Чужая среди своих 2 том

Ева сидит на подоконнике в своей комнате, прижав колени к груди. На экране телефона — лицо Полины. Они на видеозвонке уже сорок минут, но Ева почти не слушает. Она смотрит, как Полина что-то рассказывает про своих друзей — про Лену, которая поссорилась с парнем, про Диму, который купил гитару и теперь мучает всех «Кино», — и чувствует себя так, будто читает чужую книгу с середины. — …и тогда Лена сказала ему, что он козёл, а он взял и ушёл. Представляешь? — Полина смеётся, запрокидывая голову. У неё красивые волосы, русые, длинные, они рассыпаются по подушке. — Представляю, — машинально отвечает Ева. Она не представляет. Она не знает Лену, не знает того парня, не знает контекста. Для неё это просто набор имён и ситуаций, к которым нет доступа. Как будто Полина живёт в параллельной вселенной — со своими правилами, своими шутками, своими людьми. А Еве разрешено только смотреть через стекло экрана. — Ты сегодня какая-то скучная, — замечает Полина, переставая смеяться. — Что случилось? — Ничего. Устала. — Ты всегда устала, — вздыхает Полина. — Ладно, я побежала. Мне ещё уроки делать. Пока, люблю тебя! — Пока, — говорит Ева, но слово «люблю» застревает у неё в горле. Полина отключается. Экран становится чёрным, и в комнате наступает тишина. Ева смотрит на отражение в тёмном стекле телефона. Своё лицо — уставшее, бледное, с синяками под глазами. Ей семнадцать, но иногда она чувствует себя на тридцать. На тридцать с разбитым сердцем и кучей вопросов, на которые нет ответов. Как она оказалась здесь? Как она вообще оказалась в отношениях на расстоянии с девушкой, которую видит раз в две недели, если повезёт? Ева закрывает телефон, откладывает его в сторону. Смотрит в окно. За стеклом — обычный спальный район, серые пятиэтажки, детская площадка с пустыми качелями. Внутри — такая же серая пустота.

***

Они познакомились полгода назад. В июне. На концерте какой-то локальной группы, куда Еву притащила подруга Катя. Ева не хотела идти — было жарко, она устала после школы, да и музыку ту не особо любила. Но Катя сказала: «Ты вечно дома сидишь, выйди в люди». И Ева вышла. В люди. В маленький душный клуб, где пахло потом и дешёвым пивом, где играла громкая музыка и все танцевали так, будто завтра не наступит. Ева стояла у стены, пила воду из пластикового стаканчика и скучала. А потом увидела Полину. Она танцевала в центре зала. Одна. С закрытыми глазами, с распущенными волосами, которые летели во все стороны. Она была громкой — не в смысле звука, а в смысле присутствия. Она занимала собой пространство, как будто говорила: «Я здесь, и вы все это видите». Ева не могла отвести взгляд. Потом Полина открыла глаза, встретилась с ней взглядом — и улыбнулась. Просто так. Незнакомке у стены, которая пила воду и боялась танцевать. — Ты чего стоишь? — крикнула Полина, перекрикивая музыку. — Иди сюда! И Ева пошла. Она не умела танцевать. Она вообще не умела быть в центре внимания. Но в тот вечер, рядом с Полиной, это оказалось неважно. Полина смеялась над её неуклюжими движениями, но не зло — по-доброму, как смеются над котёнком, который пытается поймать свой хвост. — Ты забавная, — сказала Полина, когда они вышли на улицу подышать. — Как тебя зовут? — Ева. — Ева, — повторила Полина, пробуя имя на вкус. — Красивое. А я Полина. Они обменялись телефонами. Ева не надеялась на продолжение — такие вещи обычно заканчиваются одним вечером. Но Полина написала на следующее утро: «Привет, забавная Ева! Как спалось?» Спалось Еве отвратительно. Она почти не спала — всё думала о девушке в центре танцпола. Но написала: «Нормально». Так началось то, что она теперь называет «отношения». Хотя до сих пор не уверена, можно ли это так называть.

