Жадность

Он сминает ее губы обветренным жадным ртом. Нежные, покорные, они подчиняются хмельной страсти Гарета, распахиваются навстречу не поцелую даже — жалящему укусу. Он мстит. Но не Астрид, а той, чьи черты прячутся в ее собственных, размытые, едва узнаваемые, но несомненно ее. Амалии. Той, что выбрала не его. Той, что осталась с кем угодно, только не с ним: слабым в сравнении, бесполезным на фоне, жалким, не справившимся, ненужным. Тонкие руки-веточки обвивают крепкую загорелую шею, ласкают неумело, но со всей искренностью, с болезненной страстью первого пожара, который не сжигает даже, лишь ласково опаляет, но пылает, горит, стремится быть увиденным. Ярче. Жарче. Он вдавливает девчонку в стену, вжимает так, что трещат ребра, без ненужных сомнений запускает огрубевшие пальцы между тощих ляжек, оглаживает гладкий безволосый лобок. После — проникает внутрь. Одного пальца достаточно, даже много. Ее первый стон похож на вскрик, как протест против его грубости, но больно — обоим. Ее телу, его сердцу, по одной-единственной причине, общей на двоих. — Уверена? Головка члена трется о шов ширинки, яйца почти звенят от напряжения, но спрашивает, словно и правда есть ему дело до ее ответа. Заботится. Делает то, что та, зверея, не дозволяла. Астрид кивает, прижимает его ближе, разводит бедра, такая же брошенная и ненужная, как и он сам, но смелее в своем отчаянье, жаднее в своем желании обладать кем-то, кто не уйдет. Кто не бросит. — Да. Он возьмет все, что она даст: ее тело, надежды, ее доверие, порушенное не единожды. Но не растопчет, нет, на это он не способен. Возложит, как цветы, на могилу любви к той, что никогда с ним уже не будет, спрячет под белый как снег локон выбитую на плите надпись — что-то про вечность/верность — и будет счастлив. Преклоняясь без лишней надежды, сражаясь до последнего вздоха. Оголяя и оголяясь без страха быть выгнанным, изгнанным, вновь ненужным. Без разрывающей на части правды о своем месте, к которому он привязан, словно собака. Что до Астрид, для нее он такой же способ не быть забытой. Блеклый, выцветший образ улыбающейся сестры: в ней, в нем. Память, запечатанная в души не магией, но иссушающей вязкой скорбью, где единственный способ держаться за прошлое — вжиматься ближе. Гарет знает, что Астрид больно, но в первый раз больно всегда: любить, разбивать сердце на осколки, ощущать на языке вкус предательства, но глотать эту отраву и улыбаться, поэтому двигает бедрами, входя глубже, и молча с благодарностью прижимается губами ко взмокшему виску с пульсирующей голубой венкой под нежной кожей. Им не станет лучше от этой близости, даже удовольствия от подобного соития никакого, но Гарет знает, что отныне в любой толпе Астрид будет искать глазами лишь его одного, а этого более чем достаточно, чтобы со временем наконец позволить другому имени начать приходить на ум первым. Поздней стать главным.