Сокровища Смольного

I.

Сколько весит папа в гробу? Мысль, конечно, постыдная. И уж точно не достойная порядочной барышни. Однако после нескольких дней умопомрачительного одиночества и почти полного молчания в голову лезло всякое. Наверное, как мамин дорожный сундук. Значит, нужно как минимум трое крепостных, чтобы его поднять. Папы не было дома семь лет. Аня знала, что папа служит где-то далеко на Кавказе. Совершает подвиги и бьёт басурман. А ещё Аня знала, что имение живёт не за счёт крестьян, а за счёт его жалованья. Так всегда говорила матушка. А теперь вот гроб. Все эти люди, которые сейчас наполняли церковь, вели себя так, будто были папе закадычными друзьями. И, конечно, видели его буквально позавчера. Все. Вот прям каждый из этой огромной толпы. Тут были крестьяне из соседних деревень, бородатый купец, дворяне в приличных костюмах, четверо батюшек. Отставные солдаты в поношенной рваной форме. В такой явно не ходят на войну. У одного не было ноги. По идее, герои войны должны восхищать. А этот — пугал. — Это кто? — тихо спросила Аня у матери. Мать не сразу поняла, о ком речь. — Где? — Вон тот, — Аня аккуратно кивнула. Мать посмотрела и быстро отвела взгляд. — Сослуживец твоего отца. — Он страшный. — Аня. — Ну правда же. — Не говори так. Он герой и ветеран. И ногу потерял на поле боя! Будто нельзя одновременно потерять ногу в бою и быть страшным. Папа лежал в гробу в парадном мундире, а сверху положили что-то вроде покрывала с крестами. Аня хотела поправить отцу воротник, но знала, что нельзя. А страшный одноногий ветеран стоял в углу и наблюдал. За спиной Ани шептались две старушки. Они вроде как говорили ровно то, что видели, но в их словах всё равно не было ни капельки правды. — Молодой ещё вроде был... Да нет, вон он седой уже совсем. — Говорят, самоходная пушка взорвалась. Экспериментальная! Кажется, никаких самоходных пушек не существует. — А девочка-то как на него похожа... Совсем не похожа. Тёмно-русые волосы, карие глаза. Едва курносая. Все всегда говорили, что Аня больше похожа на маму. Священник вышел медленно. Он говорил слова, которые Аня слышала и раньше — на праздниках и службах, — но сейчас они звучали иначе: длиннее и как будто тяжелее. Некоторые слова она знала, а некоторые нет, но спрашивать не хотелось. Да и нельзя. Люди подходили к гробу по одному. Мужчины кланялись и крестились. Женщины вздыхали и говорили что-то шёпотом. Солдаты тоже подходили. И каждый что-то да говорил. — Ну вот и всё, Пётр Петрович, — тихо сказал один, — а ты всё говорил, что не от пули помрёшь, а от водки. — Тихон... — попытались его остановить. — Да что «Тихон»? — буркнул солдат. — Он бы сам посмеялся. От пули. Значит, и правда дело не в самоходной пушке. Солдату-то виднее. А страшный одноногий ветеран держался в стороне. Для вида подошёл. Перекрестился. И никому ничего не сказал. — Иди, Анечка, — матушка подтолкнула её вперёд. Аня подошла, посмотрела на отца и не знала, что делать дальше. Поцеловать? Где? Лоб? Руку? Она видела, как это делают другие, но всё равно боялась сделать не так. Старушки у Ани за спиной продолжали шептаться. — Дочку подвели. Вообще-то подтолкнули только. А так — сама подошла. — Маленькая ещё. Ну это спорно: уже одиннадцать. — Барышня-то сирота теперь... Сирота — это когда ни мамы, ни папы. А мама — здесь и, слава богу, жива. Аня так и не решила, как попрощаться с отцом. Она быстро наклонилась и коснулась губами края покрывала. Покрывало было скользкое. И пахло чем-то церковным. Священник теперь читал по бумажке: — Раб Божий Пётр Петрович Селиванов... Потом прозвучало слово «новопреставленный», и ей это не понравилось. Куда преставленный? К кому? Так бы и сказали, что мёртвый. Грустно не было. Наверное, если бы она знала отца лучше и видела чаще — было бы. Но не было. И от этого становилось немножко страшно. Словно с ней что-то не так. Когда служба закончилась, взрослые сразу заговорили громче. Кто-то обсуждал дорогу, кто-то морозы, кто-то службу на Кавказе. — Хороший был офицер. — Да-а... таких теперь мало. — А ведь мог в штаб перевестись. — Не захотел. А страшный одноногий ветеран никому ничего не говорил. А прямо за церковной оградой крестьянские дети прыгали с ветки дуба в сугроб. — Гляди! Гляди, как я могу! — А ну выше лезь! — Дурак, провалишься! Один прыгнул особенно неудачно и ушёл в снег почти целиком. Только голова торчала из сугроба. Мальчишки захохотали. Аня смотрела, как заколачивают крышку гроба её отца. И в этот момент ей больше всего на свете хотелось прыгнуть с дуба в сугроб.

II.

Поминки показались Ане очень странной традицией. Почти как именины: все пьют, едят и нахваливают одного человека. Только здесь говорили «был». И почему-то все знали про её отца больше, чем она сама. Людей на поминки осталось меньше, чем было в церкви. Но всё равно почти все — незнакомые. Аня знала только матушку, приехавшего из Петербурга дядю Андрея и его единственного слугу Василия Дмитриевича. Ну и парочку соседей, конечно же. — ...а вы прям думаете, ребёнку тут интересно? — вдруг услышала Аня слова дяди Андрея. И все почему-то посмотрели на неё. А потом на матушку. Матушка едва заметно кивнула. Слава богу. Аня правда чувствовала себя тут лишней. Гораздо интереснее сидеть в кабинете и читать какую-нибудь книгу. Гулливер ведь уже добрался до летающего острова, жители которого умели строить удивительные машины. И было безумно интересно, как там устроена жизнь. Аня зашла в комнату отца. Когда-то это был кабинет: отец отвечал тут на письма, разбирал бумаги. Потом комнату просто использовали для хранения книг и документов. Иногда здесь работали маменька или приказчик. — Ой! Возле отцовского стола сидел солдат. Тот самый — одноногий, с густой бородой. — Здравствуйте, барышня, — сказал он и попытался встать. Ане показалось странным, что он сидит тут. И что встаёт так тяжело — ведь ещё несколько часов назад она заметила, как быстро он ходит на своей... Палке? Подставке? Ножке от табурета? Как это правильно называется? Намного быстрее, чем ожидается от человека без ноги. — Извините, что сижу в кабинете вашего отца, — сказал солдат. — Просто тут тихо. А мне после контузии тяжело, когда шумно. Он говорил спокойно. Даже слишком спокойно. Не как крестьяне в деревне. И не как городские господа. По-другому. Солдат медленно пошёл к двери. Уже возле выхода он вдруг остановился. Обернулся. Посмотрел на часы над столом. Старые часы с потемневшим циферблатом давно не ходили — Аня это точно знала. Солдат подошёл ближе и поднял руку. Сначала Ане показалось, что он хочет посмотреть время. Но он не смотрел. Он слушал. Потом осторожно нажал куда-то сбоку корпуса. Раздался тихий щелчок. Солдат замер на секунду, будто проверяя что-то, потом кивнул самому себе. — Тут бывает заедает, — негромко сказал он. — Если долго не открывать. И вышел. Дверь закрылась. Несколько секунд ничего не происходило. Тик-так, тик-так, тик-так. Аня подняла голову. Часы, которые молчали уже несколько лет, вдруг пошли. И правда, починил. Она медленно села за стол. Ровно так, как когда-то сидел здесь отец. И в этот момент с полки упала книга. Аня вздрогнула, подняла её и машинально поставила обратно. Книга вошла слишком легко. Странно. Раньше свободного места на полках не было. Может, это страшный одноногий ветеран что-то забрал? Нет. Глупости. Зачем ему воровать книги? Наверное, маменька или приказчик унесли какие-то бумаги. В конце концов, солдат только выглядит пугающе. А на самом деле он ногу на войне потерял. И тоже, как папа, герой войны. И может быть, даже совсем не страшный.

III.

После похорон стало правда тяжелее. Маменька всё время говорила про деньги. Не прямо при Ане, конечно. Но взрослые всегда думают, что дети ничего не слышат. Говорили, что оброк не приносит никаких доходов. И что в этом году траты надо будет сократить. А в следующем обязательно придумать, что делать с имением. Либо изыскать где-то средства, либо продать. — На первое время хватит, — сказал дядя Андрей. — А потом? — тихо спросила мама. Дядя Андрей ничего не ответил. Аня, конечно же, не хотела, чтобы имение продавали. Но её, конечно же, никто не спрашивал. Потом дядя уехал. Сказал, что сначала в Петербург, потом зачем-то в Тверскую губернию, потом снова в Петербург. Перед отъездом наклонился к Ане и сказал: — Вернусь с новостями. Но новости приходили и без него. И только плохие. Сначала уволили гувернантку. Без скандала. Даже почти ласково. Она собрала вещи, поцеловала Аню в макушку и сказала: — Анна Петровна, вы уже большая. Вы со всем справитесь. Аня не очень поняла, с чем именно должна справляться большая Анна Петровна, но всё равно кивнула. Потом стали отменять занятия. Сначала закончился французский. — Потому что не с кем заниматься, — объяснила мама. Потом арифметика. — Ты и так всё знаешь. Чтение оставили исключительно то, которое для души, а не то, которое положено. Но и книг новых дома не появлялось. Именины прошли тише обычного. У Ани и раньше не было много гостей на праздники. Очень трудно, знаете ли, завести друзей, когда ты единственная маленькая дворянка на всю округу. Не с крестьянскими же мальчишками дружить. Они, во-первых, опасные, а во-вторых, нельзя. — Ничего, — сказала матушка, — камерные мероприятия — самые тёплые. Ане подарили не игрушку или книгу, а новые туфли. Хорошие, настоящие, городские, с блестящими носами и металлическими пуговицами по бокам. Но всё равно — новые туфли надо покупать, когда старые прохудились. А на именины дарить что-то по-настоящему интересное. Дядя Андрей вернулся только в конце июля. И привёз из своего Петербурга две новости. Во-первых, он договорился с друзьями, которые разбираются в экономике, помочь с имением. А во-вторых, Аню определили куда-то для девочек. — Это для сирот? — спросила она. — Нет, ты что! Взрослые рассказали, что это не для сирот, а наоборот — для представительниц самых благородных родов империи. И что дяде Андрею пришлось потрудиться, чтобы Аню, как дочь покойного героя войны, устроить туда за казённый счёт. А называлось это учреждение Императорский Смольный институт благородных девиц. А это значило, что и Ане, и матушке надо ехать в Санкт-Петербург.

IV.

Дорога заняла почти неделю. За окнами экипажей мелькали одни и те же пейзажи. Берёзки, деревня, кладбище. Василий Дмитриевич периодически что-то кричал деревенским мужикам. — Далеко ли до Пскова? — Да вёрст тридцать! — ответили мужики. И опять: берёзки, деревня, кладбище. Аня ждала Петербург, будто Рождества. — А это уже Петербург? — Нет, это Псков. Постоялые дворы тоже походили друг на друга. Те же лавки. Те же кружки. Те же разговоры. — Ну как дорога? — Да слава Богу. — А у вас? — Да слава Богу. И почему-то люди беседовали, как старые знакомые. Хотя люди явно видели друг друга первый раз в жизни. — А это уже Петербург? — Нет, это Новгород. Берёзки, деревни, кладбища. А потом начала меняться дорога. Она стала шире. Ровнее. Экипажей стало слишком много, и никто никому не уступал. Потом появился шум. Не отдельные звуки, а постоянный гул, будто где-то рядом работала огромная машина. А потом — запах. Сначала Аня подумала, что где-то в кустах за дорогой сдохла кошка. Запах становился сильнее. Сырость. Дым. Навоз. Гнилая вода. Уголь. Рыба. И ещё что-то непонятное, тяжёлое и городское. Аннушка поморщилась. — Чем тут пахнет? Василий Дмитриевич хмыкнул. — Столицей. Аня уже не спрашивала, Петербург это или нет. Она и так поняла. Дядя Андрей глубоко вдохнул, даже не поморщившись. Так, наверное, вдыхают запах дома, когда оказываются в нём после долгой дороги. Наверное, надо быть очень странным человеком, чтобы дышать в этом городе полной грудью. Приспособившимся, что ли. — Вот теперь Петербург.

