Te exsecror

О Фортуна, всеобъемлющая богиня!

О Плутон, презренный бог!

О Фурии, жестокие богини!

Покарайте вы Арию из рода Юлиев. Арию, племянницу Фанета Юлия Цезаря, столь ненавистного, пусть и когда-то горячо любимого.

Да будет проклята она и весь ее род, я заклинаю и молю, о боги всевидящие.

Да падет она в мрачное царство Плутона.

***

Я помнила всех. Я помнила каждого. Я видела вас, когда вы срывали с меня одежды. Это были не те дорогие шелка, расшитые нитями златыми, которых мой гардероб полон. Это было платье, которое ты мне подарил всего пару месяцев назад, но которое выкинуть я не смогла. Это была моя последняя слабость, о Прозерпина, жена бессмертного Плутона. Я видела ваши искаженные гневом презренным лица: уродливые, искривленные. Что же вам сделала я? Что же вам, боги жестокие, непреклонные, сделал род Юниев? Что же вам сделала я? Я знаю то, чего не знали иные. Я знала, что это была ты, о лицемерная матрона. Но ты себя не выдала, когда смотрела на меня, когда звала с собой на триумф. Глупый военный триумф. Ты обрезала мне ту нить жизни, что пала на землю вместе с прядями белых волос. Но не исказилось лицо мое, как, может, жаждала ты. Дрожь не покинула меня до сих пор. Она останется в моем теле, поселится там, как селятся черви в яблоках гнилостных. Неужто я — гнилостна? Ныне да. И стеснятся этого я не намеренна. Пускай и узрят это другие. Пускай и стану я презренна. Имя мне — Оробаси Старшая из рода Юниев. Я кровная мать Койтар Юнии Брут. Я римская матрона. Я — Рим.

Я.

Я была Рим. Я и есть Рим. И не остановят меня те, кто встанут на моем пути. Я добьюсь своего, как и добивалась всегда.

Да услышат мои слова Фурии. Внемлите мне, богини ужасающие! Ныне я сама стану Фурией. Ныне я сама нанесу удар, который нанесли вы мне.

Слышала ли ты, Ария из рода Юлиев? Слышал ли ты, Фанет из рода Юлиев? Слышали ли вы, бедные ягнята, чье заклание близится? Надеялись ли вы на смерть спокойную? О, какова же моя надежда, что да! Ибо разочарование ваше — то, чего возжелало мое сердце некогда трепетное, теперь же увядшее, как те розы, что лепестки осыпают перед приходом зимы хладноносной. Ваша кровь прольется, как у быков жертвенных. И как быки жертвенные вы будете забиты. А я буду смотреть. И да не дрогнут мои губы, когда последним, что вы услышите, будет моя речь. И даже если я паду следом, я буду отмщена. Я буду радоваться, как радуются милые девы при встрече с желанным. И ты был некогда желанен мне, о Цезарь всеми великий. И я была желанна тебе. Мы проводили долгие ночи, когда я любила тебя, а ты любил меня. Мы были близки, как бывают близки те, кто бок о бок растут с самого детства. Увы, мы не таковы, но мы были и лучше. Лучше. Ах, почему же оказалось все так? Вспомни же, как были мы счастливы вдвоем. Как ты приходил ко мне: изнуренный долгими битвами, городским шумом и вечной потребностью в исполнении того, чего ждали от тебя — и как встречала я тебя! Как постель моя принимала нас, как твои руки обнимали меня, как мы смеялись. Как я смотрела на тебя: так жены смотрят на мужей, по которым их душа тосковала. И ты смотрел на меня точно так же! И касался так! Впрочем, какова разница, если глаза мои больше тебя не узрят. Или узрят, но уже не таким, каким ты был. А был ты могуч. И был ты силен. Но стал ты немощен и глуп. И видят боги, сколько же я рада. И видят боги, сколько я торжествую! Ты одолел Нибелунга Помпея Великого. И титул его по праву твой. Ты велик, Цезарь. Твое имя произносится везде. Твое имя гремит на улицах. Народ тебя любит. Или ты хочешь себе этого доказать? Ты не можешь видеть, как смотрит на тебя толпа с ложа сенатского. Ты не можешь слышать, что слетает с губ оных. А я могу. Ибо есть они и глаза, и очи мои. Ибо дочь моя, милая мне Койтар Юния Брут, и есть потомок изгнанника последнего царя. И имя свое она оправдает. И есть она моя дочь. С моим молоком к ней перешло мое имя. С моим именем — мой род. Так пусть этот род, что многие и крайне долгие годы сохранял всю ненависть к самодержцам той власти, что бывает дарована лишь богам, не растеряет его. Пусть взнесет она свой кинжал, что в руку твою вложит милая подруга. И пусть рухнет тот, кто диктатором пожизненным назначен.

Ибо не дано ему жить.

Ибо не дан ему покой.

А заберу это все я.

О, мои старые добрые товарищи, чьи глаза пожирали меня, чьи уста шептали молитвы, полные проклятий! Не внемлют им боги — внемлю им я! И явятся вам не боги — явлюсь я! И исторгнутся ваши души из тел бренных. Но не моими руками. Не глупа я. О, нет. Больше нет. Больше не допущу я ошибок, кои допустила, окрыленная Амуром. Ныне да направит меня чужеземный Антерос. Да стану я жрицей его, что послушает бога своего везде. Да развяжет он мне руки и да стянет с глаз те ленты, которые Амур подвязал. Растопчу я эти шелка богатые. Шелка белоснежные, как крылья голубок-вестниц любовных. Я заклинаю. О Юпитер, внемли же мне! Пусть разверзнится земля под ними, как разверзлась она под юной девой-Прозерпиной и мрачным мужем-Плутоном, в царство темное их пропуская! Как же жаждет душа моя отмщения. И ты отмстишь за меня, приемная дщерь Цезарева. И да не спасут его не наследники светловласые, не товарищи близкие. И да падет он, мною презренный.

Я заклинаю.

И когда клинок коснется его, я буду сидеть здесь. Я буду средь вас, о предки мои. Буду видеть я те впадины темные, что глазами вашими служат. Буду я сидеть в полумраке, отмщенная, пусть и пустая внутри. Гниль всегда разрушается стремительнее. А во мне не осталось ничего, кроме нее. но не страшусь я этого. И не возникает во мне отвращения тугого. Ибо не моя то вина. Ибо все из-за вас и тех десятков глаз, что смотрели молча. Что не спасли меня. Что не вняли мне, когда я лежала там, избитая и почти нагая. Будь бы все так, если бы не оставил ты меня? Будь же ныне ты мертвым, презренный царь, что таковым себя не кличет.

***

О, Инвидия сильная! Достань ты Арию из рода гнилостного.

О, Маны родные! Защитите же вы дщерей своих.

О, Оркус могучий! Не покарай ты меня, а покарай их.

Я заклинаю.