Последняя ночь любви

Мой эсесовец Посвящается Хельге. Апрель 1945 года. Берлин, район Шарлоттенбург. Гул канонады не умолкал уже третьи сутки, он вползал в разбитое окно вместе с запахом гари. Земля под бетонными перекрытиями подвала вздрагивала ровно каждые семь минут: русские «катюши» били с северо-востока, методично перемалывая квартал за кварталом. Подвал бывшего аптекарского магазина на Курфюрстендамм не был оборудован как бункер. Света не было, лишь масляная лампа из спрессованного железа чадила на грубо сколоченном столе, вырывая из тьмы лица. Точнее — одно лицо. Её лицо. Лилиан Морэ, бывшая звезда театра «Амбигю-Комик», а ныне жена штурмбаннфюрера СС Максимилиана Фогеля, сидела на краю солдатской койки, заправленной серым одеялом из верблюжьей шерсти. Спина прямая, руки на коленях. Женщина не плакала уже давно, потому что слёзы кончились там, в Дрездене, где она потеряла своего малыша, их с мужем будущее, а может быть — ещё раньше, в Париже, когда они уходили из квартиры на Рю де Ла Тур, оставляя на зеркале помадой выведенное «Adieu». Черноволосая, кареглазая женщина напоминала чем-то мифическую Лилит. В выражении ее лица было что-то хищно-притягательное. Максимилиан стоял у противоположной стены, проверяя затвор «вальтера». Пальцы, длинные и тонкие, больше подходившие для пианиста, чем для офицера войск СС, двигались с заученной, почти маниакальной плавностью. Мундир цвета «фельдграу» с чёрным шевроном на рукаве висел на спинке стула, оставляя мужчину в серой фланелевой рубашке с расстёгнутым воротом. Петлицы с четырьмя майорскими ромбиками, его новое звание — штурмбаннфюрер СС, пожалованное за месяц до агонии Рейха, красовались на воротнике, а боевая награда с красно-бело-черной перевязью: Рыцарский Крест Железного Креста, с дубовыми листьями, лежала на столе, рядом с фотографией Фюрера, которую следовало всегда иметь на виду. — Ты не обязана быть здесь, — произнёс Фогель, не поднимая глаз от оружия. Француженка сухо усмехнулась, звук был схож на треск чего-то сухого. — Где «здесь», Макс? В могиле? Её уже вырыли, и мы в ней сидим. Разница лишь в том, что мы ещё дышим. Актриса встала: серое платье, жакет с чужого плеча, стоптанные туфли.. Париж остался там, за линией фронта, в августе сорок четвёртого, когда союзники рвались к Сене, а эсэсовец посадил женщину в свой «хорьх» и увёз на восток, под вой сирен и свист первых «мустангов». Полгода боли, страха, ледяных взглядов немецких фрау, кутавшихся в потрёпанные пальто. Она была для них «этой француженкой» — так, сквозь зубы, цедили жёны унтер-офицеров, когда Лилиан проходила мимо казарм. Но вслух не было сказано ни слова, лишь злое шипение в спину. Потому что Лилиан Морэ, а ныне фрау Фогель, являлась законной супругой штурмбаннфюрера, и сослуживцы мужа, затянутые в чёрные кители, приветствовали женщину сухим щелчком каблуков и вежливым склонением головы. Имперский брачный устав соблюдался неукоснительно: даже намёк на непочтительность в адрес жены боевого офицера грозил трибуналом. Мужчины знали: Фогель получил дубовые листья за бои на Восточном фронте, а его француженка молчала и не позорила честь мундира. Уважение пришло гораздо позже. Август 1944 года. Париж. Дом на набережной Вольтера. Каждую ночь, когда по городу стучали немецкие сапоги, а от Фалеза доносило грохот артиллерии, Фогель приходил в свою тихую гавань, в эту небольшую, уютную квартиру, снимал свой чёрный эсесовский мундир и оставался лишь в белой рубашке, но не потому, что стыдился облачения «Рыцарей Смерти», а потому, что хотел быть с ней наедине. Не грозным тевтонцем-завоевателем, а просто мужчиной. С ней, единственной, любимой женщиной. Стук в дверь: три коротких, один длинный. Лилиан открывала в шёлковом халате красного цвета, цвета крови и страсти, пахнущем «Шанель №5», последним капризом, привезённым из обменного фонда на Рю де Риволи. В руке неизменный бокал «Поммери», на столе – паштет из гусиной печени, хлеб, горький шоколад. А за окном рвались авиабомбы. Они не говорили о войне. Никогда. Эсэсовец рассказывал о своём детстве в Бреслау, о матери, которая пекла яблочный штрудель. Актриса о первых пробах в театре, о пудре, которая осыпалась с лица при свете рампы. А потом была ночь, жаркая, мокрая, потерявшая счёт времени. Мужчина брал женщину так, будто каждое движение было последним. Пальцы в её волосах, сорванные заколки с них, горячие губы на ключицах, на груди, на внутренней стороне бёдер. Хриплый голос, надорванный