***

Экипажи грохотали со всех сторон. Наверное, если встать посреди дороги — тебя затопчут, переедут и не заметят. — Сколько же тут всего… — тихо сказала Аня. Они проехали один мост. Потом второй. Потом ещё. Некоторые были каменные. Некоторые — железные, с тяжёлыми клёпаными фермами и сигнальными фонарями на башнях. Внизу была тёмная вода. Не деревенская речка, а какая-то серьёзная, тяжёлая. Государственная. У одного из мостов как раз звонил предупреждающий колокол. Снизу, из-под пролётов, с шипением вырывался пар. Несколько рабочих в промасленных куртках крутили огромные колёса механизма. — А зачем? — не поняла Аня. — Разводить будут, — сказал дядя Андрей. — Ночью баржи пойдут. Аня вытянула шею. Она, конечно, слышала о разводных мостах. Но не могла представить, что конкретно вот этот мост — большой и тяжёлый, — по которому только что ехали экипажи, вдруг оживёт и разделится на две части. Так не бывает. После набережной свернули. По обе стороны теперь тянулись дома. Высокие. Ровные. С одинаковыми окнами. Дома тут стояли впритык, и по центру каждого чернела арка, ведущая во двор. Где-то вверх уходили лестницы. Где-то под крышами тянулись железные трубы. — Тут можно заблудиться, — сказала Аня. — Можно, — согласилась мама. — Поэтому в городе ты не будешь гулять одна. В деревне можно было гулять где угодно. Но там было… пусто, что ли. А тут было сразу много всего. Извозчики кричали друг на друга. Где-то звонил колокол. Где-то стучали молотки. Где-то за кирпичной стеной тяжело работала паровая машина — размеренно, как огромное железное сердце. Иногда над улицей вдруг раздавался короткий свист, и из медных труб вырывался пар. Аня почувствовала себя чужой. В деревне пахло навозом, сеном или печкой. А здесь всё смешалось сразу: дым, сырые каналы, уголь, лошади, гнилая вода и ещё что-то металлическое. Будто сам воздух тёрли напильником. — Фу, — не выдержала она. Василий Дмитриевич усмехнулся: — Это ещё ветер хороший. Аня никогда в жизни не видела столько людей одновременно. Даже на ярмарке. А тут все бегут, всё работает, шумит, едет.

V.

— Ну-ка, Митрич, надевай свой самый парадный сюртук! Василий Дмитриевич был очень странным крепостным. У него было несколько комплектов одежды на все случаи жизни. Свободное время он коротал за книгами. И Аня была уверена, что однажды даже видела, как он ест по-дворянски: ножом и вилкой. Матушка и дядя Андрей занимались своими взрослыми делами: ходили по салонам и разговаривали со знающими людьми о том, как спасти имение. А Ане в гувернёры определили Василия Дмитрича и отправили гулять. Зато можно было ходить по городу и спокойно всё разглядывать. Булыжники под ногами лежали ровно, плотно, почти без грязи. И по начищенной до блеска мостовой летали экипажи. Лошади фыркали. Кучера орали друг на друга так, будто ругаться — часть городской работы. Никто не стоял просто так. Даже разговаривали здесь на ходу. Из открытых лавок тянуло хлебом, кожей, дымом и чем-то сладким. Где-то звякнуло стекло. Потом резко заскрипел металл. Аня вздрогнула и обернулась. Вдоль стены медленно поднимался металлический поднос с ящиками. Сам по себе. Конструкция скрипела, кряхтела и дёргалась, но работала. Наверху открылась дверь балкона. Женщина забрала груз и крикнула вниз: — Спасибо! — Приятного аппетита! — донеслось с улицы. Аня несколько секунд молча смотрела на механизм. — Что это? Митрич тоже посмотрел вверх. — Какой-то механизм. Внутри шестерёнки, цепи… ещё что-нибудь такое. Вот и ездит. Сказал он это так, будто механизмы сами собой вырастают в Петербурге из мостовой. Потом махнул рукой: — Но это булочная. А нам нужна кондитерская. Андрей Петрович приказал угостить тебя десертом, которого в Псковской губернии не бывает. В кондитерской было прохладно, как в погребе. За стеклом стояли блестящие формы, металлические крышки и какие-то странные ящики. Всё выглядело очень аккуратно и немного подозрительно. Митрич подошёл к прилавку и уверенно произнёс: — Мороженое для барышни. Продавец кивнул и исчез за дверцей. Оттуда сразу потянуло холодом. Настоящим. Будто зимой открыли окно. — Мороженое… что? — тихо спросила Аня. Митрич задумался. Очень серьёзно. Как будто у него самого в голове были шестерёнки, цепи и ещё что-нибудь такое. — Не знаю, — признался он наконец. — Но барин велел угостить. — Оно холодное? — А какое ж ещё, — удивился Митрич. — По названию если судить. Продавец вернулся и поставил перед ними маленькую чашку. Внутри лежало что-то белое, гладкое и блестящее. Аня посмотрела с подозрением. — Это точно едят? — Абсолютно точно, — сказал Митрич, — своими глазами видел. Ложка оказалась холодной ещё до мороженого. Аня осторожно попробовала. И сразу вздрогнула. Холод ударил в зубы, язык будто на секунду перестал понимать, что происходит. А потом появился вкус. Очень… чистый. Как будто ешь снег, который почему-то ещё и сладкий. И жирный. — Ну? — спросил Митрич. Аня подумала. — Интересно. — В Петербурге много чего интересного, — философски заметил Митрич. С мороженым они вышли обратно на улицу. Там оно сразу стало мягче, и Аня начала есть уже смелее. Так, с чашкой в руках, они дошли до Летнего сада. За оградой стало тише. Шум города будто отодвинули подальше. Аллеи тянулись ровно, деревья стояли аккуратно, а гравий под ногами хрустел спокойно и размеренно. — Тут можно идти медленно, — сказал Митрич. — Город не обидится. Аня кивнула и съела ещё ложку мороженого.

VI.

В парк вошли девочки. Много. Сначала Аня заметила платья. Синие. Глубокого тёмного цвета, как море в шторм. Аня видела такое на картинах. Эти девочки шли первыми, и сразу было видно, как трудно им идти спокойно. Одна чуть подпрыгивала на ходу, другая всё время оборачивалась к подружкам, кто-то едва сдерживал смех. Они старались держаться парами, но постоянно сбивались. — Как воробьи, — тихо сказала Аня. — Ага, — согласился Митрич. — Дорогие императорские воробьи. Это смолянки, барышня. Ровно то, что ожидает и вас. Следом шли девочки в сером. Постарше. Эти уже двигались ровнее, хотя тоже не совсем идеально. Одна быстро шепнула что-то соседке, прикрыв рот ладонью. Молодая воспитательница рядом сделала вид, что не заметила, но уголки губ у неё дрогнули. Девочки тут же выпрямились. Будто вспомнили, что они воспитанные. А потом появились белые платья. И Аня невольно замолчала. Они были совсем другими. Спокойными. Светлыми. Шли медленно, будто вокруг них время текло по какому-то своему графику. Осторожнее, чем другие. Солнце скользило по ткани, и на секунду казалось, что платья сами светятся. Почти как в сказке. — Какие красивые… — очень тихо сказала Аня. В этот момент раздался резкий голос: — Госпожа Данилевич, не задерживайтесь в воротах! Голос был сухой, чёткий и какой-то слишком правильный. Будто каждое слово сначала измерили линейкой. Аня сразу посмотрела туда. Перед строем стояла женщина. Высокая. Очень прямая. На ней было тёмное платье, совсем не похожее на остальные. Строгое. Узкое. Без единой лишней складки. Лицо бледное. Глаза внимательные и холодные. И длинный немецкий нос, из-за которого она казалась похожей на сердитую птицу. Девушка в сером платье, к которой обратилась сердитая птица, вздрогнула, шагнула назад и быстро сделала книксен. — Простите, госпожа Фогт! — сказала она торопливо. Немка-воспитательница сурово оглядела строй. Женщина медленно прошла взглядом по строю. — Госпожа Оболенская, у вас на рукаве пыль. Высокая девушка в белом тут же опустила глаза на рукав и быстро стряхнула невидимую пылинку. — Смолянка должна выглядеть аккуратно до такой степени, — сухо сказала женщина, — чтобы выделяться этим в любом обществе, какое только можно вообразить. Она сделала ещё шаг. — Госпожа Румянцева, лента перекручена. — Простите, госпожа Фогт. Теперь Аня заметила, что девочки действительно всё время следят за платьями. Кто-то украдкой поправлял складки, кто-то проверял манжеты, кто-то стряхивал с юбки несуществующую грязь. Даже белые платья каким-то образом оставались белыми. Это казалось невозможным. — И ещё раз напоминаю, — продолжила госпожа Фогт, — скамейки в Летнем саду существуют не для того, чтобы на них карабкаться ногами. Вы не гимназисты! Строгая воспитательница, которую называли госпожой Фогт, едва заметно кашлянула в кулак, и девочки вытянулись. — Фрайцайт, то есть время для прогулки в Летнем саду, должно начаться ровно в полдень. Но я думаю, если мы начнём раньше на несколько минут, ничего страшного не произойдёт. Особенно если госпожа Данилевич не будет пытаться доказать обратное. Пара старших девочек в белых платьях с недоверием посмотрели на ту, которая минуту назад замешкалась в воротах. Госпожа Фогт развернулась и сделала несколько шагов вперёд: она словно показала, что начался фрайцайт. Аня тоже сделала несколько шагов, оказавшись возле начальницы смолянок… БАХ! Вдруг раздался грохот. Такой, который слышишь не ушами, а всем телом. Ане показалось, что кто-то толкнул её в грудь изнутри. Воздух ударил в рёбра. Сердце дёрнулось и на мгновение сбилось, будто пропустило шаг. Только потом она услышала звук. Он был огромный и короткий одновременно — не громкий, а тяжёлый. Такой, от которого не закрывают уши, потому что не успевают. Звук прошёл сквозь неё целиком, от макушки до пяток. В животе стало пусто и холодно. Колени на секунду ослабли, как будто она резко встала после долгого сидения. Пальцы сами сжались вокруг чашки — она выскользнула из рук. В ушах зазвенело тонко и неприятно, будто кто-то натянул внутри тонкую проволоку. Через секунду Аня пришла в себя и увидела, что весь строй смолянок глядит на неё. Вернее, на неё и на строгую воспитательницу, с ног до головы теперь измазанную Аниным мороженым. Смолянки. Смотрели. С ужасом. — Я нечаянно… — сказала Аня. Госпожа Фогт посмотрела на неё не сразу. Сначала — на испачканное платье. Потом — на мороженое на камнях. Потом — на руки Ани. — Nichts ist zufällig, — сказала она тихо по-немецки. — Ничто не бывает случайно. Слова были чужие и холодные. Как у армейского командира. Аня не видела, но даже Митрича поведение воспитательницы заставило выпрямиться, как в строю. — Нечаянно, — повторила Фогт уже по-русски. — Это когда человек не знает правил. Или знает, но считает, что они для других. Она слегка выпрямилась. — Как вас зовут? — Аня. — Анна, — сказала Фогт, будто поправив её, — слушайте внимательно, Анна. Она говорила спокойно. Даже вежливо. И от этого становилось хуже. — В публичных местах не едят на ходу. В воротах не задерживаются. Перед строем не останавливаются. Каждую фразу она отделяла паузой. Не для Ани — для девочек за спиной. — Вы нарушили все эти правила одновременно, — сказала Фогт. — И мы сразу увидели последствия. Смолянки стояли неподвижно. Ни одна не подняла глаз. Даже молодая воспитательница, стоявшая возле девочек в серых платьях. — Вы не моя воспитанница, — продолжила Фогт. — Следовательно, я не имею права вас наказывать… Аня вздрогнула. Фогт сделала короткую паузу. — …Зато имею право объяснить. Фогт снова посмотрела на Аню. — Анна, вы из Петербурга? — Нет, — Ане почему-то стало стыдно, что она не из Петербурга. Будто это было задание, с которым она не справилась: родиться в столице. — То, что вы не из Петербурга, объясняет вашу неловкость. Объясняет, но не оправдывает… Здесь в полдень стреляют из пушки. К этому можно привыкнуть. Впредь старайтесь… За спиной у Ани кашлянул Митрич. Воспитательница на миг взглянула на него и предусмотрительно сделала шаг назад. — Впредь старайтесь быть аккуратнее, — закончила госпожа Фогт, — хорошего Вам дня. — И Вам… — сказала Аня и тут же посмотрела на смолянок. Одна из них, перепуганная чуть меньше других, глядя Ане в глаза, слегка качнула головой и чуть присела. Аня поняла этот молчаливый совет и сделала книксен перед воспитательницей. — И всё? — шепнула одна из смолянок. Госпожа Фогт, удовлетворённая прощанием, развернулась к воспитанницам. Несмотря на испачканное платье, держалась она безумно уверенно. Словно так и должно быть. — Прошу считать сказанное общим правилом, — сказала она. — Дарья Ивановна, — обратилась она к молодой воспитательнице, — девочки остаются под вашим руководством, пока я не приведу себя в порядок. Будьте аккуратнее с… с прохожими. Госпожа Фогт развернулась и, подняв свой тонкий немецкий нос, быстро зашагала из сада. Одна из смолянок в синем посмотрела на Аню. На конопатом лице виднелась ухмылка. — Знаешь, тебе повезло, что ты не одна из нас, — сказала девочка. — Была бы ты настоящей смолянкой, так легко бы не отделалась. Аня не понимала, что ей делать. Дышать? Не дышать? Убегать? А куда? Хотелось перестать существовать. Исчезнуть — и всё. Не насовсем, но хотя бы на пару минут. И оказаться потом в деревне. — Не слушай её, — к Ане подошла одна из старших, высокая блондинка в сером платье. Она присела так, чтобы смотреть Ане в глаза, и тихо шепнула: — Пока фрау Фогт нет, открою тайну, — услышав про тайну, Аня нагнулась к старшей смолянке, — ты исполнила мечту половины института. Это правда стоило тарелки мороженого.

