённых лагеря. — В знак нового года и той любви, какую она к вам питает. Рейнира отпустила её небрежным взмахом руки. Ей минуло семнадцать, и она давно усвоила: слуги — не посыльные, а шпионы. Всякое слово, здесь произнесённое, достигнет ушей Алисенты прежде, чем истечёт час. Ларец принцесса отворила, оставшись одна. На чёрном бархате покоились перчатки из алой лайки — столь нежной, что кожа, казалось, дышала. По тыльной стороне каждой мелкий речной жемчуг складывался в полумесяц — личную эмблему Эйммы Аррен, что была королевой Семи Королевств, покуда супруг не вспорол ей чрево, дабы извлечь сына, который всё равно умер. Стежки были безупречны. Послание, скрываемое за этим даром — горький яд. Рейнира подняла одну перчатку и поднесла к свету. Ей было десять, когда умерла мать. Она ясно помнила руки Эйммы — длиннопалые, изящные, вечно в движении: заплетали дочери косы, листали книжные страницы, порхали в воздухе, стоило ей с воодушевлением приняться за рассказ о Долине. Такие рук никогда не носили подобных перчаток. Эймма предпочитала оставлять пальцы обнажёнными — чтобы лучше чувствовать мир. Но двор этого не помнил. Двор помнил лишь то, что велели ему помнить сильные мира сего, а Алисента Хайтауэр восемь лет терпеливо переписывала историю. В её изложении они с Эйммой были задушевными подругами. В её изложении она дала умирающей королеве обет присматривать за дочерью. В её изложении она выждала приличествующий год, прежде чем обратить на себя взор короля. В действительности же вещи Эйммы упаковали и вынесли через две недели после её кончины. Платья раздарили бедным кузинам. Драгоценности переплавили. Письма сожгли в огромных замковых печах, смешав их пепел с золой очагов. Алисента позаботилась обо всём. Ей не нужны были призраки в Красном Замке и соперницы в борьбе за корону. Эти перчатки никогда не касались кожи Эйммы Аррен. То был вымысел, очередная декорация для представления, что разыгрывалось с тех самых пор, как Рейнира была ребёнком. Принцесса улыбнулась. За эти годы она научилась сдерживать пламя, копить его, покуда оно рвётся наружу, — и ждать подходящего момента. И вот он наконец настал. — Завтра я надену их ко двору, — произнесла она громко, чтобы слышали все уши, прильнувшие к дверям.

