Олечка

Светильник, ещё слегка тёплый от недлительного использования, стоял на маленькой деревянной столешнице. Кое-где выцветшая скатерть, на которой когда-то были то ли овощи, то ли ягоды, теперь представляла собой почти полностью белое полотно, напоминавшее свадебную фату. Я сидел на табуретке, скрестив руки, и ждал. Все ногти уже были ободраны и обкусаны, в некоторых местах из-под кожи сочилась кровь. Губы казались совершенно гладкими, стёртыми от постоянного натирания их зубами. Серый пейзаж за окном: густо высаженные кем-то деревья, голые, и лишь большая снежная шубка укрывала ветки, гнувшиеся под гнётом сурового декабрьского ветра, — давил на глаза, и так красные от того, что я постоянно тёр их ладонями. В доме было холодно, очень холодно: казалось, что вот-вот под носом вырастет хрупкая сосулька, а на губах появится едва заметный иней. Меня всего трясло, ногой я вцепился в край скрипучей половицы. Серая рубашка намокла от обильного пота, что ручьём скатывался с меня. Я ждал, я надеялся на предновогоднее чудо, на Деда Мороза, я надеялся на праздник. В комнату вошли четыре незнакомых мужчины. Их огромные заячьи тулупы, меховые валенки и суровый, не выражающий абсолютно ничего взгляд заставили меня вжаться в табурет сильнее и взяться рукой за край столешницы. Они несли над собой маленький прямоугольник. Деревянный, покрытый чем-то до блеска гроб был уложен на два других табурета. Один из взрослых потрогал плечо — ему стало будто тяжело от такой нагрузки, что, конечно, было неправдой. Они начали между собой перешёптываться, но я смог разобрать только: — Тяжёлый гроб, — сказал один из них гораздо громче, чем хотел. Все посмотрели на меня, и я тут же отвернулся к стене, притворившись, что ничего не слышал. — А чего? Он же ничего не весит почти, — с ноткой скептицизма спросил второй. — Потому что маленький, — буркнул первый и вышел из комнаты. За ним последовали и остальные, и когда хлопнула входная дверь, вогнав в дом остатки вечерней пурги, на кухне снова воцарилась звенящая тишина. Я встал. Очень медленно, словно боясь кого-то спугнуть. Каждое действие давалось с трудом, ком в горле не давал нормально дышать, но и проглотить я его не мог. Я сделал несколько шагов в сторону стеклянного кувшина, из которого налил кружку воды. И не выпил её, а плеснул холодной жидкостью себе в лицо. Вода потекла по подбородку, оставляя тёмные пятна на рубашке. Затем я обернулся. Гробик стоял, никуда не уходя и не двигаясь. Я встал рядом. Мне понадобилось больше пяти минут, чтобы собраться с мыслями и заглянуть в него. Глаза распухли до невероятных размеров, пятна на рубашке были теперь не столько от воды, сколько от капель, катящихся вниз и напевающих какую-то мелодичную песню. Я взглянул в гроб. В нём лежало маленькое тельце, накрытое беленькой тканью. Я заставил себя отдернуть её от лица — тонкие, как струна, пальцы потянулись к ткани и аккуратно стянули. Лицо. Бледное, круглое личико в свете старенькой лампочки казалось ещё белее. Белые, как пепел, волосы закрывали глаза. Я отвёл пряди за уши и теперь глядел в её закрытые глаза. Оля. Её умиротворённое выражение спокойствия и нежности кольнуло в грудь. Я почувствовал, как сердце заколотилось в бешеном темпе, после резко остановилось, и лишь тиканье настенных часов в соседней комнате говорило о том, что я ещё в реальности, а затем всё пришло в норму. Маленькое, невинное дитя, сознание которой не было ничем и никем опорочено, теперь лежало на бархатной подстилке. Её пальцы, будто бы всё ещё сжимающие простынь, её грудь, которая больше не вздымалась, и закрытые навеки очи — всё это напоминало мне о ней, о беззаботной, игривой и весёлой девочке, что радовалась жизни, безостановочно поедая конфеты и сгущёнку. Но это не она. У неё тоже лицо, та же улыбка, тот же рост и вес. Но это не Оля. Не моя живая Олечка. Она где-то рядом, ходит, что-то рассказывает мне с восторгом и энтузиазмом, в шутку грозит пальчиком. Это — не моя Олечка. Я встал на колени. — Оля, Олечка, проснись. Ты слышишь? Это я, Антон! Проснись, пожалуйста, я... я буду делать всё, что ты хочешь, я буду с тобой любые мультики смотреть. Только поднимись, умоляю. Ну пожалуйста... Это н-не может быть правдой. — В конце голос сорвался. Я действительно старался не плакать, я обещал ей. Я обещал себе, что буду сильным и никогда не заплачу при сестре, не пророню ни слезинки. Но я соврал. Слёзы градом летели вниз, на мою одежду, на Олино лицо, на белёсую ткань — всё насквозь пропиталось солёной обидой и страхом. Она не встала. Не посмеялась, и ничего не произошло. Никакого чуда, подарка и праздника. — Пожалуйста... — я поднял потускневший взгляд наверх. — Мне не нужны подарки. Мне не нужно ничего: ни ёлок, ни катка, ни прогулок. Возьмите всё... Прошу, верните. Верните мне её... Пожалуйста. — Последнее слово я произнёс так тихо, что даже сам его не услышал. Ответом мне служила лишь тишина. Теперь она была не звенящей, а густой, тянущейся, как горящая резина. Я поднялся. До прихода родителей оставалось совсем немного. Я наклонился над Олей в последний раз. В голове на секунду промелькнули кадры: её звонкий смех, звучавший в нашем доме почти каждый день, её комментарии к мультикам, рассказы о прошедшем дне — всё пролетело в миг. Я дотронулся своими пересохшими губами до её холодного лба. Будто получив ожог, я резко отстранился и сел на пол, облокотившись на плиту. Оля была моим ангелочком. Её больше нет. Она умерла. И я умер вместе с ней.