VII.

Митрич тронул Аню за плечо. — Пойдёмте, барышня. Тут дальше на воду выходят. Они пошли вдоль аллеи, подальше от смолянок и страшной немки. За спиной ещё слышались шаги, голоса и хруст гравия, но постепенно всё это смешалось с шумом сада. Когда вышли к набережной, стало просторнее. Аня сразу остановилась. Река была огромная. Не как речка возле их имения. Не как пруд, из которого крестьяне черпали воду. Не как что-то, через что можно быстро перебраться. По реке медленно двигались лодки и баржи. Где-то далеко стоял огромный фрегат с белоснежными парусами. На другом берегу поднимались стены и башни. — А что это был за грохот? — спросила Аня. — Правда пушка? Митрич кивнул. — Из крепости стреляют. Император Пётр ещё приказал. Он показал рукой. — Видите башню? Вот там рядом пушка. Каждый день ровно в полдень. Аня поёжилась. — А зачем? Митрич задумался. — Чтобы все знали, что время идёт, — сказал он наконец, — и что его не остановить. Это прозвучало слишком серьёзно для обычной пушки. — А ядро куда летит? В море? — Никуда. Ядра там нет. Аня нахмурилась. — Как это? — Холостой выстрел. Шуму много, вреда никакого. Он облокотился на перила. — Бахнет, дым пойдёт — и всё. А город узнаёт, что уже полдень. Аня посмотрела на Неву. И вдруг подумала, что в столице империи вообще всё работает по заранее написанным правилам. Даже пушка стреляет не для войны, а по часам. — Василий Дмитриевич… — тихо спросила она. — А меня теперь точно возьмут в Смольный? — Не переживайте, барышня. Здесь людей столько, что всех не упомнишь. Немка эта ваше лицо через день забудет. — Сколько людей? — Много, — уклончиво сказал Митрич. — Больше, чем в десяти Псковах. Аня попыталась представить четыре Пскова сразу и не смогла. Митрич вдруг оттолкнулся от перил. — Пойдёмте. — Куда? — На вокзал. Аня не сразу поняла слово. — Это где поезда? — Это где всё приезжает и всё уезжает, — пояснил Митрич. — В Петербурге, барышня, даже встречи и расставания происходят по расписанию. И Аня пошла смотреть, сколько в Петербурге людей.

VIII.

На следующий день Аню повели к портному. Мастерская пахла паром, мылом и чем-то ещё — будто здесь варили ткань. Вдоль стен стояли манекены на деревянных подставках: одни — в недошитых платьях, другие — голые, с булавками в боках. Казалось, они дремлют и только ждут приказа начать танцевать. Когда Аня вошла, маленький портной в жилете и золотых очках сразу поднял голову. — А, вот и барышня. Куда платье шьём? — В Смольный, — сказала маменька. — Второй разряд. Портной уважительно кивнул. — Сделаем. Будете там самой строгой, барышня. Смольный любит аккуратных. Маменька слегка подтолкнула Аню вперёд. Та встала на низкую деревянную подставку. — Не двигайтесь, — предупредил портной. — У меня рука быстрая, а булавка острая. Он вытащил из кармана мерную ленту и начал работать. Двигался портной так быстро, будто снимал мерки по сто раз в день. — Рост хороший… Плечи узкие, но это кроем поправим… Талия — вот тут… Ага… Он говорил почти шёпотом, но так, чтобы все слышали. Холодная лента коснулась шеи, потом плеча, потом спины. Хотелось вздохнуть, но нельзя — платье потом будет сидеть криво. — В Смольном всё строго, — продолжал портной. — Коричневый цвет — для самых маленьких. Синий — для средних. Серый — для старших. Белый — для выпускниц. Вам достанется синий. Но красивый синий. Он отошёл на шаг и прищурился. — Волосы — ровнее. Спину — прямее. Аня тут же выпрямилась ещё сильнее. — Вот. Уже лучше, — одобрил портной. — Смольный вас окончательно выпрямит. Вот уж что там умеют — так это держать спину. Настоящей фрейлиной выйдете. Но до этого ещё синее платье, потом серое, потом белое… Вы учитесь — я работаю. Так и живём. Аня не помнила, что значит «фрейлина». Кажется, так называют дам из императорской свиты. Портной снова подошёл, приложил ткань и быстро отметил что-то мелом. — Рукав — такой длины, чтобы кисти были свободны для письма и рукоделия. Юбка — до пола. Но не так, чтобы этот пол подметать. Для этого там специальные люди есть. Маменька слушала молча. Когда портной говорил об осанке, лицо у неё смягчалось. Когда о строгости и порядке — снова становилось тревожным. — В Смольный не берут просто так, барышня, — продолжал портной. — Если вас сразу определяют во второй разряд — значит, доверяют. И платье должно быть соответствующее. Он легонько коснулся ткани, будто проверяя, уважает ли она будущую хозяйку. — По уставу украшений на форме быть не должно. Но мы схитрим. Сделаем внутри маленькую вышивку. Только для вас. Чтобы вы помнили: платье ваше, даже если всё остальное станет общим. Портной подмигнул. Аня решила, что в ответ нужно улыбнуться. Он захлопнул блокнот. — Ну вот и всё! Через три дня приходите на примерку. А пока запомните: лучшая булочная возле учебных рядов в Апраксином дворе — «У Трёх Калачей». Аня и маменька переглянулись. — Все, кто у меня форму заказывает — и смолянкам, и гимназистам, — потом едут на Апрашку: кто за нотными тетрадями, кто за бумагой для чистописания. А у меня там брат пекарню держит. Лучшие бублики в Петербурге. Скажете, что от меня, — к любому заказу подарок получите. Аня спустилась с подставки. Перспектива ещё несколько часов ходить по торговым рядам ей совсем не нравилась. А вот бесплатный бублик — другое дело.

IX.

Митрич сидел на облучке городского экипажа дяди Андрея и читал толстую книгу, водя пальцем по строчкам. Увидев своих, сразу оживился. — Ну что, Софья Михайловна, куда теперь? — Апраксин двор, — сказала мама. Митрич захлопнул книгу и убрал её в огромный карман сюртука. — Интересная? — спросила Аня, забираясь в экипаж. — Очень, — серьёзно ответил Митрич. — Там чиновник на шинель копит. Мучается, мёрзнет и страдает. Стало быть, хорошая книга. Жизненная. Экипаж тронулся, и за окнами снова поплыли петербургские улицы. К третьему дню город уже не казался Ане совсем чужим. Шумные фабрики, хитрые механизмы, толпы людей — всё это перестало удивлять и начало… нравиться. Ане совсем не хотелось обратно в деревню. Здесь каждый человек будто был частью огромного механизма. У всех — своё дело, своё место, своё движение. И если для работы этой огромной машины нужно, чтобы она сидела в Смольном, училась и видела маму только по праздникам… Что ж. Митрич вдруг резко натянул вожжи. Экипаж остановился. — Что там? — сразу спросила мама. Митрич приподнялся на облучке и прищурился. — Фонарь рванул. Давненько их не меняли… Аня увидела мостовую, усыпанную стеклом. Возле столба валялась металлическая корона фонаря. Чёрная сажа расползлась по камням неровной звездой. Рядом на боку лежала карета. Лошади бились в оглоблях, фыркали и пытались вырваться. Несколько мужчин удерживали их, кто-то ругался, кто-то дёргал дверцу кареты. — Господи… — тихо сказала мама. У Ани похолодели руки. Только что город казался огромным механизмом. И вдруг одна маленькая поломка перевернула карету. — Да не бойтесь, — сказал Митрич, хотя сам держал вожжи жёстче обычного. — Вроде никто не пострадал. Просто перепугались. Но Аня не могла отвести взгляд. В деревне всё ломалось спокойно. Телега треснет, печь задымит, забор перекосится. Всегда находился кто-нибудь рукастый: крестьянин, кузнец, плотник. А здесь… Здесь всё жило на огне, давлении, рычагах и цепях. И одна ошибка могла устроить беду посреди улицы. Экипаж осторожно объехал толпу и поехал дальше. Карета осталась позади. А город — нет. Булочные работали. Люди спешили. Где-то вдали снова загремели колёса. Петербург даже не подумал остановиться. Это одновременно успокаивало и пугало. Как будто город был слишком большим, чтобы замечать отдельные несчастья. Экипаж вдруг сильно тряхнуло. Потом ещё раз. Дома и церкви за окном подпрыгнули. Аня вцепилась в сиденье. Но через секунду колёса снова покатились ровно. Никто даже не обратил внимания. — Добрались! — объявил наконец Митрич. И в этот момент заиграла музыка. Сразу. Будто где-то неподалёку одновременно начали играть десять флейт. Аня обернулась. Мама тоже. Даже Митрич спрыгнул с облучка посмотреть, что происходит. На этот раз — никаких фонарей и карет.

X.

Вывеска была такая: «Капитан Приборовъ: починка часовъ, шарманокъ, музыкальныхъ шкатулокъ и иныхъ механизмовъ». А возле входа в мастерскую стоял мужчина и играл на шарманке. Вернее, ногой он нажимал на педаль, а руками одновременно чинил какой-то механизм. Педаль ремнём соединялась с шарманкой, так что музыка играла сама собой, пока он работал. Аня даже остановилась. Это выглядело как фокус. Шарманщик был одет в яркий кафтан. На голове — слишком высокий цилиндр, почти цирковой. Из-под него выбивались длинные тёмные волосы с редкой сединой, собранные в хвост. Лицо у него было гладко выбритое и очень бледное. И почему-то в нескольких местах — в мелких царапинах. Отведя взгляд от механизма, шарманщик вдруг заметил Аню, маму и Митрича. И замер. Всего на полсекунды. Но Аня успела заметить. Будто он их узнал. Или испугался. Музыка резко оборвалась. Шарманщик несколько раз глубоко вдохнул, потом вдруг широко улыбнулся и заговорил так громко, будто выступал на сцене: — Уникальные механизмы! Музыкальная шкатулка поёт перед дождём! Шарманка меняет мелодии! Часы бьют тогда, когда вам удобно! Он говорил слишком весело. Слишком быстро. Будто пытался заделать весельем какие-то очень грустные дыры в душе. Аня посмотрела на маму. Мама — на Аню. Потом на Митрича. Потом — на бесконечные ряды Апраксина двора. — Барышне, думаю, всяко интереснее тут, чем по лавкам ходить, — осторожно сказал Митрич. Маменька едва заметно кивнула. — Ступайте. Так я хотя бы буду знать, где вы находитесь. Шарманщик снова улыбнулся. Но теперь Ане почему-то показалось, что смотрит он вовсе не на неё. Шарманщик улыбнулся и жестом пригласил их зайти. В мастерской было… странно. Не грязно. И не пыльно. Просто казалось, что вещи здесь не лежат, а ждут. На столах громоздились механизмы: медные шестерёнки, пружины, колёса с зубцами — большие и совсем крошечные, будто от игрушек. На полке мигало что-то похожее то ли на фонарь, то ли на клетку для светляков. В углу тикали сразу трое часов. И каждые — в своём ритме. От этого тиканья воздух будто слегка дрожал. Шарманщик всё ещё улыбался. Он подошёл к шкафу, достал круглый бронзовый прибор с двумя колокольчиками сверху и поставил на стол. На циферблате было четыре стрелки. — Будильная машина. Из Парижа. Бьёт не каждый час, а когда хозяин захочет. Он повернул ключ. Внутри что-то мягко зазвенело, словно механизм проснулся. — Через пятнадцать минут сработает. А пока… знаете, что это? Шарманщик достал несколько плотных полосок с ровными рядами дырочек. Не бумага. Не картон. Что-то похожее, но чуть более плотное. — Я знаю, — сказал Митрич. — Такие карточки на фабриках используют. Для станков. Шарманщик довольно кивнул. — Верно говорите. На ткацких машинах всё просто: где дырка — там нитка и проходит. Так станок понимает, какой узор делать. А здесь вместо узора — музыка. — Так не бывает, — сразу сказала Аня. Карточки совсем не походили ни на ноты, ни вообще на что-то музыкальное. Митрич тоже усмехнулся: — Ишь ты. Музыка в дырках. — Не верите? Тогда прошу! Шарманщик вставил карточку в механизм и подвинул ручку к Ане. Она осторожно начала крутить. Оказалось тяжело. Те, кто целыми днями играют на шарманках, должны быть очень сильными людьми. Механизм внутри защёлкал. И вдруг заиграла мелодия. Аня остановилась. Шарманщик тут же вытащил карточку. — А теперь — Преображенский марш. Знаете такой? Аня кивнула. Митрич — тоже. Карточка сменилась. Шарманка действительно заиграла Преображенский марш. Это было уже почти колдовство. — Но такие шарманки есть не только у меня, — сказал мастер, — поэтому я ещё покажу вещь, которой вы точно нигде больше не увидите. Он наклонился к низкой тумбе, выдвинул широкий ящик и поставил перед Аней. Внутри лежал лист бумаги. Сбоку торчал карандаш в металлическом держателе, а от него тянулся тонкий провод ко второй коробке. Почти такой же, но пустой. — Это что? — спросила Аня. — Координатный телеграф, — буднично ответил шарманщик. — Машина для передачи рисунков на расстояние. — Рисунков? — Рисуете здесь… — он указал на первый лист, — а машина повторяет там. Аня моргнула. — Проверим? Шарманщик осторожно закрепил её карандаш в металлическом рычаге. — Ведите линию. Медленно. Аня повела карандаш вниз. Потом вправо. Внутри машины отчётливо застучало. И вдруг карандаш во второй коробке дёрнулся. И повторил её движение. Не идеально, но почти. На бумаге появилась такая же линия. Аня ахнула и чуть не дёрнула рукой слишком резко. Митрич тихо присвистнул. — Как?.. Шарманщик пожал плечами с видом человека, показывающего детям фокус: — Две рейки. Два контакта. Один провод. И двадцать четыре идеально сбалансированных рычага. Машина честно повторяет то, что делает человеческая рука. Аня нарисовала дугу. На втором листе появилась такая же. Потом она нарисовала маленький домик с крышей. Машина, поскрипывая, повторила рисунок. — Всякий телеграф передаёт сигналы, — сказал шарманщик. — Можно точки и тире. А можно — линии и координаты. Что прикажете, то и передаст. Он показал на домик. — Нарисуете звезду — получится звезда. Напишете имя — получится имя. Ну… почти имя. Мелкие детали пока теряются. Аня не могла оторваться. Это было как зеркало, только… Только зеркало, которое думало секунду перед тем, как тебя повторить. — А в армии знают? — вдруг спросил Митрич. Шарманщик сразу посмотрел на него внимательнее. — Для армии и делали. Карты передавать. Но пока точности не хватает. Он указал на линию над домиком — та ушла чуть криво. В этот момент будильная машина вдруг громко зазвенела. Звук разрезал мастерскую так резко, что Аня вздрогнула. — Пятнадцать минут! — довольно объявил шарманщик. — Точно по часам. Потому что это и есть часы. Просто хитрые. Он повернулся к Митричу и протянул руку: — Если часы дома сломаются — теперь знаете, к кому обращаться. Митрич пожал руку. — Солидно, — признал он. — Будем иметь в виду. Маменька уже стояла в дверях. Будто пришла на звон будильной машины. Ане ужасно хотелось остаться в мастерской ещё хотя бы на полчаса. Посмотреть другие механизмы. Потрогать карточки с музыкой. Понять, как машинка рисует на расстоянии. Но Смольный уже будто тянул её за рукав. Требовал порядка, спокойствия, прямой спины. Аня выпрямилась, как велел портной, и пошла к двери вслед за маменькой. Она ещё даже не поступила, а Смольный уже командовал её жизнью. И это было странно. Но почему-то казалось правильным. До начала учёбы оставалось пять дней. Нужно было сходить к доктору — так требовал устав. Потом в церковь — потому что важные дела без божьей помощи не делаются. Потом на примерку платья. Подготовить бумагу, чернильницы, вещи. Хотя вещей, как говорили, почти не понадобится, — там почти всё выдавали, — дел оказалось неожиданно много. И все они требовали одного и того же: спокойствия, порядка, ровной спины. Аня снова выпрямилась. На этот раз уже не специально. Будто сама стала механизмом. Как шарманка на карточках или координатный телеграф.