***

Тронный зал был полон, когда Рейнира вошла. Лорды и леди из дюжины домов собрались на новогоднюю аудиенцию; их бархат и шёлк буйством красок разбавлял серость камня. Над ними высился Железный Трон — гора расплавленных перекрученных мечей, — на нём восседал Визерис Таргариен, Первый этого имени, король андалов, ройнаров и Первых людей. Хотя ему уже минуло тридцать восемь, годы обошлись с ним милостивее, чем с большинством королей. Серебристо-золотые волосы поредели, но не отступили со лба. Лицо обрело благородную резкость черт, а фиалковые глаза сохранили теплоту. Он всё ещё выезжал на охоту, когда находило настроение, всё ещё давал пиры до рассвета, всё ещё смеялся тем раскатистым, заразительным смехом, что пробуждал в людях желание присоединиться к его веселью. И пусть талия его изрядно раздалась — портные умели это скрыть. Рядом с ним, в кресле меньшем, но не менее пышном, сидела королева Алисента. Она была до боли красива. Даже Рейнира, с усердием мейстера заносившая в мысленный список каждый порок и изъян мачехи, вынуждена была это признать. Рыжевато-каштановые волосы Алисенты ниспадали изящными локонами, сколотыми изумрудами. Платье зеленело тем самым хайтауэрским оттенком, что сделался её личным знаменем, — и кроем своим лишь подчёркивало стан, который без видимого труда произвёл на свет трёх королевских сыновей. В двадцать шесть — старше падчерицы на девять лет, младше мужа на двенадцать — она носила корону так, будто родилась в ней. Завидев входящую Рейниру, королева озарилась улыбкой, не коснувшейся глаз. — Дочь моя, — окликнула она голосом, источавшим ту особую сладость, что Алисента приберегала для торжественных случаев, — ту самую, от которой у Рейниры сводило зубы. — Подойди же. У меня есть для тебя подарок. Толпа расступилась. Рейнира медленно зашагала к трону, ощущая на себе каждый взгляд. Она была в чёрном и красном — цветах своего дома, — а распущенные серебристые волосы струились по плечам, на таргариеновский лад. Губы и шёки она тронула румянами, но лицо хранило безупречную невозмутимость. Принцесса не хмурилась на мачеху прилюдно. Больше не хмурилась. — Отец, — произнесла она, опускаясь в реверансе перед троном. — Ваша Милость. Второй поклон — в сторону Алисенты — вышел несколько небрежным. Двор заметил. Рейнира и рассчитывала, что заметит. — Рейнира. — Визерис подался вперёд, лицо его засветилось искренней улыбкой. Что бы о нём ни говорили — а Рейнира могла бы сказать многое, и ни слова лестного, — в дочери своей он души не чаял. Она была живым напоминанием об Эймме, жене, которую он любил и убил в равной мере, — и он так до конца и не оставил попыток эту вину загладить. — Твоя мачеха готовила подарок месяцами. Мне, само собой, ни слова. Ты знаешь, как она любит тайны и секреты. — Ну разумеется, — отозвалась Рейнира. — Мне ли не знать. Если Алисента и уловила укол в свой адрес, то не подала виду. Изящным жестом она подозвала слугу, и тот выступил вперёд с ларцом полированного дерева. — Это принадлежало твоей матери, — произнесла она так, чтобы её лживые слова могли долететь до ушей придворных, стоящих в самых отдалённых от трона рядах. — Леди Эймме. Я отыскала их среди вещей, что оказались... не на своём месте. И велела обновить для тебя. Твой отец согласился, что тебе стоит иметь при себе частичку матери. Визерис кивнул, лицо его покрылось дымкой воспоминания. — В похожих перчатках она была на нашей свадьбе, — проговорил он. — Ты помнишь, Алисента? Впрочем, нет, конечно нет — ты тогда была совсем дитя, верно? Но у Эйммы имелись точно такие. Алые, с лунным серпом Арренов из Долины. Рейнира смотрела на отца, и на миг в груди у неё что-то мучительно сжалось. Он верил. Он и впрямь верил, что перчатки принадлежали её матери, что Алисента с любовью их подновила, что всё это — прекрасный жест памяти, а не расчётливое лицедейство, которым оно было на самом деле. Визерис всегда верил в то, что было ему удобно. В том и заключалась его величайшая слабость — куда опасней любой жажды власти или золота. Он хотел, чтобы мир был добр. Хотел, чтобы женщины, делившие его жизнь, любили друг друга. Хотел, чтобы прошлое перестало причинять боль. Он был глупцом. — Как это предусмотрительно с вашей стороны, Ваша милость, — поблагодарила Рейнира. Она извлекла из ларца одну перчатку и натянула на руку. Кожа была прохладной и гладкой, шёлковая подкладка словно ласкала ладонь. Посадка была безупречной. Должно быть, Алисента как-то исхитрилась снять с неё мерку — подкупила швею или же попросту изучила её руки цепким взглядом этих расчётливых карих глаз. — Я буду ценить и беречь их. Она надела вторую перчатку и согнула пальцы. Жемчуг поймал свет факелов — полумесяцы вспыхнули белизной на алом. — Идём же, — молвила Алисента, поднимаясь с кресла и протягивая ей руку. — Покажем двору, что новый год несёт с собой новые начала. Пройдись со мной, дочь моя. Рейнира приняла руку мачехи и сквозь тонкую кожу перчаток ощутила её тепло. Она улыбнулась. — С радостью, матушка.