***

Первые две недели были похожи на праздник. Полина писала каждые полчаса, скидывала песни, просила совета по одежде, рассказывала смешные истории из своего города (она жила в трёх часах электричкой). Ева таяла. Она чувствовала себя нужной, важной, особенной. — Ты мне очень нравишься, — сказала Полина в конце второй недели, когда они снова встретились в том же клубе. — Давай встречаться? Ева помнит, как у неё замерло сердце. Как она хотела сказать «да» сразу, не думая. Но внутри что-то шевельнулось — холодное, тревожное. — А как же расстояние? — спросила она. — Плевать на расстояние, — отмахнулась Полина. — Главное, чтобы чувства были. Ева согласилась. Иногда она думает: а что, если бы сказала «нет»? Было бы легче сейчас? Или тяжелее? Она не знает. И не узнает никогда. Потому что пути назад нет.

***

Отношения на расстоянии — это странная штука. Ты встречаешься с человеком, которого видишь вживую реже, чем своего участкового. Ты знаешь его голос лучше, чем его запах. Ты знаешь, как он смеётся в трубку, но не знаешь, как он дышит во сне. Ева и Полина созванивались каждый вечер. Иногда подолгу — часа на два. Иногда быстро — просто «спокойной ночи». Полина всегда была инициатором разговора — она звонила первой, рассказывала первая, задавала вопросы первая. Ева по натуре была слушателем. Ей было легче молчать и кивать. — Ты слишком молчаливая, — жаловалась Полина иногда. — Я тебе про себя всё рассказываю, а ты про себя — ничего. — Мне нечего рассказывать, — отвечала Ева. — Всем есть что рассказывать. Ты просто не хочешь делиться. Может быть, Полина была права. А может быть, Еве действительно было нечего рассказывать. Учёба. Дом. Прогулки с собакой. Иногда кино с подругой. Её жизнь была такой же серой и однообразной, как её спальный район за окном. Что в этом интересного? Но Полина была другой. У Полины была компания — Лена, Дима, Карина, Андрей. Они тусовались по выходным, ходили в походы, устраивали кинопросмотры до утра. У Полины была жизнь. А у Евы было ожидание. — Ты бы приехала ко мне в гости, — предложила Полина через месяц. — Познакомишься с моими друзьями. Ева испугалась. Не потому, что не хотела. А потому, что боялась оказаться чужой. Боялась, что войдёт в комнату, полную людей, которые знают друг друга сто лет, и станет той самой «девушкой Полины на дистанции», которую все разглядывают, но никто не воспринимает всерьёз. Но она согласилась. Потому что для Полины она была готова на многое. Даже на то, чтобы чувствовать себя лишней.

***

Первая поездка случилась в конце августа. Ева села на электричку в семь утра, ехала три часа, смотрела за окно на леса и поля, и думала: «Что я делаю?» Полина встретила её на вокзале. Бросилась на шею, расцеловала в обе щёки — при людях, не стесняясь. Ева залилась краской, но внутри всё пело. — Поехали, я покажу тебе город! — Полина схватила её за руку и потащила. Город оказался маленьким, уютным, с деревянными домами и кривыми улочками. Они гуляли по набережной, ели мороженое, фоткались на фоне старой водонапорной башни. Ева впервые за долгое время чувствовала себя живой. Вечером Полина позвала её в гости к Лене. — Там будут все, — сказала она. — Не бойся, они хорошие. «Хорошие» оказались громкими. Они говорили одновременно, перебивали друг друга, смеялись над шутками, которых Ева не понимала. Лена — высокая брюнетка с острым языком — окинула её взглядом с ног до головы и спросила: — Так это та самая Ева? — Та самая, — улыбнулась Полина, не выпуская её руки. Димка с гитарой устроился на диване и заиграл «Видели ночь». Карина — пухлая, добрая, с косичками — протянула Еве чай и спросила: — А ты правда из другого города? — Правда. — И вы с Полиной теперь вместе? — Вроде да. — Милота, — Карина улыбнулась, и Ева впервые за вечер почувствовала что-то тёплое. Но это чувство быстро ушло. Потому что остаток вечера она просидела на краю дивана, делая вид, что ей интересно. Она не понимала половину отсылок, не знала, кто такой «Коля с того района», не смеялась в нужных местах. Полина иногда сжимала её руку — «Ты как?» — и Ева кивала: «Нормально». «Нормально» стало её маской. Спасательным кругом. Словом-щитом. Она была нормально, когда внутри всё сжималось от ощущения собственной чуждости. Она была нормально, когда хотелось встать и уйти, потому что эти люди не были её людьми. Она была нормально, когда на самом деле — нет.