XI.

Церкви, церкви, церкви, церкви. Перед каждым важным делом все всегда шли в церковь. И поскольку поступление в Смольный — дело, несомненно, важное, дядя Андрей настоял на том, чтобы идти в самую большую и красивую церковь в Петербурге. И обязательно поставить свечку Сергию Радонежскому. Чтобы в учёбе помогал. Но вот по поводу учёбы Аня как раз не переживала. Ей было страшно совсем другое. Что она останется в Смольном, а мама уедет домой. Что спать придётся среди чужих девочек. Что если ночью станет страшно — никто не придёт и не скажет, что всё хорошо. И что теперь, кажется, всю оставшуюся жизнь придётся жить не дома, а в огромном чужом Петербурге. Аня пыталась отвлечься разговорами с Митричем. — А правда, что этот собор больше полувека строили? — Да, барышня, ещё при позапрошлом императоре начали. При Александре Павловиче строили, при Николае Павловиче строили… А в этом году только службы стали вести. Возле церкви дядю Андрея ждали сослуживцы по министерству госимуществ. — Поход в храм — важный акт социального взаимодействия, — сказал он перед выходом. Сослуживцы ждали и разглядывали… Аня даже не сразу поняла, что. Сначала показалось, что просто телега. Но телега эта была какая-то неправильная: обитая металлическими листами, с железными шестернями, пружинами, трубами и огромным котлом сзади. Из трубы поднимался дым, как от паровоза. — Подметальная машина! — с гордостью объяснил им дворник. — Ого! Чудо техники! — сказал один из чиновников, тощий. — Даааа, — протянул дворник, с гордостью осматривая механизм, — при Николае-то Павловиче метлой мели. А теперь, при новом анператоре, — вот! Говорят, через пять лет всю Россию такими оснастят. А пока только в Петербурге семь. И ещё в Варшаве одна. — По всей России, — сказал второй чиновник, потолще, — сначала надо дороги замостить. А то подметалка твоя утонет в грязи. Чиновники расхохотались. Андрей представил сослуживцев, но Аня не запомнила их имён. Да и зачем? Один тощий, второй толстый — и так вроде всё понятно. — Ого, — сказал толстый, — так это и есть ваша смолянка? Смольный, Смольный, Смольный, Смольный. Где бы ни оказывалась Аня, теперь всегда говорили о нём. Смолянки должны то, смолянки должны это. В институте учат тому, в институте учат сему. И причём никогда не говорили ничего конкретного. То спину держать, то платье не пачкать. Как будто без института нельзя платье в чистоте держать. — Зато благодаря вам, Анна Петровна, — обратился тощий, — теперь у вашего дядюшки карьера расти будет! Чиновники засмеялись. Маменька посмотрела на них достаточно строго, чтобы это вмиг прекратилось. И так же взглядом, она, кажется, потребовала объяснить. — Чтобы получить должность получше или чин повыше, — объяснил толстый, — надо семейным человеком быть. Раньше-то он совсем по бумагам пропащим числился: ни детей, ни жены. А теперь — сирота на попечительстве. Да ещё и в Смольном! — Хватит дурачиться, — отрезал дядя, — а то сейчас Софья решит, что я её дочь с корыстным умыслом в институт устроил… Дальше Аня не слушала. Наблюдать за подметальной машиной было куда интереснее. Внизу, оказывается, были щётки. Они крутились вместе с колёсами и закидывали всё в… что-то вроде совка. А потом, видимо, всё содержимое совка попадало в огромный мусорный бак. Интересно, а можно такую машину в дом? Ну, только чтобы поменьше. Тогда не придётся мыть пол. Но дыма наверное будет — замучаешься проветривать. — Пойдёмте, господа, — тощий нацепил на голову цилиндр и взмахом руки указал направление. Они начали идти, а собор, который было видно за крышами домов… …не приближался. Как гора, которая кажется вот уже рядом, а на самом деле до неё ехать несколько дней. Аня не видела гор, но читала в книгах. Это же какого он тогда размера?

XII.

Когда вышли на площадь, Аня ахнула. Люди возле собора казались игрушечными. Словно его строили не для людей, а для великанов. И строили не люди, а великаны. Она хотела сосчитать ступени, но сбилась. Внутри оказалось ещё страннее. Всё привычно пахло воском и ладаном. Но людей было так много, что шёпот каждого превращался в непрерывный гул. А сотни, если не тысячи, свечей отражались в золоте, в иконах, в полированном камне, и казалось, что всё светится изнутри. Аня подняла голову и сразу пожалела. Потолок был так высоко, что закружилась голова. Аня пошатнулась. — Что с тобой? — спросила мама. — Всё хорошо, — ответила она. Но взрослые тут же решили, что, во-первых, ребёнку душно. А во-вторых, после похорон отца она ещё не отошла. И поэтому ей срочно нужно стоять на улице и ждать там. Вообще-то в соборе было интереснее. Но спорить было бессмысленно. На ступеньках сидели нищие. И этим Исаакиевский собор не отличался от других церквей, что видела Аня. И от городских, и от деревенских. А ниже, чуть сбоку, стоял мужчина с каким-то очередным странным аппаратом. — Мгновенная фотография! Раз — и ваше изображение на стекле. Машинка рисует сама, лучше любого художника! Аппарат, который он использовал для своей «мгновенной фотографии», представлял собой деревянный ящик на трёх тонких ножках. Спереди — блестящая круглая трубка. Сзади — чёрная ткань. Рядом стоял маленький столик с какими-то склянками, металлическими пластинками и рамками для стекла. Всё это выглядело не как художественное ремесло, а как опыт по химии. Какой-то солидный мужчина в дорогом фраке попросил сфотографировать его на фоне собора. — Стойте и не двигайтесь тридцать секунд, — сказал фотограф и зачем-то полез под тряпку. Прошло какое-то время. — Всё, — фотограф вылез из-под тряпки. — И правда, мгновенная. Раньше по пять минут надо было сидеть. — Да, — фотограф назвал цену и получил монеты, — забрать фотокарточку можно каждый день с двух до трёх тут или в мастерской, вот адрес. Мужчина забрал визитку с адресом мастерской. Следом к фотографу подошла старушка. Спросила, можно ли забрать фото сына. Фотограф порылся на столе и нашёл. На стеклянной пластине был нарисован молодой солдат. Совсем как живой! Ну, то есть он и был, наверное, живой, раз его несколько дней назад сфотографировали. Но он был где-то, а изображение было тут. И ни один художник, как бы талантлив он ни был, не смог бы нарисовать портрет с такой точностью. Старушка любовалась фотокарточкой. Посмотрела вблизи. Посмотрела под углом. Посмотрела на вытянутых руках. Поставила на мостовую и даже сделала несколько шагов назад, чтобы посмотреть совсем издали. — Ну, хоть на стенку вешай, — сказала она. Мимо проходил мужик. Удивился. Сказал: — Что ж ты сына-то, угробить решила? — С чего это? — удивилась старушка. — Так машинка его знаешь как работает? — Как? — Душу крадёт! — Как это? — Через вот эту дырку. — Нет же, — вмешался фотограф, — чистая физика и химия. Никакой кражи душ. — А говорят, один барин сделал фотографию и ослеп. Точно говорю, душу крадёт. — Так если б аппарат души крал — как бы я мог одного человека два раза сфотографировать? — А он по частям! — сказал мужик. — Ладно, — выдохнул фотограф, — возле такого-то храма, большого и красивого, Господь не позволил бы машинке души красть! И вот это, внезапно, стало доводом. — И то верно. Старушка перекрестилась: — Ну, слава Богу… Она повернулась к тому месту, где только что лежала фотокарточка… …а фотокарточки не было. Зато была идеально начищенная мостовая. И подметальная машина уехала уже почти за поворот. — Ой! Украли! Похитилииии! Старушка завопила так, будто машина съела не портрет её сына, а вот прям его самого. Пережевала и теперь переваривает. Фотограф схватился за голову. Он и хотел бы побежать, но боялся оставить стол и свой аппарат. — Он в подметальной машине! — крикнула Аня. — Стойте тут! Аня побежала за машинкой. — Подождите! Дворник не сразу понял, что Аня кричит именно ему. Он сидел на подметальной машине и был весь увлечён процессом. Наверное, очень интересная работа. — Подождите! А как в городе обращаются к дворнику? Господин дворник? Уважаемый оператор подметальной машины? А как бы обратилась мама? Мама бы не бежала за дворником. А дядя Андрей? Он отправил бы Митрича. А Митрич? Аня набрала в грудь побольше воздуха и крикнула: — Стооой! Самым низким голосом, на который только была способна. Дворник дёрнул за какой-то рычаг, и машина остановилась. — Что стряслося, сударыня? — спросил он. — Ваша машинка съела фотокарточку. — Кого съела? — Портрет солдата. На мостовой лежал. Вы можете его достать? Служитель подметальной машины задумался. — Могу… Токма енто надо до дворницкой ехать. — А мы сейчас можем поехать? А то там мама солдата ждёт… — Ну… залазьте, сударыня. Раз солдат-то, значит, государево дело. Аня залезла на подметальную машину. — Впервые вижу, чтоб столичные барышни так ловко… — Я не столичная, — сказала Аня. — Ну тогда готовьтесь! — дворник дёрнул за какой-то рычаг — щётки приподнялись, дёрнул за второй — внутри машины что-то громко щёлкнуло, зашипело и застучало. — Пошла, родимая! — крикнул дворник и ударил ладонью по металлическому боку. Подметальная понеслась по улицам Петербурга как санки на Масленицу.