командами на плацу: «Lili… Lili… не отпускай». А она отвечала стонами, впивалась ногтями в его спину, оставляя алые полумесяцы, и думала: «Завтра нас убьют. Но сейчас — не завтра». И однажды, когда взрывная волна выбила стекла в гостиной, а колонна «тигров» лязгала гусеницами по булыжнику, отступая на восток, мужчина спросил, закуривая «Галуаз»: — Поедешь со мной? Женщина засмеялась, театрально и звонко, как когда-то, на сцене, в финале «Дамы с камелиями». — В ад? — В Германию. — Разница только в названии. — Лилиан стряхнула пепел в бронзовую пепельницу, подарок какого-то маркиза. — Да, Макс. Я еду с тобой. Они бежали утром, когда снаряды союзников уже ложились на северные пригороды Парижа. Фогель бросил на посту приказ командования, поставил размашистую подпись на залитую чернилами страницу в журнале и погнал машину через врата Сен-Дени, под обстрелом, молясь всем языческим богам, в которых больше не верил. Потому что все боги остались там, в Париже, в их брошенной на произвол судьбы квартире. Осталась только она... Лилиан молчала, вцепившись в ремень безопасности, чувствуя, как внутри неё, глубокая, пульсирующая, невыносимая, живёт уже не только любовь. Ребёнка она потеряла в Дрездене, в феврале сорок пятого, когда англичане сожгли город. Женщину спасли врачи со свастиками на повязках, а малыша — нет. Ему даже не успели дать имя, хотя Максимилиан мечтал назвать его Зигфрид. Теперь от их мечты осталась лишь выжженная пустота внутри. Берлин. Апрель 1945. — Завтра здесь будут русские, — Лилиан произнесла это спокойно, как констатацию погоды. — Мне рассказывали, что они делают с женщинами. Фогель замер. Рука с затвором остановилась. — Тебя это не коснётся. — Потому что ты меня застрелишь? Мужчина поднял голову. Свет лампы упал на осунувшееся лицо со впалыми щеками и чёрными кругами под глазами. Лицо человека, который за последние четыре года привык к смерти, который сам стал смертью. Но в зрачках, расширенных, бешеных, вдруг проступило что-то детское, испуганное. — Потому что я выведу тебя через тоннели метро к Ланквицу! Там стоят наши. «Нордланд». Они прорываются к Эльбе, чтобы сдаться американцам. Француженка шагнула к нему. Непривычно в стоптанных туфлях без каблуков, но подошла с достоинством женщины, которая играла королев на сцене, казалось, не выходя из образа никогда. — Ты врёшь, Максимилиан! — она почти никогда не называла его полным именем, но теперь можно. — Ты не пойдёшь. Ты наденешь свой мундир, возьмёшь «вальтер» и будешь ждать их здесь, в этом подвале. Потому что ты офицер СС, а СС не сдаются. Не так ли? Он промолчал. Женщина опустилась перед ним на колени. Ее тонкие руки с потрескавшейся кожей легли ему на колени. — Тогда дай мне эту ночь. Последнюю. — Лили… — Тихо. — Она прижала палец к его губам. — Ты слышишь? Ни одного взрыва уже целых пять минут. Действительно. Тишина. Звенящая и страшная, затишье перед бурей, перед огненным вихрем, который сметёт их мир навсегда, не иначе. Лилиан стянула через голову платье, оставшись в одной нижней рубашке, когда-то белой, а теперь серой от стирки в ледяной воде. Тело актрисы, тридцати двух лет, было прекрасным. Хотя иногда приходилось отказывать себе в еде. Выступающие ключицы, узкая талия, шикарные бёдра, которые помнили, как носить кринолин. Родимое пятно слева на животе, белая, аристократическая кожа. Фогель смотрел на жену так, как смотрят на солнце перед затмением, зная, что оно вот-вот погаснет. И хочется пить этот свет, глотать, вбирать в поры, пока он не закончится. — Раздень меня, — попросила Лилиан. — Раздень, как тогда, в Париже. Только медленно. Пальцы эсэсовца, знавшие в основном, как держать оружие, дрожали. Он расстегнул маленькие белые пуговицы ночной рубашке, оголяя грудь и живот любимой. Женщина прикрыла глаза, запрокинув голову, подставив горло поцелуям. Мужчина склонился, вдохнул запах её кожи, учуяв едва уловимый аромат лаванды. Откуда лаванда в Берлине, в апреле, когда цветы продают только на чёрном рынке за кольца с бриллиантами? Но женщина хранила мешочек, который привезла из Грасса, ещё до войны, в своей подушке. — Лилиан…— его голос сломался. Хлынули воспоминания: февраль сорок пятого, когда женщина лежала в луже крови, а врачи в переполненном лазарете махали рукой; вчерашний день, когда он видел через бинокль, как русские танки пробивают Зееловские высоты. — Молчи. — брюнетка обхватила его лицо ладонями. — Не надо слов! Не прерывайся! Он опрокинул женщину на