***

Отношения с Полиной стали трещать через три месяца. В ноябре что-то изменилось. Полина стала реже писать, короче отвечать, быстрее прощаться. Ева чувствовала это нутром — холодок, который пробирается туда, где раньше было тепло. — Ты какая-то отстранённая, — сказала она однажды вечером. — Я устала, — ответила Полина. — Учёба, дома проблемы. Ты же понимаешь. Ева понимала. Но чутьё не обманывало: от Полины пахло чем-то не тем. Разрыв случился в декабре. Полина написала: «Нам нужно поговорить». Страшные три слова, от которых у Евы похолодели пальцы. Они созвонились. Полина молчала полминуты, потом выпалила: — Я запуталась. Я, кажется, вернулась к Зозе. Зозе — бывшая Полины. Ева знала это имя. Полина упоминала её пару раз вскользь — «мы расстались полгода назад, это было ужасно». Ева тогда не придала значения. Люди расстаются, бывшая есть почти у всех. Но то, что Полина вернулась к бывшей, пока была с ней — это было как удар под дых. — Что? — переспросила Ева. Голос не слушался. — Я не хотела, — Полина всхлипнула. — У меня температура была, я была слабая, а ты была далеко. Ты не дала мне поддержки, когда я болела, а Зоза приехала. Принесла суп, лекарства. И я… — Я не дала тебе поддержки? — перебила Ева. — Я звонила тебе каждый день. Я предлагала приехать. Ты сказала «не надо, я заразная». — Я не знаю, — Полина заплакала в голос. — Я не знаю, зачем я это сделала. Я дура. Прости меня. Ева молчала. В груди горело — от обиды, от злости, от унижения. Её предали. Её променяли на ту, кто была рядом, пока её не было. И оправдание «у меня была температура» звучало так жалко, что хотелось кричать. Но она не закричала. Она сказала: — Понятно. И положила трубку.

***

Три дня они не общались. Ева ходила на уроки, делала домашку, ужинала с родителями — и всё это время чувствовала, как внутри неё разгорается костёр. Не любви. Гнева. А потом Полина прислала голосовое. Длинное, на пять минут, полное слёз и обещаний. — Я люблю тебя, а не её. Я ошиблась. Я была больна и не соображала. Давай всё исправим. Ева прослушала голосовое три раза. Внутри костёр затухал, сменяясь холодом. «Я люблю тебя», — это так легко говорить. А как проверить? Она не ответила. На четвёртый день ей написала Зоза. Ева видела номер — незнакомый. Открыла сообщение: «Привет, это Зоза, бывшая Полины. Не удивляйся. Я пишу, потому что Полина реально тебя любит. Она плачет каждый день. Вернись к ней. Она хорошая, просто тупая иногда. Я тебя прошу — встречайся с ней». Ева перечитала это сообщение раз десять. Она чувствовала себя как в дешёвом сериале — где бывшая пишет нынешней и просит вернуться к их общему человеку. Абсурд. Боль. Ирония. Она не знала, что делать. Внутри боролись две Евы: одна говорила «забудь её, она тебя предала», другая шептала «она ошиблась, все ошибаются». Победила вторая. Потому что Ева боялась остаться одна. Потому что без Полины её мир становился слишком тихим. Потому что, может быть, это и есть любовь — когда ты возвращаешься даже после предательства. Она написала Полине: «Хорошо. Давай попробуем ещё раз». Полина ответила смайликом и сотней сердечек. Ева не улыбнулась.