***

Правда о смерти Эйммы не то чтобы являлась тайной — но предметом для учтивой беседы тоже не была. Годами Рейнира собирала её по крупицам — из обрывков подслушанного шёпота, неосторожных реплик и того, о чём старательно умалчивали в официальных хрониках. Эймма Аррен понесла в седьмой раз в двадцать пять лет. Шесть прежних беременностей разрешились выкидышами, мертворождением или младенцами, что умирали спустя считаные дни. Выжила одна Рейнира, да и её появление на свет далось дорогой ценой — роды оказались тяжёлыми, и мейстеры предупредили, что новая беременность может стоить королеве жизни. Но Визерису был нужен сын. Он грезил о сыне, ни о чём, кроме сына, не говорил; убедил себя, что лишь наследник отделяет его династию от гибели. Когда схватки начались раньше срока и дело пошло дурно, верховный мейстер поставил его перед выбором: спасти мать или разрезать ей чрево ради ребёнка. Визерис выбрал дитя. Мальчик прожил час. Его нарекли Бейлоном, и умер он на руках у отца, а Эймма — на кровати, залитой собственной кровью. Рейнире было десять, и в один миг она осталась без матери. Алисента Хайтауэр состояла тогда при дворе дочерью Десницы короля — восемнадцатилетняя девушка, что последний год проводила вечера за чтением одинокому королю в его покоях, даруя утешение и общество, покуда его жена тяжелела тем самым ребёнком, которому предстояло её убить. Рейнира запомнила её с тех дней — тихое присутствие в углу, вечно с книгой, неизменно скромное. Через месяц после смерти Эйммы от скромности не осталось и следа. Через полгода Алисента уже носила её корону. — Она была твоей матери ближайшей подругой, — твердил Визерис дочери снова и снова, будто повторение способно было сделать ложь правдой. — Она обещала Эймме за тобой присматривать. Она любила твою мать. Рейнира научилась не спорить. Научилась кивать, улыбаться и откладывать ярость про запас — на потом. Она смотрела, как Алисента производит на свет одного сына за другим: Эйгон, Эймонд, Дейрон, — и видела отцовскую радость при виде их, его облегчение оттого, что будущее дома Таргариен отныне обеспечено. Смотрела, как Десница короля, отец Алисенты сир Отто, нашёптывает Его Милости в ухо, ратуя за права Эйгона, внушая, что дочь не может по-настоящему наследовать, когда есть трое здоровых сыновей. Смотрела, как двор раскалывается на партии — тех, кто стоит за неё, и тех, кто убеждён: сын всегда должен идти впереди дочери. Теперь ей было семнадцать. Она была терпелива. Она была очень, очень терпелива. И некоторые приготовления уже сделала.

***

Яд назывался Вдовьей Слезой, и прибыл он из Лиса стараниями одного купца, который не задавал вопросов о том, зачем принцессе Таргариен могло понадобиться подобное средство. Действовал он через прикосновение, проникая сквозь кожу, и главное его достоинство таилось в неприметности. Одно прикосновение ничего не давало. От двух тоже не было эффекта. Но многократные дозы, нанесённые в течение одной-двух недель, накапливались в тканях тела, и когда порог бывал наконец пройден, жертву охватывала изнурительная лихорадка, ничем не отличимая от любого из дюжины природных недугов, что каждый год прокатывались по Королевской Гавани. Симптомы были заурядными. Ход болезни — предсказуемым. Исходом являлась смерть, и ни единому мейстеру в голову не пришло бы заподозрить злой умысел. Рейнира испытала яд на узниках Чёрных камер — на убийцах и насильниках, чья смерть ничью совесть не отяготила бы. Она навещала их самолично, переодевшись служанкой, и вела наблюдения в маленьком кожаном дневнике, что прятала под вынутым камнем в очаге. Первый подопытный скончался на четырнадцатый день. Второй протянул шестнадцать. Третий, изначально хилый, испустил дух на десятый. Сообразно этому она скорректировала расчёты. Алисента была здорова, упитанна и находилась под наблюдением лучших мейстеров Семи Королевств. Четырнадцать дней воздействия — то, что нужно. Пятнадцать — для верности. Перчатки сделались тем орудием, о каком Рейнира не смела и мечтать. Вернувшись в свои покои в ту первую ночь, она села перед зеркалом и принялась тщательно, капля за каплей, втирать Вдовью Слезу в лайку, покуда алая кожа не напиталась незримой смертью. Приходилось беречься и самой: под перчатки она надела вторую пару, а после тщательнейшим образом вымыла руки. Яду требовались тепло и время. Тех кратких прикосновений, которым подвергалась она, было недостаточно. Ночью, когда она уснула, перчатки лежали подле — на столике у постели, — тихо мерцая в лунном свете. И снились ей материнские руки.