одеяло. Жёстко, как в тот первый раз в Париже, когда страх заливал всё нутро кислотой, а тело требовало одного — забыться, провалиться в другого человека, раствориться в чужом крике, только бы не слышать взрывов. Но сейчас взрывов не было, была только она и он. Губы скользили по шее, там, где билась жилка, губы пустились к груди. Маленькие, налитые груди с тёмными сосками. Женщина выгнулась, всхлипнув, когда мужчина провёл языком по одному, потом по второму. Не спеша, с той мучительной нежностью, от которой сходят с ума. Рука скользнула ниже, за край белья. Она раздвинула ноги сама без всякого стыда. Что осталось от стыда в городе, где каждые пять минут умирают дети и старики? Ничего. Его пальцы вошли внутрь, медленно, нежно. Женщина закусила губу, впустила воздух сквозь зубы. Влажно, горячо, с каждым движением нарастало напряжение. — Я больше не могу ждать... — Прошептала Лилиан. Фогель снял рубаху, приспустив штаны. Тело мужчины было измождено голодом с виднеющими рёбрами и впалым животом, но естественное желание никуда не пропало, как ни странно. Он навис над женщиной, упершись ладонями по обе стороны от её головы, и встретился с ее глазами. — Я люблю тебя! — тихо произнёс эсэсовец. — Знаю, — ласково ответила актриса. — Но докажи! Он вошёл в неё нежно, одним толчком, до конца. Женщина вскрикнула, но не от боли, от этого сладко распирающего чувства внутри. Мужчина двигался размеренно, каждый раз выходя почти полностью и погружаясь снова. Лилиан обвила ногами его поясницу, коснувшись пятками ягодиц, и потянула на себя. — Сильнее... ещё... Стон перешёл в хрип, любовник ускорился, совершенно потерял ритм, задвигался хаотично, как загнанный зверь. Пот падал с висков на её лицо, смешивался со слезами женщины. — Сейчас! — выдохнула женщина, вцепившись в его волосы. — Сейчас.. Не останавливайся.. И волна удовольствия накрыла обоих одновременно. Он кончил с глухим, почти беззвучным стоном, уткнувшись лицом в её шею. Она с криком, протяжным, похожим на крик чайки. А дальше только дыхание и никаких слов. Пять минут, десять. Огонёк в лампе заморгал, масло кончалось. Лилиан первая нарушила молчание. — У тебя есть цианид? — Да. — Дай мне одну. Фогель приподнялся на локте, заглянул в глаза. — Ты не захочешь. — Твоя правда. — Женщина улыбнулась. — Я хочу видеть, как ты умрёшь. Первым. Чтобы не оставлять меня одну, даже на минуту. Мужчина кивнул. Взял её руку, прижал к груди. Сердце билось ровно. — На рассвете. — На рассвете. — согласилась Лилиан. За окном, прорывая тишину, завыла сирена воздушной тревоги, но им уже было всё равно. Они лежали, переплетясь телами, не разнимая объятий, и слушали, как умирает Третий Рейх. Лилиан — законная фрау Фогель, которую старшие офицеры СС, встречая в коридорах комендатуры, провожали взглядом без тени похоти, ибо привыкли видеть в ней не тело, а статус. Но сейчас тут, в подвале, не было ни статусов, ни званий. Был один мужчина и одна женщина. И был запах лаванды в волосах, привезённый из другого мира, где не было войны. В углу комнаты на стуле висел мундир, на столе лежал орден с дубовыми листьями, а в чёрных петлицах тускло блестели четыре серебряных ромба. Завтра этот наряд «Рыцаря Смерти» станет его погребальным саваном, а сейчас это просто красивая тряпка. Они уснули за час до рассвета, и больше не проснулись. Где-то на востоке, за Шпрее, вставало солнце, такое же красное, как флаг, который через несколько часов поднимут над рейхстагом. А в подвале аптекарского магазина на Курфюрстендамм было темно и затхло, как в могиле. Ровно в пять утра в дверь постучали, назойливо, громко, прикладом ружья. Но это были уже чужие люди. Те, которые пришли убивать и насиловать. *** На Западе грохочет канонада, Хоронит Вермахт воинов своих, А им, двоим, нужна одна услада, И ночь любви – одна лишь на двоих. Тевтонец он, германский грозный рыцарь, По-волчьи верен и к врагам жесток, Она – его французская волчица, И он её увозит на Восток. Напрасно Богу молятся невежды, Повсюду грохот боевых машин, Пылает Дрезден, сожжены надежды, И путь один – теперь лишь на Берлин. И вот финал – разрушена столица, И снова ночь – последняя теперь, Железный крест и ромбы на петлицах, И Смерть стучится в запертую дверь. Кому теперь нужны награды эти? И Рейха стяги – жалкое тряпьё... Его убьют сегодня на рассвете, Но прежде изнасилуют её. Никто не сложит песен этой паре, Никто не вспомнит даже их имён. Лишь пляски черни во хмельном угаре И цвет кровавый вражеских знамён.