XIII.

Машину трясло на мостовой так, что Ане пришлось вцепиться обеими руками в железный борт. Пар шипел где-то совсем рядом, щётки грохотали внизу, а прохожие шарахались в стороны. Аня никогда ещё не ехала так быстро! Ветер бил в лицо, из трубы валил горячий пар, а позади между домами то появлялся, то исчезал золотой купол Исаакия. Машина свернула так резко, что Аня чуть не слетела с сиденья, и дворник довольно расхохотался, перекрикивая лязг шестерёнок: — Вот енто, сударыня, и называется технический прогресс! Дворник остановил свою машину в каком-то маленьком и неуютном дворе. Дома стояли друг к другу так близко, что из окна можно было увидеть, что творится в окне напротив. Зато, наверное, можно с соседями чай пить и болтать, оставаясь каждый в своей квартире. Подметальная машина заняла этот двор почти целиком. — Обождите, сударыня, — сказал дворник и скрылся за маленькой дверью с облупившейся краской. Через минуту он вернулся с инструментами: тяжёлым ключом, молотком и жестяным ящиком с гайками и болтами. Поставил всё прямо на мостовую, присел возле машины и начал что-то откручивать. Металл звякал о металл. В этот момент во двор вошёл студент. Он был очень красив — с прекрасными тёмными глазами, темно-русый, ростом выше среднего, тонкий и стройный. Впрочем, он был до того худо одет, что иной, даже и привычный человек, постыдился бы днём выходить в таких лохмотьях на улицу. Даже дворник на его фоне выглядел купцом первой гильдии. Студент остановился. — Простите, — сказал он, — я не могу пройти домой. Дворник даже не обернулся. — Это куда ж? — Домой. — Так двор-то большой. Обойдёте. Студент помолчал. Потом подошёл ближе и показал пальцем куда-то вниз. — Вот сюда. Аня проследила взглядом за его рукой. Между стеной и огромным колесом подметальной машины действительно виднелась маленькая дверь. Настолько маленькая и неприметная, что Аня сначала приняла её за дверцу в подвал. Дворник перестал крутить гайку. — Эт… тут живут? — Да. Дворник посмотрел на дверь ещё раз. — И кто тут живёт? — спросил он недоверчиво. — Я! — ответил студент. Дворник почесал затылок. — Ну, тут надо подождааааать. И продолжил ковыряться в своей машине. Дворник наконец вытащил фотографию. Стеклянная пластинка была вся в пыли, но солдат на ней всё ещё смотрел куда-то мимо зрителя с очень серьёзным видом. — Ну вот, — сказал дворник, осторожно протирая фотографию рукавом, — целёхонький ваш солдат. — Спасибо! — Аня прижала пластинку к груди, — там мама ждёт. То есть не моя мама. То есть… солдатова. — Понимаю, — серьёзно кивнул дворник. Студент всё это время стоял рядом, наблюдая за машиной. Потом всё-таки не выдержал: — И как оно внутри устроено? Дворник сразу оживился. — Паровой двигатель. Вот тут котёл, тут поршни, а отсюда уже на колёса идёт. Щётки через передачу крутятся. — И не ломается? Дворник посмотрел на разобранную машину, потом на груду гаек возле своих ног. — Ломается, — признал он. — Но енто ж прогресс. Студент задумчиво кивнул. — А почему курьеры ими не пользуются? И ямщики? — Ента дура проехать может полторы версты всего, — фыркнул дворник, закручивая гайку, — а потом надо воду заливать. Вот токма для уборки улиц и годится. Подметальная машина зашипела. Где-то внутри снова тяжело застучало железо. — Ну, бывайте, — сказал дворник. Студент кивнул ему и исчез за своей маленькой дверью. Машина выехала со двора. Стало совсем-совсем тихо. И тут Аня поняла, что не имеет ни малейшего понятия, где она.

XIV.

Дворы были одинаковыми. Первый, второй, третий. Или это ещё второй? Каждый из них соединялся арками с несколькими другими. И над каждым из них был маленький-маленький кусочек равномерно серого петербургского неба. Пройдя даже не зная сколько дворов, Аня вышла на набережную. На набережной стоял шум. Несколько женщин полоскали бельё прямо в реке. Белые простыни тянулись между столбами и окнами, как паруса. Рядом дымил огромный чан с кипятком, а какая-то странная машина с ремнями и железным колесом медленно крутила деревянные валики для отжима. Машина скрипела, фыркала паром и выглядела так, словно хочет съесть чью-нибудь юбку. — Не суй туда руки! — крикнула одна из прачек девочке лет шести. — Хочешь как Митька без пальцев остаться?! Девочка показала машине язык. Аня посмотрела по сторонам. Исаакия видно не было. Только вода, мосты и ещё дома. Она развернулась и пошла обратно во дворы. Ведь если идти не туда — значит, можно попасть обратно. Так? Через какое-то время дворы закончились. Оказалось, что не так. С другой стороны тоже была набережная. Тут пахло не мылом и кипятком, а дёгтем, мокрым деревом и угольным дымом. Грузчики таскали какие-то ящики, а несколько механиков возились вокруг огромного медного водолазного шлема. Рядом стоял насос с маховиком, трубами и какими-то стрелочками. Два механика крутили рукоятки, и машина шумно качала воздух. Рядом стоял водолаз. Огромный, в тяжёлом прорезиненном костюме, похожий не на человека, а на подводного рыцаря. Механики помогли ему закручивать болты на медном шлеме. — И чего там на дне? — спросил кто-то из грузчиков. — Якорь искать будет, — ответил другой. — Или пушку. Или утопленника. Он, поди, сам ещё не решил. Грузчики заржали. Водолаз поднял руку в толстой перчатке и глухо прогудел из шлема: — Если опять шланг лопнет — я лично вас утоплю. — Не утопишь, ваше благородие, — ответили с насоса. — Ты ж под водой будешь! И все снова засмеялись, будто человек в железной голове, уходящий на дно реки, был в Петербурге самым обычным делом. Аня решила вернуться во дворы и повернуть… Налево или направо? Дворник, кажется, сворачивал налево. Значит, сейчас надо повернуть направо. И тогда можно будет выйти на улицу, по которой можно дойти до площади. Настоящий лабиринт! Через несколько дворов Аня услышала впереди металлический грохот и голоса. В очередной арке четверо рабочих тащили длинную железную балку. Даже вдвоём такую поднять было бы тяжело, а тут она ещё всё время норовила зацепиться за стены. — Левее бери! Левее! — Сам бери, я тут сейчас сдохну. Балка со скрежетом ударилась о кирпич. Один из рабочих выругался. — Осторожнее, — сказал самый старший, с седыми бакенбардами, — а то опять кого-нибудь придавит. Рабочие хмыкнули. Не весело хмыкнули, а как люди, которые слишком устали, чтобы сказать что-то членораздельное. — Его ж предупреждали, чтоб под котёл не лез. — Ага. Только кто тогда крепление чинить будет? Инженер, что ли? — Инженер после того раза вообще на леса не поднимается. Балка снова застряла в арке. — Да поднимай ты выше! — Куда выше?! Тут потолок! Внизу седой тихо шепнул: — Вот так Семёну голову и расплющило. Думать надо было, что потолок. Они всё-таки протащили балку дальше и скрылись в следующем дворе, продолжая ругаться уже где-то вдалеке. Аня стояла молча. Такой Петербург совсем не походил на столицу Империи с почтовых карточек. На секунду ей подумалось, что она теперь будет блуждать в этих лабиринтах, пока ей или пальцы машинкой не оторвёт, или она не утонет, или балкой не расплющит голову. Невозможно же жить, когда дома одинаковые, дворы одинаковые, и в каждом какая-то техническая ерундовина пытается тебя убить! Однако тут жили люди. Настоящие, живые. И каждый из них находил какие-то свои причины оставаться в этом гигантском городе. И все они вместе делали Петербург тем, чем он являлся. Столицей огромной империи, от Варшавы и до Аляски. Аня остановилась и попыталась подумать, у кого спросить дорогу. И потом где-то ударил колокол.

***

Аня вышла на набережную и по колокольному звону дошла до собора. Сколько она блуждала по дворам — было неясно. Бабушка и фотограф всё ещё ждали её, но вокруг уже собрались несколько прохожих. — Сказала, говорит, барыня побежала за фотокарточкой. И пропала, — говорил один. — Да не барыня, а барышня. Девочка совсем, — сказал второй, — прыгнула на подметальную машину и унеслась! — А была ли девочка-то? — спросил третий. — Может, девочки-то никакой и не было? Аня отдала фотографию, а старушка рассыпалась в благодарностях. Через минуту Аня увидела, как из собора выходят люди. И побежала встречать маму, дядю Андрея и Митрича. День выдался настолько странным, что рассказывать о нём взрослым совершенно не хотелось. Да и как объяснить, что тебя катал по Петербургу дворник на паровой подметальной машине, а потом ты заблудилась среди дворов, водолазов и людей, которых всё время чуть не убивает техника? Но когда Аня подбежала к маме, она вдруг поняла одну очень важную вещь. Если уж она не потерялась в огромном Петербурге — значит, и со Смольным как-нибудь справится тоже.

XV.

Генриетта Фогт, классная дама старших воспитанниц Императорского Смольного института благородных девиц, просыпалась в шесть утра безо всяких будильных машин. Привычка к распорядку — чрезвычайно надёжная вещь. В спальне было холодно, но терпимо. Фогт откинула тяжёлое одеяло и сразу встала. Ноги привычно нашли туфли, чтобы не касаться ледяного пола. Сорочка легла на плечи. Потом первый подъюбник. Второй. Тяжёлое платье — строго по уставу. Воротник сидел плотно. Чепец — симметрично. Зеркало существовало не для красоты. Только для проверки: всё соответствует форме. На столике лежала Библия. Генриетта раскрыла её без закладки. — Herr Gott, himmlischer Vater… — негромко начала она. На середине молитвы Фогт вдруг остановилась. И закрыла книгу. Молитва постепенно тоже превращалась в часть распорядка, и это ей не нравилось. Надо будет зайти в церковь Святой Анны. Но не сейчас. Сейчас нужно приниматься за работу. Фогт мысленно перечислила дела на день: обход дортуаров, проверка формы, распоряжения служанкам, подготовка к визиту Её Высочества. Ничего из этого не требовало чувств. Она сняла с крючка плащ, но тут же повесила обратно. Холодно, но не сезон. А значит, плащ нельзя. В коридоре ещё сильнее захотелось накинуть плащ. Стены за ночь словно напитались сыростью. Каблуки стучали громче обычного. Что-то липко скрипнуло под подошвой. Служанки вчера плохо счистили воск. Надо будет обратить внимание. Из дортуара синих платьев донёсся смех. Слишком ранний. Слишком громкий. Фогт даже не повернула головы. Дарья Ивановна опять недоглядела. Надо будет вечером проверить спальни синих платьев лично. Генриетта вошла в дортуар старшего разряда. Шторы были раскрыты только наполовину. Дежурная ленится. Фогт решительно распахнула их одну за другой. Комнату залил холодный утренний свет. Потом открыла форточку. Проветривание — обязательная часть распорядка. Температура значения не имеет. — Доброе утро, барышни, — произнесла она своим ровным голосом. Воспитанницы встрепенулись. — Доброе утро, госпожа Фогт, — ответили старшие девочки. — Шесть часов. Через двадцать минут жду всех в коридоре. Кто-то тихо прошептал: — Но холодно ведь… Фогт не обернулась. — Значит, стоит двигаться быстрее, — сказала она. — Это лучший способ согреться. Это была не жестокость. Это была логика. Фогт вышла в коридор, слыша за спиной шёпот: — Сегодня она как будто не очень злая… — А она вообще мёрзнет? — Как можно жить без жалости?.. Фогт не замедлила шаг. По коридорам расходились голоса, топот, ворчание воспитанниц и звон тазов из умывальных. Смольный проснулся.