***

Следующие две недели Рейнира не снимала перчаток. Она надевала их к завтраку в приёмной королевы, где Алисента восседала во главе стола, а дамы клевали фрукты и выпечку, обмениваясь свежими сплетнями. Надевала к дневным аудиенциям, где стояла подле отцовского трона и внимала просителям. Надевала к ужину в Большом зале, поднося к губам кубок алыми пальцами и ловя взгляд мачехи через стол. И при каждом случае касалась Алисенты. Рука на плече — в знак приветствия. Пальцы, коснувшиеся плеча на прогулке по садам. Ладони, сомкнутые в молитве в королевской септе, где пламя свечей пред ликами Семерых обращало жемчуг в капли огня. Она обнимала мачеху прилюдно и нашёптывала ласковые слова на ухо. Поправляла ворот её платья, убирала выбившуюся прядь с виска, брала под руку во время процессий по замковому двору. Каждое прикосновение передавало очередную дозу яда. — Ты в последнее время сама внимательность, — заметил Визерис на третий день, глядя, как дочь и жена шествуют рука об руку по королевскому саду. Голос его звучал довольно, почти изумлённо — словно он наблюдал, как на его глазах вершится чудо. — Думаю, перчатки и впрямь сотворили некое волшебство. — Они напоминают мне о том, что я обрела, — отозвалась Рейнира, легонько сжимая локоть Алисенты. — Вторую мать. Семью, воссоединившуюся из пепла. По лицу Алисенты пробежала тень — лишь на миг, уголки глаз подозрительно сузились. Она почуяла неладное. Ума ей всегда хватало — куда больше, чем её отцу Отто, чем самому королю. Вот только выразить словами эту смутную тревогу она не могла — не могла назвать ту неправильность, что наверняка угадывалась за внезапной теплотой Рейниры. Возразить означало бы разрушить образ, который она сама возводила годами. Семь лет она играла роль любящей мачехи. Теперь Рейнира принуждала её играть роль возлюбленной матушки. Королева оказалась в своей собственной ловушке из правил приличий и этикета. — Ты чересчур добра, — пробормотала Алисента. Рейнира улыбнулась. — Мне есть у кого поучиться.