***

С тех пор прошло два месяца. Два месяца, в которые Ева пытается не вспоминать про Зозу. Два месяца, в которые Полина снова говорит «люблю» каждый день — но Ева слышит это иначе. Громче, но пустее. Два месяца, в которые Ева задаёт себе один и тот же вопрос: «Я её люблю? Или просто привыкла?» Она не знает. — Ты какая-то далёкая, — говорит Полина в очередной видеозвонок. — Что-то не так? — Всё нормально, — отвечает Ева. — Ты всегда так говоришь. А потом внутри у тебя всё кипит, а я ничего не понимаю. — Потому что ты меня не слышишь, — вдруг вырывается у Евы. Полина замирает. — Что значит — не слышу? — Ты слышишь слова, но не слышишь меня. Я спрашиваю: «Почему ты вернулась к Зозе?» — ты говоришь: «Я не знаю». Я спрашиваю: «Ты уверена, что любишь меня?» — ты говоришь: «Конечно». Но я не чувствую этого. Я чувствую, что ты боишься остаться одна так же сильно, как и я. Полина молчит. Долго. Так долго, что Ева думает — связь оборвалась. — Может быть, — наконец говорит Полина тихо. — Но это не отменяет того, что ты мне нужна. «Нужна», — думает Ева. Не «любима», а «нужна». Большая разница. Она не говорит этого вслух. Просто кивает. — Ладно, — говорит она. — Всё нормально.

***

Это «нормально» преследует её везде. В школе, дома, в разговорах с Полиной. Она научилась быть нормальной, когда внутри не нормально. Научилась улыбаться, когда хочется плакать. Научилась говорить «всё хорошо», когда на самом деле — тишина и колючая проволока. Полина иногда приезжает. Раз в две недели, на выходные. Они гуляют, ходят в кафе, смотрят фильмы. Полина обнимает её, целует, говорит «люблю». Ева чувствует тепло — но оно какое-то чужое, не своё. Как будто она примеряет чужую шубу: тепло, но не по размеру. — Ты любишь меня? — спрашивает Полина в одну из таких встреч. — Да, — отвечает Ева, потому что не хочет ранить. Но в голове проносится: «Люблю ли? Или просто не могу отпустить?» Она не знает. Она вообще много чего не знает про свои чувства. Как будто внутри у неё выключили свет, и она бродит в темноте, нащупывая стены. Однажды Полина плачет. Из-за того, что Ева ответила ей слишком сухо, когда они созванивались. Ева сидит рядом, гладит её по спине и чувствует раздражение. — Ну хватит, — говорит она. — Ничего страшного не случилось. — Ты не понимаешь, — всхлипывает Полина. — Ты всегда меня обижаешь, а потом делаешь вид, что ничего не было. — Я не обижаю. Я просто говорю как есть. — А я чувствительная. Я не могу как ты — всё в себе держать. Ева вздыхает. Внутри пустота и усталость. Ей надоело быть успокоительным для взрослого человека. Ей надоело чувствовать себя чужой в их отношениях. Ей надоело не понимать — любит она или нет. Но она остаётся. Потому что, может быть, это и есть любовь. Не бабочки в животе, а усталость и «я не знаю». Не фейерверки, а тихий вечер, когда ты рядом, даже когда не уверена. Полина перестаёт плакать. Ложится головой Еве на колени, закрывает глаза. — Ты хорошая, — шепчет она. — Прости, что я такая истеричка. — Всё нормально, — снова говорит Ева. Она гладит Полину по волосам и смотрит в окно. За окном — чужой город, чужая улица, чужая жизнь. Она здесь гостья. Она новенькая в компании, которая никогда не станет своей до конца. Но, может быть, это неважно. Может быть, важно только то, что она здесь. Сегодня. В этот час. В этой комнате, где пахнет Полининым шампунем и закипающим чайником на кухне. Ева не знает, любит ли Полину. Но она знает, что пока не готова уйти. И, наверное, это единственное, что она знает точно. Она ложится на кровать, смотрит в потолок. За окном давно стемнело. Полина уснула — они отключились час назад, после долгого разговора ни о чём. Ева не спала. Не могла. Она думает о том, что сказала Полине в самом начале их разговора сегодня: — Мне приснилась Маша. — Кто это? — спросила Полина. — Подруга. Бывшая подруга, — поправилась Ева. — Она заблокировала меня без объяснений. — Зачем ты о ней говоришь? — в голосе Полины скользнула ревность. — Ты её до сих пор любишь? — Нет, — ответила Ева слишком быстро. — Я её не люблю. Я просто… не понимаю. — Что именно? — Как можно вычеркнуть человека из жизни и даже не сказать почему. Полина замолчала. Ева знала, что Полина подумала: «А ты сама? Ты же простила меня после Зозы. Я тебя предала, а ты не вычеркнула». Но Полина не сказала этого вслух. Просто вздохнула и перевела тему. Сейчас, в тишине своей комнаты, Ева возвращается к этому разговору снова и снова. Почему она не вычеркнула Полину? Потому что любит? Или потому что боится остаться одна? Или потому что уже вычеркнули один раз — и она знает, как это больно, и не хочет делать так же? Она не знает. Она вообще устала от этого «не знаю». Оно преследует её, как тень. В ответах Полины, в её собственных мыслях, в каждой второй фразе, которую она не договаривает.