***

В кабинет начальницы института Генриетта вошла первой из классных дам. Как обычно. Всё-таки у руководства старшими девочками есть свои плюсы. Например, они способны самостоятельно дойти от церкви до столовой. А у окна сидел инспектор классов Иван Карлович. Он просматривал бумаги. — Доброе утро, госпожа Фогт, — сказал он, не поднимая головы. В кабинете пахло хвоей. К приезду высоких гостей всегда ставили сосновые ветви и цветы — так воздух становился свежее и торжественнее. Фогт встала у стены. Ровно так, как требовал этикет. Дверь открылась почти бесшумно. — Доброе утро! — сказала начальница института Мария Павловна Леонтьева. — Опять вы первая, госпожа Фогт. Как ваши девочки? — Без происшествий, — ответила Генриетта. Следом вошла Дарья Ивановна. Чуть быстрее, чем позволяли правила. И сразу стало понятно: её утро прошло гораздо беспокойнее. Фогт неожиданно отметила, что это даже приятно. Не то чтоб её радовали чужие неприятности. Просто приятно понимать, что порядок не возникает сам, и кто-то правда прикладывает к этому большие усилия. — А ваши девочки как, Дарья Ивановна? — спросила Леонтьева. — Уже успела разнять Оболенскую и Якушину. Чуть не подрались из-за одеяла, — ответила та. — Пока без наказаний. И сегодня ждём новую воспитанницу. Дочь покойного штабс-капитана… Селиванова, кажется. Леонтьева едва заметно кивнула и посмотрела бумаги: — Да, Селиванова, — прочитала она фамилию. В кабинет вошли остальные классные дамы, учителя и даже несколько служителей из старших. Кто-то сел. Кто-то остался стоять. — Доброе утро всем, — начала начальница. — Послезавтра нас посетит Её Высочество. Визит непарадный, так что без концертов. Прогулка, смотр занятий, проверка документов, беседа с воспитанницами и церемониальный подарок. Фогт быстро оценила объём работы. Привести разряды к единообразию. Проверить форму. Уточнить расписание. Ничего сложного. — План понятен, — сказала она. В коридоре послышалось быстрое цоканье каблуков. Потом служанка осторожно заглянула в кабинет. — Госпожа Леонтьева… к воротам подъехала карета. Говорят, новая для синих платьев. Леонтьева посмотрела на Дарью Ивановну. Та сразу поднялась. — Сейчас посмотрю, — она поклонилась и быстро вышла. Топот каблуков растворился в коридоре. — Есть ли что-то ещё, что я должна знать? — спросила начальница института. — Никак нет, — торопливо ответил инспектор. Все поклонились и разошлись.

XVI.

В экипаже сидели трое. Дядя Андрей — в служебном мундире. Маменька — в траурном платье, положенном для вдовы штабс-капитана. Аня — в синем форменном платье. — Ещё не выехали, а уже видно — смолянка, — сказал Митрич утром, увидев её в платье в первый раз. Сам он тоже оделся по-официальному, в кучерский сюртук. За неделю в Петербурге Аня перестала ему удивляться. В деревне крепостные не читали книг, не спорили с господами и не имели мнения по важным государственным вопросам. А Митрич был совсем не таким. Вся его напускная мужицкая простота, кажется, была чем-то вроде этикета. Чтобы господа вокруг не почувствовали себя дураками. Он числился кучером при министерстве, получал жалованье и постоянно читал какие-то толстые книги. Иногда спорил с дядей Андреем. Иногда давал советы. И почему-то почти всегда оказывался прав. Сейчас Митрич сидел на облучке и уверенно вёл экипаж через шумные петербургские улицы. Аня вдруг поняла, что очень к нему привязалась. И от этого стало не по себе. Потому что скоро всё закончится. Не будет рядом ни маменьки, ни дяди Андрея, ни Митрича. Только воспитанницы и воспитательницы. Хотя… воспитательницы ведь тоже должны быть добрыми? Аня вспомнила ту, которую она испачкала мороженым в Летнем саду. Вряд ли можно назвать её доброй.

***

Экипаж остановился. — Что стоим? — спросил дядя Андрей. Он выглянул в окно. — Все стоят — и мы стоим, барин, — ответил Митрич. Мимо пробежал мальчишка с газетами. Кудрявый, темноволосый, в потрёпанной куртке и слишком больших сапогах. На ходу он размахивал пачкой газет и выкрикивал: — Сенсация от «Северного листка»! Обокрали изобретателя Чебышева! Соседи говорят — украли заводную крысу! — Ишь ты… — заинтересовался Митрич. — А что ещё говорят? Мальчишка моментально подскочил к экипажу. — Ещё говорят, что раньше у него по ночам что-то шуршало, а теперь не шуршит! Соседи выражают тайному похитителю письменную благодарность! Вот, на третьей странице. Маменька неодобрительно поджала губы. Митрич фыркнул от смеха. — Две копейки! — тут же заявил мальчишка. — Так я ж читать не умею, — сказал Митрич, заталкивая свою книжку поглубже в карман. Мальчишка даже не смутился. — Так я ж уже всё рассказал! Дядя Андрей хмыкнул. Митрич пробурчал что-то вроде: — Вот шельма… — и дал две копейки. Мальчишка ловко поймал их на лету, отскочил от колеса — и вдруг заглянул внутрь экипажа. Прямо на Аню. Аня тоже посмотрела на него. Мальчишка расправил плечи так важно, будто был не газетчиком, а как минимум молодым дипломатом. — Смолянка? Bonjour, mademoiselle. Je suis Antoine, à bientôt, — сказал он вдруг по-французски. — Я — Антуан. И мы ещё увидимся. Маменька резко повернулась к окну. — Упаси Господь. — Пошёл вон! — рявкнул дядя Андрей. Аня почему-то улыбнулась. И тут же перестала. Смолянке ведь, наверное, не полагается улыбаться уличным мальчишкам. Маменька заметила её лицо и тихо вздохнула, но ничего не сказала. Антуан уже исчез в толпе. Только крик его ещё какое-то время прыгал по улице вместе с другими голосами: — Сенсация! Сенсация! — В Петербурге даже разносчики газет говорят по-французски? — спросила Аня. Маменька снова поджала губы. — И совершенно напрасно. Дядя Андрей усмехнулся. — В Петербурге все друг перед другом выпендриваются. Мальчишки — перед барышнями, коллежские советники — перед статскими, купцы — перед дворянами… — Да, — сказала мама, — видишь, он и сам в мундире. Это чтобы в Смольном сразу поняли, с кем имеют дело. Митрич закашлялся от смеха. Дядя Андрей деловито поправил воротник мундира. — Да на этом половина империи держится, — сказал он. Экипаж наконец тронулся. И Петербург — шумный, дымный, пахнущий углём, лошадьми и рекой — вдруг начал заканчиваться.

XVII.

— Уже почти приехали, — сказал Митрич. Впереди над деревьями вдруг поднялись белые стены. Сначала Аня увидела купола — голубые, с золотыми звёздами. Потом — огромный белый фасад с колоннами. Здание казалось слишком большим для школы. — Это… церковь? — тихо спросила она. — Это монастырь. Тоже Смольный называется. Главное сейчас не перепутать, — улыбнулся дядя. — Андрей! — строго сказала маменька. — Не пугай Аню. Каменные корпуса тянулись вдоль дороги, двор был ограждён решётками, а у ворот стояли люди в форменных сюртуках. Институт не был похож на обычное здание. Скорее… …как будто возле Петербурга построили ещё один Петербург поменьше. Для государственных нужд. Лошади замедлили ход. Экипаж свернул к воротам института. Митричу даже не дали спуститься со своей скамьи. Подбежали люди в форме — не в военной, но в похожей, — открыли двери экипажа. Увидели дядю Андрея в мундире, выпрямились, поприветствовали. — Новую воспитанницу привезли… Тут же достали сумки с вещами. Аня даже не задумывалась о том, где они были в экипаже. Сзади, что ли, примотаны? Маменька вышла, дядя Андрей вышел и помог выйти Ане. Митрич спустился. Служанка на крыльце поздоровалась, сказала: — Доложу о вас госпоже начальнице, — и убежала в здание. Вещи уже унесли. — Василий Дмитриевич, — сказала Аня, — вы же умеете читать. Зачем вы сказали мальчишке-газетчику, что не умеете? — Так то книги, барышня. Их я читать умею. А дурных газет за две копейки — не умею. И Вам не советую. Разве что как сувенир! Митрич протянул ей «Северный листок». Аня забрала газету, сложила и убрала в сумочку. На миг Ане показалось, что хранить большую газету в маленькой сумочке — очень расточительное использование пространства. С другой стороны, там обокрали какого-то изобретателя. И у него была механическая заводная крыса. Если между занятиями будет скучно — можно будет чем-то себя занять. Только сейчас Аня осмотрелась. Они стояли перед настоящим дворцом. Три этажа, высоченные окна, толстые белые колонны, а над центральным входом — гигантский, выше человека, двуглавый орёл. От кремовых стен веяло одновременно и суровостью, и каким-то трудноуловимым государственничеством. По сторонам тянулись длинные корпуса, образуя широкий двор. Всё было строго, симметрично и немного пугающе. За зданием поднимались купола собора — голубые, как весеннее небо, усыпанные золотыми звёздами. Там монастырь, — подумала Аня, — и там живут те, кто посвятил себя Богу. А кому посвящают себя те, кто живёт в Институте? — Здесь… живут все? — спросила Аня. — Здесь живут, учатся и воспитываются, — сказал дядя Андрей. — И вот ещё, барышня, — Митрич протянул Ане маленькую иконку, — образ святого Сергия. В учёбе помогает. Спрячьте, там нельзя лишнего. — Нельзя образ? — Образ можно. Лишнего нельзя. Ане показалось неправильным, что икона будет лежать в сумочке возле газеты, которую Митрич не умел читать. Но если так того требуют правила — то пусть. — Ну что, пошли? — дядя Андрей осмотрелся. — Митрич, ты с нами. — А мне можно разве? — Скорее всего, без дела нельзя. На вот, — Андрей Петрович протянул Митричу свою шляпу, — держи и храни. Теперь у тебя есть дело. Митрич с восторгом пошёл вперёд быстрее и хотел было открыть дверь для господ… но его опередили служители. — Эво, какие прыткие, — слегка обиженно буркнул Митрич.

XVIII.

— Фамилия? — сухо сказал усатый привратник Института благородных девиц. Усы у него были огромные, пышные, почти как у царя. Когда Аня уезжала из деревни, она думала, что в Петербурге можно будет увидеть Императора. Но город оказался таким большим, что никакой Император не сможет объехать его и показаться всем даже за неделю. Да и запах в Петербурге такой, что если бы Аня сама была царицей, она бы уехала жить куда-нибудь подальше. Возможно, обратно в Псковскую губернию. Наверное, и Император иногда уезжает из Петербурга не по делам, а просто подышать воздухом. А кто ему запретит? Он же царь. Но портреты Императора Александра Николаевича висели везде: у дяди Андрея дома, в лавках, в магазинчиках и даже иногда просто на улице. У Императора были огромные усищи — пышные, уходящие из-под носа вниз по щекам и переходящие в бакенбарды, а потом и в волосы на голове. Глупо, если подумать, когда у тебя усы превращаются в волосы на голове, подумала Аня. Она чуть улыбнулась — и тут же испугалась. Нельзя же думать, что Император выглядит глупо. Так вот, у привратника института были почти такие же усы. Только седые. И мундир у Императора, конечно, был не потрёпанным. А у привратника — был. И сейчас этот усатый привратник что-то спросил. Аня засмотрелась на его усы и уже забыла что. — Селиванова, — сказал дядя Андрей и протянул бумаги. — Уже докладывают, ваше… — привратник оценил мундир дяди Андрея, — высокоблагородие. Аня стояла между маменькой и дядей Андреем и старалась не вертеть головой. Внутри института было тихо — как в церкви. Только где-то далеко звякнула посуда и сразу стихла. В воздухе пахло воском, крахмалом и чем-то ещё — может быть, еловыми ветвями. В деревне так пахло только в церкви зимой. По коридору послышались быстрые шаги. Сначала показался тёмный подол платья, потом сама дама. Она шла быстро, почти не глядя по сторонам, словно мысленно ещё оставалась в другом разговоре. — Простите, — сказала она привратнику, чуть кивнув. — Совещание затянулось. Потом повернулась к Андрею и Софье. — Дарья Ивановна, классная дама синих платьев, — представилась она, делая аккуратный поклон. Голос у неё был спокойный и ровный. Она перевела взгляд на Аню. — Вы, должно быть, Анна Селиванова. Это прозвучало не как вопрос. Аня кивнула. Дарья Ивановна внимательно посмотрела на её платье, на фартук, на аккуратно заплетённые косы. Осмотр длился всего секунду. — Всё в порядке, — сказала она. Потом обратилась к Софье: — Вы удивительно вовремя: воспитанницы сейчас пойдут на завтрак, за это время мы как раз познакомимся. Через полчаса уже начнутся занятия. Она говорила мягко, но в голосе чувствовалась привычка распоряжаться. — Девица будет учиться в моём классе. Аня услышала слово «девица» и вдруг поняла, что говорят уже не о ней как о дочери или племяннице. Говорят о воспитаннице. О благородной девице. Почти как в книгах. Дарья Ивановна чуть повернулась к Ане. — Попрощайтесь с семьёй. Прошу следовать за мной. Потом добавила тише, почти незаметно: — Не волнуйтесь, — и едва дотронулась до Аниного плеча. До этого момента Аня и не волновалась.

XIX.