***

На седьмой день рука Алисенты дрогнула, когда она поднимала кубок за ужином. Сущий пустяк — едва уловимая дрожь, которую легко было списать на усталость. Но Рейнира заметила. Она ждала этого момента. — Ваша милость, вы выглядите утомлённой, — произнесла она, склоняясь к ней с выражением нежной заботы. — Дурно спали? Бремя королевской власти так тяжко. Визерис оторвался от жаркого из кабана и нахмурился. — Рейнира права, дорогая. Ты извелась с этими приготовлениями к новому году. Тебе нужен отдых. — Он потянулся через стол и похлопал жену по руке. — Я велю мейстерам принести тебе сонное вино. — В этом нет нужды, — отозвалась Алисента. Голос звучал ровно, но Рейнира заметила, как побелели её пальцы, стиснувшие ножку кубка. — Я совершенно здорова. Однако назавтра она была отнюдь не здорова. Пожаловалась на головную боль. Днём позже едва притронулась к завтраку. К десятому дню, когда на скулах её впервые проступил лихорадочный румянец, в покои королевы вызвали Великого мейстера. — Простудная лихорадка, — изрёк старик, поглаживая седую бороду. — Обычное дело в эту пору года. Её Милости надлежит оставаться в постели и пить побольше бульона. Рейнира стояла в углу королевской опочивальни, смиренно сложив руки перед собой. Перчатки алым пятном выделялись на тёмно-сером платье. Она носила их с таким постоянством, что никто уже не обращал на них внимания. Они стали частью её — как серебряные волосы, как привычка чуть склонять голову, вслушиваясь в чужие речи. Память о матери. Знак примирения. — Какое счастье, что ничего серьёзного, — проговорила она. — Я так тревожилась. Визерис сидел у постели жены, сжимая её ладонь — голую ладонь, отметила Рейнира, кожа к коже. Но прикосновение было коротким и роли не играло. Вдовья Слеза требовала долгого, повторного воздействия, чтобы накопиться в теле. Мимолётная тревога мужа, держащего жену за руку, ничего не решала, и яд Алисенты едва ли мог передаться королю. — Видишь, Рейнира? — Король поднял на дочь глаза, широко открытые и наивно-доверчивые. За эту неделю он постарел, заметила она: тревога прорезала новые морщины в уголках глаз. — Вот что значит быть королевой. Она изнуряет себя трудами во имя королевства и семьи. Бери с неё пример. — Я беру с неё пример каждый день, — покорно отозвалась Рейнира. Она шагнула к постели и опустила ладонь в алой перчатке на горячий лоб мачехи — жест утешения, от которого веки Алисенты вздрогнули и разомкнулись. На единый миг меж ними пробежало нечто: тень ужаса в глазах королевы — и ледяное торжество в глазах принцессы. — Вы вся горите, — прошептала Рейнира. — Отдыхайте, матушка. Я обо всём позабочусь.

***

Но Алисента не поправлялась. Ей делалось хуже. К двенадцатому дню жар взлетел так высоко, что мейстеры обложили её простынями, смоченными в ледяной воде. К тринадцатому начался кашель — влажный, клокочущий звук, сотрясавший исхудавшее тело и оставлявший алые точки на белых льняных платках, что фрейлины прижимали к её губам. Над замком повисла та же тишина, что семь лет назад, когда умирала Эймма Аррен. Слуги говорили шёпотом. Лорды и леди обменивались многозначительными взглядами. Король забросил приёмы и проводил дни у постели жены, лицо его лишилось всей краски от предчувствия неизбежной скорби. Рейнира была при ней неотлучно. Подносила бульон, который мачеха всё равно не пила. Читала вслух Семиконечную Звезду голосом, исполненным благочестия. Держала Алисенту за руку — непременно в алых перчатках, — гладила её влажные от пота волосы и нашёптывала утешения, которые звучали пусто и приторно. — Отец, — проговорила она на четырнадцатый день, отведя Визериса в сторону, в коридор подле королевских покоев. Пламя факелов метало тени по его осунувшемуся лицу. — Мне надобно поговорить с вами о деле весьма щекотливом. Визерис потёр глаза. Он не спал толком уже много дней. Дублет его был измят, волосы не причёсаны. — Неужто это не может подождать, Рейнира? Твоя мачеха... — Речь идёт о моей мачехе. — Рейнира понизила голос и оглянулась, словно желая удостовериться, что никто не подслушивает. По правде говоря, она в точности знала, кто слушает, — трое слуг и стражник, каждый из которых разнесёт этот разговор по всем закоулкам замка прежде, чем минет час. — Отец, я знаю, как сильно вы её любите. Знаю, сколь беззаветно вы были ей преданы. Но мейстеры меж собой говорят... Болезнь её, твердят они, не походит ни на одну известную лихорадку. Они говорят... — Тут она запнулась — выверенная, театральная пауза. — Они говорят, что недуг её схож с теми отравлениями, о каких им доводилось читать в старинных трактатах. Визерис уставился на неё. — Яд? Кто осмелился бы травить королеву? — Не знаю. — Рейнира позволила голосу самую малость дрогнуть. — Но до меня доходили слухи. У Хайтауэров есть недруги. Лорд Отто за годы своего десничества нажил немало врагов. И есть те, кто... — Снова пауза, снова прерывистый вздох. — Есть те, кто говорит, что, при живой матушке... при Алисенте, вас, возможно, удалось бы склонить к перемене престолонаследия. Назвать Эйгона наследником вместо меня. — Безумие. — Голос Визериса сделался резким, почти гневным. — Никто не переменит престолонаследия. Я нарек тебя наследницей, Рейнира. Я обязал каждого лорда Семи Королевств присягнуть тебе на верность. И ни разу в том не усомнился. — Но другие сомневались, отец. Они годами подтачивали мои права. Что, если кому-то показалось, будто устранение Алисенты устранит и главную преграду для… для чего похуже? Ложь вышла на славу — стройная, точно клинок. Она цепляла каждый страх, что Визерис годами копил в сердце, думая о своём дворе. Отводила тень от Рейниры. И закладывала семя, обречённое взойти, когда Алисента давно уже упокоится в могиле, — семя сомнения в Хайтауэрах, в их вожделениях, в преданности тех, кто стоял за Эйгона. Визерис погрузился в задумчивое молчание. Затем нежно опустил руку на плечо дочери. — У тебя доброе сердце, Рейнира. Твоя тревога о мачехе делает тебе честь. Но я не поверю, что при моём дворе кто-то способен опуститься до яда. Это болезнь, не более того. Мейстеры её вылечат. — Да, отец, —со вздохом отозвалась принцесса. — Молю богов, чтобы вы оказались правы.