***

Ева садится на кровати, включает ночник. Маленькая лампа отбрасывает жёлтый свет на стопку учебников и забытую кружку с остывшим чаем. Она берёт телефон, открывает заметки. Там, под защитой пароля, хранятся её черновики — письма, которые она никогда не отправит. Последнее — Полине. Написано вчера. «Я не знаю, люблю ли тебя. Иногда мне кажется, что да. Иногда — что я просто привязалась, привыкла, боюсь отпустить. Ты предала меня. Ты вернулась к бывшей. Ты сказала, что у тебя была температура, и я не дала тебе поддержки — но это неправда. Я предлагала приехать. Ты отказалась. Ты выбрала Зозу, потому что она была рядом. А я была далеко. И теперь я не могу забыть этого. Ты говоришь “люблю”, а я слышу “мне удобно”. Ты плачешь, а я чувствую раздражение. Это любовь? Или это привычка? Я не знаю. Но я боюсь, что однажды проснусь и пойму — нет, не люблю. И тогда будет поздно». Ева перечитывает и стирает. Потому что такие вещи нельзя говорить вслух. Они разрушают. Они делают больно. Она не хочет делать Полине больно — даже если Полина сделала больно ей. Или хочет? Она не разбирается.

***

Проходит час. Ева всё ещё не спит. Она смотрит в потолок, и перед глазами проплывают картинки — как Полина смеётся, как плачет, как говорит «я не знаю», как обнимает на вокзале, как пахнет яблоками. И рядом — другая картинка: чёрная стена в Telegram, Машино молчание, вопросы без ответов. Два человека. Две потери. Две разные боли. Маша ушла без объяснений. Полина предала, но вернулась. Кто из них поступил честнее? Странный вопрос, но Ева задаёт его себе. Маша хотя бы не делала вид. Она просто исчезла — и всё. А Полина… Полина каждый день говорит «люблю», но Ева не чувствует этого так же, как в начале. Слишком много всего случилось. Слишком много слёз, обид, недоговорённостей. Она вспоминает, как в прошлую субботу Полина приехала. Они сидели на кухне, пили чай, смотрели какой-то фильм. Полина обняла её сзади, положила голову на плечо и прошептала: «Я так рада, что ты у меня есть». Ева почувствовала тепло — но не в груди, где обычно живёт счастье, а где-то на поверхности, как будто тепло было чужим, привнесённым. Она погладила Полину по руке, поцеловала в макушку. Сделала то, что должна была сделать. Но внутри была пустота. Она боялась этого признания. Потому что если внутри пустота — значит, всё идёт не туда. Значит, она обманывает себя и Полину. Значит, когда-нибудь этот обман лопнет, как мыльный пузырь, и останется только горький осадок. Но когда? Когда это случится? И случится ли? Ева не знает. И от этого незнания становится только страшнее.