Перед первым уроком Дарья Ивановна собрала всех своих воспитанниц в дортуаре. Аня не знала слова «дортуар». Оказалось, это просто спальня. Только огромная — с двумя длинными рядами кроватей. Папа бы назвал такое казармой. Дядя Андрей — общей спальней. А маменька… наверное, маменька знала слово «дортуар» и не удивилась бы совсем. Между кроватями оставили одинаковое расстояние — ровно столько, чтобы можно было пройти, не задев соседку локтем или юбкой. На каждой кровати аккуратно лежало сложенное покрывало. В ногах стояли одинаковые сундуки. Даже подушки казались одинаковыми, будто их набивали одним и тем же облаком. На кроватях сидели девочки. Все — в синих платьях и белых передниках. Ане сперва показалось странным, что разные портные сумели сшить почти одинаковую форму. Потом она подумала, что наверняка существует какой-нибудь государственный рисунок платья. Как чертёж. И по этому чертежу шьют всех смолянок сразу. Кто-то сидел идеально прямо. Кто-то болтал ногой. Одна девочка украдкой дочитывала маленькую книжку, спрятав её между складками фартука. Две другие шептались так тихо, будто боялись потревожить сам воздух дортуара. Стоило Дарье Ивановне едва заметно выпрямиться, и разговоры утихи сразу же. — Девочки, — сказала классная дама, — есть две новости. Во-первых, завтра к нам с визитом прибудет Её Высочество. Вас это, скорее всего, не коснётся, но будьте готовы к тому, что на занятиях могут присутствовать гости. Аня сразу задумалась над словами «Её Высочество». Высочествами называют принцев и принцесс. Значит, приедет настоящая царская дочь? Или племянница императора? Аня почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Одно дело — жить в Петербурге. Другое — оказаться в месте, куда запросто приезжают члены царской семьи. Смольный вдруг стал ещё более государственным. — …а во-вторых, — продолжила Дарья Ивановна, — сегодня у вас новая воспитанница. Анна Селиванова. Госпожа Якушина, вам выпадает честь сопровождать Анну первые несколько дней. Девочка в круглых очках подняла глаза от книги. У неё были тёмные, чуть кудрявые волосы, выбившиеся из аккуратной институтской причёски. Никакой радости на лице у неё не появилось. Но и недовольства тоже. Она просто кивнула так спокойно, будто ей поручили передвинуть стул. — Привет, я Ада, — сказала она. — Кажется, твоя кровать вон та. В углу. Аня посмотрела. Кровать действительно пустовала. На соседней сидела кудрявая девочка с очень живыми глазами. Она сразу улыбнулась и помахала рукой: — Привет! Наши кровати рядом. Меня зовут Александра, но все зовут Алесей… — Лесей, — поправила пухлая рыжая девочка. — Никто не произносит «А» в твоём имени. Рыжую Аня узнала сразу. Это именно она в Летнем саду смотрела на мороженое на платье госпожи Фогт так, будто случилось государственное преступление. — Меня зовут Варя, — сказала рыжая с достоинством. — Но ты можешь звать меня княжна Оболенская. Аня уже почти улыбнулась, но вовремя поняла, что никто не шутит. И тут всё смешалось. Девочки одновременно окружили её и начали представляться — быстро, уверенно, будто заранее готовились к появлению новенькой. Каждая говорила так, словно её имя обязательно нужно запомнить немедленно. — Я Света, меня сюда направили из… — Я Юлия, и мой отец служит… — Я Лена, люблю французские романы… — А я… На пятом или шестом имени Аня окончательно перестала понимать, кто есть кто. — Стойте! — не выдержала она. — Я сразу всех не запомню! Ада Якушина чуть закатила глаза. — Тогда пока запомни меня и свою кровать, ладно? Несколько девочек прыснули со смеху. Дарья Ивановна притворно кашлянула, привлекая внимание. Это сработало — сразу сам собой навёлся порядок. — Вот и чудненько, — сказала она. — Младшие — на литературу. Старшие — на рукоделие. У вас меньше пяти минут. Все воспитанницы одновременно поднялись с кроватей. Накрахмаленные фартуки тихо зашуршали, как бумага. На секунду Ане показалось, что по комнате прошёл ветер. Девочки двинулись к выходу сначала беспорядочной толпой, но уже через несколько шагов сами собой выстроились почти ровными рядами. Будто их этому учили много лет. — Сколько тебе лет? — спросила Ада на ходу. Аня не сразу поняла, что вопрос обращён именно к ней. — Одиннадцать… — Тогда ты со старшими. В следующем году уже серое платье будет. А пока — рукоделие. Где-то далеко внизу зазвонил колокольчик. Разговоры оборвались, шаги ускорились. Даже те девочки, которые секунду назад шли медленно и важно, вдруг задвигались быстрее. — Опаздываем, — сказала одна из воспитанниц.

XX.

Преподавательницу рукоделия звали Элеонора Эдуардовна. Когда синие платья вошли в класс, она стояла возле стола и рассматривала чьи-то вышивки. Наверное, работы воспитанниц. Элеонора Эдуардовна держала пяльцы так внимательно, словно проверяла не нитки, а характер ученицы. Класс был не очень большим. Но казался огромным. Аня поняла почему, только когда подняла голову. Потолок уходил невероятно высоко вверх. Между ним и полом легко поместился бы ещё один этаж. Или склад. Или кухня. Или целый дополнительный класс. Аня пока плохо представляла, чем ещё занимаются в Смольном, но уже чувствовала: места здесь гораздо больше, чем нужно обычному дому. Высоченные окна начинались почти от пояса и тянулись до самого потолка. Чтобы задвигать шторы, возле стены поставили длинную деревянную палку с крючком на конце. Палка для штор стояла рядом в углу. На секунду ей даже показалось, что Петербург весь так устроен. Кто-то вставляет карточку — и огромный механизм начинает работать: ткёт ткань, играет музыку, двигает подъёмники, воспитывает девочек. Вдоль стен стояли круглые столы со стульями. На каждом лежал одинаковый набор для рукоделия: нитки, иголки, пяльцы, ножницы, булавки. Всё было разложено так ровно, словно вещи тоже проходили обучение в Смольном. Аня слышала, что в богатых домах слуги раскладывают вилки и ножи в строго определённом порядке. И что некоторые господа способны устроить страшный скандал, если перепутать приборы для рыбы и мяса. Здесь катушки и ножницы лежали с той же важностью. Будто порядок сам по себе был частью рукоделия. Посреди мастерской стояло что-то большое, накрытое белой тканью. Как памятник перед открытием. — Доброе утро, девочки, — сказала Элеонора Эдуардовна, когда синие платья заняли места за столами. Аня села рядом с Адой. Напротив устроилась Алеся, а рядом с ней — ещё одна девочка, имени которой Аня пока не запомнила. Учительница трижды хлопнула в ладоши. — Столько дел, столько дел… — произнесла Элеонора Эдуардовна так, будто продолжала разговор, начатый ещё до урока. — Вы уже слышали новости? — Про Её Высочество? — сразу отозвалась Варя. — Да, слышали. — Представляете, что будет, если Её Высочество или кто-нибудь из свиты решит заглянуть в нашу мастерскую, а тут такой беспорядок? Аня невольно огляделась ещё раз. Столы стояли идеально ровно. Пол блестел так, будто его только что натёрли. Шторы на всех окнах были открыты одинаково. На столах каждая катушка и каждая иголка лежали на своём месте. Ни одной лишней нитки. Ни одной соринки. Аня машинально переглянулась с Адой. Кажется, Ада подумала о том же самом: если это беспорядок, то как тогда выглядит порядок? Но вслух она ничего не сказала. — А ещё мне нужно выбрать лучшие работы, чтобы показать их Её Высочеству, — продолжала Элеонора Эдуардовна. — Мадемуазель Оболенская, как вы считаете, чьи вышивки мне стоит взять? Варя сразу поднялась. Подошла к столу с работами и несколько секунд внимательно их рассматривала. Так серьёзно, будто от этого действительно зависело что-то государственное. Потом вдруг выпрямилась. — Благодарю вас за доверие к моему вкусу, — сказала она и сделала книксен. Голос у неё стал совсем другим. — Подхалимка, — шепнула Ада. Не таким, каким она разговаривала с девочками в дортуаре. Более взрослым. Почти светским. — Я думаю, — продолжила Варя, — каждая воспитанница сама понимает недостатки своей работы. Возможно, стоит позволить девочкам самим решить, достойны ли их вышивки того, чтобы их показывали членам императорской семьи. Ада посмотрела с плохо скрываемым гневом. Кажется, идея княжны Оболенской ей совсем не понравилась. — Что ж! — сказала Элеонора Эдуардовна. — Я предлагаю каждой воспитаннице подойти и внимательно посмотреть на свою работу. Если вышивка недоделана, если вам кажется, что можно лучше, или вы видите явные недостатки — кладёте налево. Если считаете, что работа достойна быть показанной Её Высочеству, — направо. Она показала рукой сначала на одну сторону длинного стола, потом на другую. Варя тут же подошла первой. Подняла свою вышивку. Медленно покрутила её в руках, словно оценивая не нитки, а картину в музее. — Вы позволите? — спросила она. И демонстративно положила работу направо. Элеонора Эдуардовна снова трижды хлопнула в ладоши. Девочки начали вставать со своих мест. Одна за другой они подходили к столу, долго смотрели на собственные вышивки, хмурились, вздыхали — и почти все откладывали работы налево. Варя наблюдала за этим с каким-то плохо скрываемым интересом. Почти с восторгом. Аня сперва решила, что идея княжны Оболенской была разумной. Но теперь вдруг поняла: девочки возвращались на места совсем не такими, как вставали. Тише. Грустнее. Некоторые даже старались не смотреть друг на друга. Получается, княжна Оболенская не помогла никому выбрать лучшие работы. Она просто заставила каждую воспитанницу самой признать, что её вышивка недостаточно хороша. Кажется, Элеонора Эдуардовна этого не замечала вовсе. Когда всё закончилось, справа лежали только работы самой Вари и ещё нескольких девочек, сидевших рядом с ней. Аня пока не знала их имён. Но уже почему-то решила, что дружить с ними ей не хочется. — У нас новенькая? — вдруг спросила Элеонора Эдуардовна, когда девочки снова расселись по местам. — Как вас зовут, mon petit? Аня поднялась. — Селиванова Анна Петровна. — Где вы учились раньше? — Нигде… — Аня тут же поправилась. — То есть дома. С гувернанткой и приходящими учителями. — А вышивать умеете? Гладью? Крестом? Тамбуром? Аня задумалась. Ей вдруг показалось, что ответить нужно как можно правильнее. И чем взрослее и спокойнее прозвучит ответ — тем лучше. Она даже чуть подняла подбородок. — Думаю, умею. Но не уверена, что моя работа достойна быть показанной членам семьи самого императора. Элеонора Эдуардовна довольно улыбнулась. — Достойный ответ. И снова хлопнула в ладоши. — Что ж, давайте это проверим! Девочки, ваше задание на ближайшие занятия — цветочное полотно, вышитое гладью. Ещё три хлопка — и урок окончательно начался. Мастерская сразу зашуршала. Девочки открывали коробочки, перебирали нитки, двигали пяльцы и ножницы. Кто-то сразу взялся за работу, кто-то ещё выбирал цвета. Аня наклонилась к Аде. — Она всегда… хлопает? — Согласна, бесит, — шёпотом ответила Ада. — Но сделать ничего нельзя. Она помолчала секунду. — А ты правда умеешь вышивать? Половину урока девочки почти не разговаривали. Стоило кому-нибудь отвлечься, как Элеонора Эдуардовна сразу оказывалась рядом. Иногда поправляла: — Здесь можно сделать стежки ровнее. Иногда хвалила: — Да, ровный шов с изнанки — признак настоящего мастерства. И происходило это с каждой. Элеонора Эдуардовна будто видела всю мастерскую одновременно. Очень быстро стало понятно: на рукоделии болтать не получится. В Смольном вообще, кажется, многое было устроено не так, как в обычной жизни. Где-то внизу звякнул колокольчик. — Девочки, перерыв десять минут, — объявила Элеонора Эдуардовна. — Помещение нужно проветрить. — Как будто тут недостаточно холодно… — пробормотала Ада себе под нос. Кажется, ей вообще многое не нравилось в Смольном. Но выйти синие платья не успели. В дверь постучали.