***

Алисента так и не поправилась. На пятнадцатый день её рассудок помутился. Остекленелые глаза блуждали по комнате, чего-то искали. Губы шевелились — беззвучно, неразборчиво. Но стоило Рейнире нагнуться поправить подушку, как рука Алисенты метнулась вверх и вцепилась в её запястье с неожиданной силой. — Ты, — выдохнула она. Голос её скрежетал, едва различимый. — Перчатки. Ты... ты никогда их не снимаешь. — Они принадлежали моей матери, — мягко ответила Рейнира. — Вы сами мне их подарили, мачеха. Разве не помните? Вы хотели, чтобы у меня осталась память о ней. Хватка Алисенты сжалась. Ногти — давно не знавшие ухода, после стольких дней болезни — вонзились в алую кожу. — Твоя мать... — Мертва. — Рейнира склонилась ещё ближе, так что губы её почти коснулись уха Алисенты. — Она умерла, истекая кровью, на этой самой кровати, в этой самой комнате, — а мой отец сделал выбор, который её убил. Знаете, каково это, мачеха? Когда тебя вспарывают заживо? Я часто гадала. Но вас резать не станут. Вы просто... угаснете. Это куда более мягкая смерть, чем та, что досталась ей. В глазах Алисенты вспыхнул ужас. Понимание, хлынувшее в них, было почти прекрасно — осколки мозаики, сходящиеся воедино: дар, вручённый на глазах у всего двора; прикосновения, от которых не было спасения; алые перчатки, ни разу не снятые; внезапная хворь, явившаяся из ниоткуда. — Ты... — выдохнула она. — Ты отравила... — Тсс. — Рейнира прижала палец в алой коже к её потрескавшимся губам. — Скоро всё закончится. А когда увидишь мою мать — передай ей мою любовь. Скажи, что я не забыла. Что была терпелива и тщательна. И что дочь за неё отомстила. Думаю, она с радостью тебя примет. Алисента попыталась закричать, но из горла вырвался лишь клокочущий хрип. Она попыталась оттолкнуть Рейниру, но руки ей не повиновались. Она забилась в подушках, обезумев от ужаса и ярости, — а Рейнира стояла над ней со спокойствием зрителя, наблюдающего посредственную пьесу. К тому времени как Визерис вернулся в опочивальню, Алисента затихла. Лицо её застыло в последней судороге, которую мейстеры из милосердия нарекли покоем, а рука по-прежнему сжимала алую перчатку Рейниры. — Она хотела, чтобы я была рядом, — проговорила принцесса голосом, надломившимся с поистине неподдельной скорбью. — В свой последний миг. Держала мою руку и... и сказала, что любит меня. Визерис разрыдался. Он рухнул на колени подле постели и зарылся лицом в бездыханную грудь жены, плечи его сотрясались от горестных всхлипов. Рейнира стояла позади, рука сочувственно легла ему на плечо, но глаза оставались сухими. — Она была так добра к нам, — выговорил Визерис сквозь слёзы. — После смерти твоей матери она... она удержала нашу семью. Не знаю, как я буду без неё. — Вы выдержите, отец, — ответила Рейнира. — Вы должны. Королевство нуждается в вас. Я нуждаюсь в вас. Он поднял к ней лицо — опухшее, мокрое, жалкое. — Ты всё, что у меня осталось, Рейнира. Ты и твои братья. Мы должны быть семьёй. Мы должны быть едины. — Разумеется, отец. — Она опустилась на колени рядом с ним и взяла его руку в свою, уже обнажённую, — перчатки она наконец сняла, спустя пятнадцать дней, и кожа ощущалась странно и легко без них. — Мы будем всем, чем вы пожелаете нас видеть. Обещаю вам.

