Заново

      Очередной гость совершенно не обращал внимания на Колю, лишь мельком взглянув на него, как и почти все подходившие раньше, вёдшие себя так развязно и спокойно, будто этот костёр был специально зажжён именно для них. Хотя, в чём они были неправы, просто Колю никто не замечал, кроме ушедшего час назад в деревню офицера, словно его здесь не было.       Он уже привык ко всем сновавшим туда сюда у их костра солдатам. И этот был точно такой же, только в странной, не того цвета шинели, и Коля никак не мог хорошо его разглядеть из-за огня, который слепил глаза, и так уже болевшие от того, что он силился, но никак не могу уснуть. Солдат улыбался широко и самодовольно, а Коля не мог понять, чему можно было радоваться. Но тот, видно, отличился сегодня.       Коля ушёл в свои мысли снова, не заостряя больше взгляда на новом лице, пока тот тоже ничего не делал, видимо, просто греясь и прячась от темноты.       — Учились? — вдруг услышал он чуть хриплый голос.       Коля вздрогнул и поднял голову, только через секунду поняв, что больше никого не было, а значит вопрос относился именно к нему. Он силился взглянуть солдату в лицо, но огонь и боль в руке слепили и невозможно было увидеть ничего, кроме расплывающегося силуэта, перевязанной, кажется, головы, смутно видневшихся кудрей, и пламени, отражавшегося в светлых глазах. А солдат совершенно неуловимо, но Коля зацепился за это — дрогнул тоже.       — Откуда вы знаете?       Солдат промолчал, а Коле вдруг показалось, что тот, может, видел его где-то. Видел на поле боя всё, случившееся с ним, с лошадью и теперь считал, что ему здесь явно не место, и эта мысль заставила поёжиться от стыда. А может, он просто догадывался, потому что на вид был более опытным.       — И решили бросить там всех идти попытать счастья?       Коля совершенно не представлял, зачем солдат задавал этот вопрос, будто знакомому, с которым разговор можно было вести только намёками, которые благодаря общим знаниям превращались в него. Но ему очень сильно хотелось с кем-то поговорить. Объяснить случившееся сегодня, такое глупое и нелогичное, и самого себя. И это своё странное решение, которое не пошатнуло ничего, даже то, что было пару часов назад, но почему-то поколебала одна сказанная этим солдатом фраза.       — Меня ждут, — ответил он твёрдо от собственной неуверенности во всём, кроме этой мысли, говоря единственное, что точно было правдой.       И это тупое, упрямое повторение в голове ещё давало как-то держаться. Его ждали с победами дома, и им совершенно всё равно, струсил ли он в первом бою. Нет он не струсил, или хочет так думать, потому что он совершенно уже не понимал, что с ним и миром сегодня было. Это никогда ему не представлялось при мыслях о том, что будет его ждать, не было ни геройством, и, он надеялся, ни трусостью, просто не подходило ни под одно из определений.       — И кто же?       Вопрос прозвучал одновременно заинтересованно и будто немного издевательски, и Коле снова стало не по себе. Этот странный, непонятный и неуместный разговор продолжался, и он совершенно не знал, нужно ли его закончить. И что нужно сказать, чтобы он завершился. Он будто зависел от этих слов и от этой странной встречи, цепляясь за всё, напоминавшее то, что было у него до сегодняшнего дня.       — Маленькая сестра и малолетний брат… Мой друг детства на войне, почему же я должен быть в стороне? Кузина, — у Коли в голове всё путалось, и язык смешивал мысли ещё больше, окончательно заводя диалог в тупик.       — Кузина?       Внутри после этих слов сжалось, и Коле почудилось, что солдат этот видит его насквозь своими светлыми глазами, все его мысли, чувства и воспоминания.       — Да, мы…       Он не уверенно начал и не продолжал, Коля уже понимал, что в этом не было смысла, солдату и так всё понятно.       — Так зачем же, если вас ждёт кто-то дома?       Коля уже знал, что этим «кто-то» солдат имел в виду конкретного человека. Но он не понимал, почему тот так настойчив, и зачем ему всё это нужно от незнакомца. Солдат будто пытался своими словами задеть его за живое и вернуть туда, куда возвращаться уже было нельзя. По крайней мере, ближайшие месяцы. И всё равно ответил.       — В любом случае, нам бы не позволили. Она моя кузина, хотя у нас троюродное родство.       Солдат промолчал, будто собираясь что-то ответить, но думая над этим. И это промедление вновь воскресило и боль, и все мысли о странности, нелогичности и неумелости всего, что Коля сегодня делал.       — Для церкви это не такое уж близкое родство. И не такое сильное препятствие.       Только будто Коле это было непонятно. Он прекрасно знал, что даже матери важно уже не только это. Только с детства он сердцем шёл совсем не туда, куда нужно и даже не туда, что могли посчитать просто невыгодным и потому неправильным. А совсем, совсем в другую сторону.       — Вы думаете?       — Я знал человека, который влюблён был в свою сестру. Страстно влюблён. Она была красавица.       