***

Она берёт телефон снова. Открывает Instagram — просто чтобы отвлечься. Листает ленту. Кто-то выложил фото заката. Кто-то — кота. Кто-то — жалобу на школу. Всё чужое, ненужное, серое. А потом она натыкается на пост Полины. Фото: Полина с подругами — Леной, Кариной, Димкой с гитарой. Все смеются, обнявшись. Подпись: «Мои любимые люди». Ева вглядывается в фото. Её там нет. Потому что она не входит в число «любимых людей» Полины в реальной жизни. Она существует только в телефоне, в созвонах, в редких субботах, когда Полина приезжает. Она — невидимка. Важная, но невидимая. Ева закрывает Instagram. Кладет телефон на тумбочку экраном вниз, чтобы не видеть уведомлений. Она вдруг понимает одну простую, страшную вещь: она никогда не станет своей в компании Полины. Потому что эта компания существует без неё. Потому что у них есть свои шутки, свои истории, свои ритуалы. А Ева — всего лишь «девушка Полины из другого города», которую терпят, но в которую не посвящают. Она вспоминает, как в прошлый приезд Полина позвала её на встречу с друзьями. Ева согласилась — хотя внутри всё сжималось. Они сидели в квартире у Лены, пили пиво, слушали музыку. Ева сидела на краю дивана и молчала. Димка спросил: «А ты, Ева, какую музыку любишь?». Она ответила. Димка кивнул и больше не спрашивал. Карина пыталась вовлечь её в разговор про учёбу, но тема быстро ушла в сторону местных учителей, которых Ева не знала. Она чувствовала себя стеклом — прозрачным, холодным, ненужным. Полина заметила это только под конец вечера, когда все разошлись. — Ты чего такая грустная? — спросила она. — Я просто устала, — ответила Ева. — Тебе неинтересно с моими друзьями? — Интересно. Просто… я не всегда понимаю, о чём вы говорите. Полина вздохнула. — Это потому что ты редко приезжаешь. Если бы ты была чаще, ты бы вошла в курс. «Если бы я была чаще», — повторила про себя Ева. Но она не может быть чаще. У неё школа, родители, деньги на билеты — всё это не позволяет ей приезжать каждые выходные. И Полина это знает. Но всё равно говорит «если бы». Это не упрёк. Это просто констатация факта. Но факт больно режет.

***

Ева переворачивается на бок, поджимает колени к груди. Смотрит на стену, на которой висит та самая картина — девушка на качелях, подаренная мамой на день рождения. Девушка улыбается. Еве кажется, что улыбка ироничная. Как будто картина знает что-то, чего не знает она. — Что мне делать? — шепчет Ева в пустоту. Тишина не отвечает. Она остаётся одна — со своими вопросами, сомнениями, страхами. С Полиной, которая влюблена в неё, но которую она, кажется, не любит. С Машей, которая ушла и не вернётся. С самой собой, которую она почти не понимает. Она закрывает глаза. Завтра она проснётся, пойдёт в школу, сделает вид, что всё в порядке. Позвонит Полине, скажет «люблю», потому что так надо. Проживёт ещё один день в роли человека, который не знает, чего хочет. А ночью, возможно, снова не сможет спать. Потому что самое страшное — не когда тебя бросают. И не когда предают. Самое страшное — когда ты сама не знаешь, любишь ли ты того, кто рядом. И когда ответа нет — даже внутри себя.

***

Ева не знает, любит ли Полину. И, наверное, это единственное, что она знает точно. Но она знает ещё кое-что: она устала. Устала от расстояния. Устала от «я не знаю». Устала от слёз без причины и обид без слов. Устала чувствовать себя чужой в мире, куда её пригласили, но не впустили по-настоящему. Она не готова уйти. Но, может быть, однажды проснётся и поймёт, что готова. И этот день будет либо её освобождением, либо её крахом. Пока что она просто лежит в темноте, слушает, как за окном шуршит ночной ветер, и ждёт. Сама не зная — чего.