***

Рейнира сожгла перчатки той же ночью. Она стояла одна перед камином в своих покоях и смотрела, как кожа сворачивается и чернеет, как жемчуг лопается и трескается в огне. Пламя пожрало Вдовью Слезу, последнюю улику, орудие её долгого и терпеливого труда. Когда ничего, кроме пепла, не осталось, она перемешала угли железной кочергой — до тех пор, покуда даже очертания перчаток не исчезли бесследно. Наутро она явилась на траурную церемонию в платье из чёрного шёлка, и серебряные волосы её укрывала вуаль тёмного кружева. Руки были обнажены. Несколько фрейлин это отметили. — Я убрала матушкины перчатки, — сказала Рейнира, поднося платок к глазам, которые так и не пролили ни одной слезинки. — Так будет правильно. Ведь я потеряла уже вторую мать. Это Алисента подарила их мне — в память об Эймме. Говорила, что, если я стану носить их, это сплотит нашу семью. — Она умолкла на мгновение, позволив голосу дрогнуть. — Теперь я не могу их видеть. Они напоминают мне обо всём, чего я утратила. Дамы рыдали. Лорды скорбно склоняли головы. История о Перчатках Примирения разнеслась по Красному Замку и дальше — трогательная повесть о любви меж мачехой и падчерицей, свидетельство благородства Алисенты и преданности Рейниры. Никто не заподозрил правды. Никто не задался вопросом, отчего королева слегла столь внезапно, отчего принцесса пятнадцать дней кряду не снимала одних и тех же перчаток, и отчего те перчатки отправились в пламя в ту самую ночь, когда Алисента испустила дух. Визерис, в своём горе, заказал две мраморные статуи для королевской септы — Алисента и Эймма, стоящие бок о бок, соединив руки в вечном покое. Часами он простаивал перед ними на коленях, вознося молитвы Матери за души своих двух королев, и черпал утешение в вымысле, будто они любили друг друга. — Твоя мать и твоя мачеха, — произнёс он однажды вечером, обнимая дочь за плечи, пока оба взирали на белокаменные лики. — Наконец едины. — Да, отец, — отозвалась Рейнира. — Как им и подобало быть всегда. Мыслями она была уже в будущем. Думала о братьях — Эйгоне, Эймонде и Дейроне, — что пока ещё оставались детьми, пока ещё поддавались влиянию, пока ещё не ведали, что замышляла их мать. Думала об отце, которому рано или поздно понадобится новая жена — и который прислушается к совету дочери в этом деле. Думала о Железном Троне, что однажды станет её, и о долгом, благополучном правлении, которое она намеревалась утвердить. И ещё она думала о новой паре перчаток. Чёрный шёлк, пожалуй, шитый золотой нитью в виде драконов. Нечто приличествующее королеве, когда наконец пробьёт её час. В конце концов, терпению она уже научилась. И теперь ей предстояло преподать новый урок…