Солдат говорил это, и лицо его вдруг изменилась и стало странно задумчивым, будто это было для него чем-то… Больным? Только вот Коля ни ему, ни себе уж никогда не признается, что всё может быть гораздо, гораздо хуже. Потому что он помнил Соню, и он в её жизни, наверное, был лишь неумелым мальчиком. У мальчика свои интересы, а его котёнок — это далёкое, тихое, спокойное детство, это как Наташа и Петя, и точно не Боря, о котором когда-то Коля думал, и очень много думал… В его окружении никогда не было много мальчиков. У него свои интересы, и иногда до слёз жалко Соню, хотя она для него ближе, чем та же Жюли, наверное, только потому что сестра, сколько бы он себя не убеждал в другом. И до слёз стыдно перед Соней, особенно было тогда, и не только перед ней, когда он был сильно пьян, наверное, он почти никогда не пил, а тогда — целый бокал, и, господи, сколько оправданий, чтоб признать, как он смотрел, смотрел, смотрел на крепкую спину, на лицо и кудри, как вздрагивал от смеха. И как случайно поймал взгляд чужих светлых глаз.       Но рука не дала думать слишком долго. Коле казалось, что он не дотерпит даже до лекаря. Иногда он привыкал, безудержно клонило в сон, но уже на самой грани становилось понятно, что даже прислониться никуда он не сможет, потому что даже двинутся было больно. И он пытался не выть и не признаваться, что всего этого он никогда бы не хотел.       Его снова склонило, и он как-то неудачно дёрнул рукой, и ту прошибло болью. Он не удержался и прошипел тихо сквозь зубы.       — Ранены?       Чуть хриплый голос вновь вывел из размышлений, и этот вопрос звучал совсем по-другому. Будто стёр все те неловкие фразы, что были до, из памяти, и разговор начался заново, как в первый раз.       — Я… Я контужен, наверное, мне сказали ждать лекаря, — Коля сказал это дрожащим от слёз голосом, хотя говорить было тяжело и хотелось просто перетерпеть всё в полном молчании и тишине.       И солдат вдруг резко, так же, как и пришёл, и заговорил, подошёл и совсем легко дотронулся пальцами до Колиной руки, которая, казалось, от боли уже ничего бы не почувствовала, но теперь её снова пронизало неприятными ощущениями. Солдат вдруг засмеялся. Так засмеялся, что Коле захотелось мучительно сгореть от стыда за всё, что с ним произошло за последние сутки, и одновременно стало странно хорошо.       — У вас же просто вывих? Зачем вам лекаря?       Он смеялся так облегчённо, и это слышно было и в голосе, и в ощущавшейся по нему улыбке, когда он это говорил. И этот смех навеял Коле вдруг воспоминания о Петербурге, Москве, матери и сёстрах и одном слишком громком, немного неправильном и бунтарском, но таком юношески желанном, и, как это странно, сейчас кажущимся таким тихим вечере. Даже ночи.       Солдат вдруг взглянул в Колино лицо. А его было совсем близко, плыло перед глазами, не запоминалось, но зато так резко ощущалось почти отсутствующее расстояние. И так странно было это чувство с незнакомцем, потому что в полку всё было по-другому, и любое взаимодействие с человеком дальшим, чем другом, сразу окрашивалось званиями и прочими формальностями. Но не с ним. Лицо солдата изменилось, и он перестал улыбаться. И опустил глаза снова.       И схватил теперь руку досточно крепко, но ни капли не грубо, даже бережно. Совершенно не так, как Коля здесь ожидал. Он понял сегодня, что здесь, оказывается, боль, кровь и страдания, и не только то, о чём он думал дома. И здесь же не могут относиться к тебе так… Аккуратно?       — Больно будет, — предупредил солдат.       И засмеялся, по-другому, не издевательски, под стать фразе, а странно неестественно. Коля думал, что он ведь хотел этой боли, хотел увечий, ранений, хотел протянутой уважительно руки полкового командира себе раненому. Хотел, пока по-настоящему не стало больно.       Солдат ещё не спешил что-то делать, осматривал, что ли? У Коли плыло в глазах, рука болела всё сильнее, и тело ныло от усталости и напряжения. А в ушах было только тихое дыхание и треск костра. И ему нравилось.       Коля безумно соскучился по этому чувству близкого чужого тепла и такой неуместной заботы. Он ехал сюда не за нею и знал, что её не будет, но она, оказывается, была жива и здесь.       А потом плечо резко прошибла ужасная боль. Коля даже не успел подумать, а слезы уже начали течь по щекам и он понял уже потом, что кричал. И что секунду назад что-то внутри противно щёлкнуло.       — Тихо, тихо, тихо…       Коля осознал, что солдат теперь держал его крепко, почти приобнимал, и даже чувствовал чужие совсем немного отросшие кудри на коже. И больно не было. На ухо шептал чужой голос, чужая рука двигалась по его, успокаивая, и в груди вдруг разлилось тянущее, неприятное чувство, которое добиралось до горла, перекрывая облегчение. Оно уносило далеко в тепло и воспоминания, и это «тихо» звучит так по-домашнему, родно и отчаянно, и одновременно Коля прекрасно понимал, что это закончится через пару мгновений. И никак не хотел, чтобы его отпускали.       Боль полностью не ушла, но была такая слабая теперь, что не замечалась. Скоро пройдёт. Коля очень надеялся, что скоро всё это пройдёт. И теперь никак не мог не сомкнуть глаз, и его уже никто не держал.       — Спите, — произнёс солдат, вновь усмехнувшись.       И ушёл резко, будто даже поспешно, как и делал всё остальное, и так же незаметно, как пару мгновений назад вдруг отпустил. Костёр продолжал трещать, и Коля слышал приближающиеся к очагу громкие голоса старых и новых гостей.