***

На пороге стояли три старшие воспитанницы. Их платья были зелёными. — А почему их называют белыми платьями? — тихо спросила Аня. — Белая форма — для праздников и выходов, — объяснила Ада. — Зелёная — повседневная. Аня подумала, что это всё равно странно — называть белые платья зелёными. Но в голове уже закрепилось: «белые платья». Старшие воспитанницы быстро подошли к учительнице. — Элеонора Эдуардовна! Элеонора Эдуардовна! Вы обещали показать! Учительница рукоделия впервые за весь урок по-настоящему улыбнулась. — Как? При младших? Хотя… Белые платья уже столпились вокруг накрытого стола и смотрели на него так, будто под тканью скрывалась величайшая драгоценность империи. Или страшная тайна. Элеонора Эдуардовна улыбнулась ещё шире. Почти по-девчоночьи. Потом взялась за ткань и резким движением сдёрнула. На столе стояло что-то странное. Сначала Аня увидела только чёрный блеск — словно кусок лакированного железа. Потом взгляд начал различать детали. Тяжёлая чугунная основа, украшенная металлическими завитками. Из неё поднималась изогнутая дуга, похожая на шею железной птицы. А внизу — тонкая игла, направленная прямо в стол. Сбоку торчало колесо с ручкой. Аня сначала подумала, что это ручка, чтобы переносить машину. Но колесо было слишком большим и слишком серьёзным для простой ручки. На верхней части корпуса золотыми буквами было выведено иностранное слово. Буквы были тонкие, вытянутые и немного торжественные — как подпись под картиной. Вся машина выглядела так, будто её придумал часовщик, который вдруг решил заняться шитьём. Рядом лежала катушка ниток. — Вот она, — сказала Элеонора Эдуардовна почти торжественно. — Швейная машина. Белые платья одновременно подались вперёд. — Она правда шьёт сама? — спросила одна из них. — Почти сама, — с удовольствием ответила учительница. — Нужно только вращать колесо. Она взяла ткань, подложила её под иглу и медленно повернула колесо. Колесо тихо заскрипело. Игла вдруг ожила. Белые платья ахнули. Она начала быстро подниматься и опускаться — так быстро, что глаз едва успевал следить за движением. Ткань медленно поползла вперёд. Тик-тик-тик-тик. Звук был настойчивый, почти деловой. Аня никогда не видела, чтобы игла двигалась сама. Она посмотрела на Аду. Ада не моргала. Из недовольной уроками грымзы она вдруг превратилась в человека, полностью поглощённого тем, что происходило в центре кабинета. Она смотрела на машинку так, будто пыталась запомнить каждую деталь — колесо, иглу, железную дугу, маленькую блестящую площадку. — Интересно… — тихо сказала Ада, — а как нитка оказывается сзади? — Там же игла, — сказала Аня. — Смотри, — Ада взяла иголку и пяльцы с натянутой тканью. Несколько раз проткнула иглой материю. Остались небольшие дырки, но больше ничего не осталось — если игла только с одной стороны, то шов не получится, — заключила Ада. Белые что-то шепнули Элеоноре Эдуардовне. И, как подружки, они вышли из кабинета по своим делам.

***

— Я так не могу, — Ада вскочила с места. — Пойдём, посмотрим? Они подошли к столу. — Я уверена, что им нельзя, — сказала Варя своим соседкам по столу. Кажется, они хотели выйти из кабинета, но теперь уставились на то, как Ада и Аня разглядывают устройство. Машинка вблизи выглядела ещё страннее: тяжёлая, чёрная, блестящая, вся в винтах и металлических изгибах. Сбоку торчало большое колесо. Ада осторожно повернула его. Игла опустилась. Аня вздрогнула. — Она как будто живая. — Нет, — сказала Ада. — Просто механизм. Она наклонилась ближе. — Смотри. Ада провела пальцем вдоль нитки. — Нитка идёт от катушки… потом через эти крючки… потом в иглу. А отверстие у иглы — с острой стороны. Игла висела над маленькой металлической площадкой. Ада снова повернула колесо. Игла быстро задвигалась вверх-вниз. — Но шов получается с двух сторон, — сказала Аня. — Вот именно. Ада наклонилась ещё ниже. — Значит, снизу должна быть ещё одна нитка. Она нащупала маленькую металлическую пластинку. — Тут должно открываться… Пластинка поддалась. Под ней оказалось круглое гнездо. А внутри — ещё одна маленькая катушка с ниткой. — Вот она, — сказала Ада. — Значит, правда две нитки. — Да. Ада аккуратно поставила катушку обратно и закрыла пластинку. Потом её взгляд остановился на другой детали. — А это что? — Аня указала на маленькую металлическую лапку под иглой. — Она держит ткань. Ада осторожно пошевелила её. Лапка чуть качнулась. — Она должна прижимать… Пальцы быстро нащупали винт. — Значит, он регулируется. — Ада… — Сейчас… Она слегка повернула винт. Лапка соскочила. Металлическая деталь ударилась о стол. ГРОМКО. Потом упала на пол. Клац. Аня замерла. Ада тоже. Обе медленно посмотрели вниз. Лапка лежала на полу. — …кажется, — тихо сказала Ада, — она должна была там оставаться. В дверях стояли Элеонора Эдуардовна и Дарья Ивановна.

***

— Ах… — Элеонора Эдуардовна прижала руку к груди так, будто сейчас упадёт в обморок. А может, и правда чуть не упала. — Что вы наделали? Мы не сможем показать Её Высочеству сломанную машинку! Вы вообще знаете, сколько стоит это чудо техники? — Двести пятнадцать рублей серебром, — без всякого выражения сказала княжна Оболенская. — У моей тёти такая есть. Аня невольно подумала, что за такие деньги можно купить хорошего коня. Они с Адой стояли рядом, опустив головы. — Я просто показывала Ане машинку… — тихо сказала Ада. Дарья Ивановна едва заметно улыбнулась. — Кажется, виновата здесь я, — сказала она, обращаясь к Элеоноре Эдуардовне. — Утром я попросила госпожу Якушину объяснить новой воспитаннице, как всё устроено в Смольном. Полагаю, она… несколько слишком широко поняла задачу. Элеонора Эдуардовна тяжело выдохнула. — В любом случае, — продолжила Дарья Ивановна, — теперь девочки знают об устройстве этой машины значительно больше. Она наклонилась к чугунному корпусу и прочитала надпись: — «Син-гер»… Кто знает, возможно, через несколько лет господин Сингер решит снабдить такими машинками каждую воспитанницу. И тогда результаты ваших занятий станут ещё лучше, Элеонора Эдуардовна. Теперь уже выдохнула Аня. Кажется, их всё-таки спасали. — Да, — оживилась Ада, — и теперь мы знаем, как её починить. — Исключено! — одновременно сказали Дарья Ивановна и Элеонора Эдуардовна. Ада моргнула. — Благородным дамам неприлично разбирать технику руками, — уже спокойнее сказала Дарья Ивановна. — Я пришлю Карла Ивановича. Он инженер. Элеонора Эдуардовна осторожно подняла отвалившуюся деталь, положила её рядом с машинкой и снова накрыла устройство белой тканью. Будто ничего не произошло. Уходя, Дарья Ивановна посмотрела на Аду: — Мадемуазель Якушина, я рада, что у вас появился кто-то, кто разделяет ваши интересы, — Дарья Ивановна посмотрела на Аню, — будет здорово, если этот человек научится её останавливать. Аня удивилась. Ей, конечно, нравилось всё новое. Но разбирать швейные машинки явно не входило в круг её интересов. А Элеонора Эдуардовна — кажется, уже в тысячный раз за занятие — трижды хлопнула в ладоши.

XXI.

— Mesdemoiselles, en place pour le polonaise, — танцмейстер произнёс это негромко, но так, что весь зал сразу затих, — готовимся к полонезу. — Мсье Дюваль не знает русского языка. Tu sais le français, n’est-ce pas? — шепнула Ада. — Ты же говоришь по-французски? — Разумеется, — так же тихо ответила Аня. — А вот с танцами у меня плохо. — Сегодня мы начнём с полонеза, — продолжал мсье Дюваль. — Не с самого танца. С того, как в него входят. Вместо мыслей о полонезе Аня разглядывала люстру. Она висела почти в центре потолка: огромная, бронзовая, с десятками изогнутых рожков для свечей. Сейчас свечи не горели, но люстра всё равно казалась главной вещью в комнате. Будто именно она удерживает весь зал на месте. Паркет был натёрт до зеркального блеска. В нём отражались окна, стены и движущиеся платья. Когда воспитанницы шли по залу, внизу будто двигался второй Смольный — перевёрнутый и тихий. Вдоль стен стояли длинные лавки. А перед лавками уже выстроились серые платья. Старшие воспитанницы держались иначе. Спокойнее. Увереннее. Они почти не переговаривались между собой, а если и говорили — то совсем тихо, чуть наклоняя головы друг к другу. Казалось, серые уже заранее знают, как нужно стоять, смотреть и двигаться. Белые платья тоже были здесь. Их оказалось немного. Они стояли ближе всех к танцмейстеру, и даже мсье Дюваль обращался к ним чуть иначе — внимательнее. Аня вдруг поняла, что смотрит на выпускниц примерно так же, как деревенские дети смотрят на офицеров. Как на людей из другого мира. Потом заметила, что серые явно чего-то ждут. — Это ваши кавалеры, — громко сказал мсье Дюваль. В эту же секунду две барышни из серых переглянулись. Одна из них — с густыми чёрными волосами чуть короче принятого и очень заразительной улыбкой — нарисовала себе усы неизвестно откуда взявшимся угольком Девицы в серых платьях подошли к синим. Каждая из них пригласила даму на танец. К Ане подошла та самая, с нарисованными усами. — Бонжур, мадемуазель, — наигранно ломаным французским сказала она, — я ветеран войны и не умею приглашать на танец… — Я вообще не умею танцевать, — шепнула Аня. — В отличие от кого? — спросил кавалер и подмигнул. — Мадемуазель Данилевич! — крикнул вдруг мсье Дюваль. Он быстрым, но очень грациозным шагом подошёл Ане и её партнёрке. — Почему у вас усы? — Исключительно для реалистичности, мсье Дюваль, — книксен, — после занятия обязуюсь отмыть. И тут Дюваль захохотал. — Что ж, я должен был убедиться, что вы не суфражистка. — А кто это, мсье Дюваль? — Не важно, — он резко прекратил разговор.

***

Танцмейстер повернулся ко всем остальным и продолжил объяснять. — Полонез — это не танец, — сказал мсье Дюваль, прохаживаясь вдоль строя. — Это способ показать себя обществу прежде, чем вы скажете хоть слово. — Так про что угодно можно сказать, — шепнули сзади. Он остановился возле одной из серых воспитанниц и слегка поправил положение её руки. Аня почувствовала, как рядом едва слышно вздохнула Ада. Кажется, мысль о том, что даже входить в комнату нужно «правильно», её совсем не радовала. — Благородная дама должна уметь войти в зал так, чтобы её заметили ещё до того, как она заговорит. — Вот смотри, — не унимались шепчущие, — платье — это не одежда, а способ показать себя обществу. — Ну да, правдиво. — Бланманже — не десерт, а способ показать себя обществу. — Тоже подходит, можно измазаться… — Общение со слугами — это не работа, а способ…

***

— Полонез — это проход. Все должны видеть вас. А вы — всех. Он слегка постучал тростью по полу. Стук прозвучал сухо и очень чётко. — Кавалеры — справа. Дамы — слева. Он постучал ещё раз и показал направление. — Первая пара — здесь. Одна из серых воспитанниц шагнула вперёд и встала под люстрой. Её дама чуть замешкалась, но подошла следом. Остальные пары начали выстраиваться за ними, и вскоре через весь зал протянулась длинная живая линия из платьев и белых перчаток. — Полонез начинается с первой пары, — продолжал мсье Дюваль. — Они ведут остальных. Куда идут они — туда идёт весь зал. Он проходил вдоль колонны, поправляя руки и расстояние между парами. — Кавалер предлагает руку. Дама кладёт руку вот так. Нет, не висеть. Опирайтесь. Он приподнял руку одной из серых воспитанниц и аккуратно уложил на неё ладонь её партнёрки. — Это не прогулка по саду. Это процессия. Пианист уже устроился за роялем и осторожно попробовал несколько аккордов. В зале мягко прозвучали первые ноты. — Когда начинается музыка, первая пара идёт вперёд. Остальные — через два такта. Трость снова стукнула по паркету. — Помните: полонез — это не бег. Это достоинство. Серые платья выпрямились ещё сильнее. Синие тоже подтянулись. Аня вдруг заметила, что вся колонна отражается в зеркалах. В отражении казалось, будто пар в зале вдвое больше. Наверное, этот зал строили не для уроков. Для балов. А занятия — просто репетиция перед настоящей жизнью. — Смотри не в зеркало, а под ноги, — шепнула Анина партнёрка. — Как тебя зовут? — Аня. — А я Ксюша. Ты новенькая? Раньше я тебя не видела. — Да. Они как раз проходили мимо зеркала. Ксюша мельком посмотрела на отражение Ани — и вдруг чуть не сбилась с шага. — Мадемуазель Данилевич! Следите за ритмом! Мсье Дюваль несколько раз ударил тростью по полу в такт музыке. — Я тебя узнала, — быстро прошептала Ксюша. — Что? — Это же ты облила мороженым фрау Фогт в Летнем саду! У Ани внутри всё сжалось. — Не говори никому. — Шутишь? Это было великолепно! Они сделали ещё круг по залу. Аня всё время пыталась понять, в какой именно момент нужно шагать под музыку. Но у неё никак не получалось связать одно с другим. Как вообще звук может управлять ногами? — Мадемуазель… — вдруг сказал мсье Дюваль. — Ваша фамилия? — Селиванова. — Мадемуазель Селиванова, — произнёс он с ударением на последний слог. — С прискорбием вынужден сообщить, что вы совершенно не слышите мелодии. Как вы раньше танцевали? Аня не знала, что ответить. — Послезавтра. В пять часов вечера. Дополнительные занятия. Среди синих платьев прокатился тихий ужас. — Вместо прогулки… — прошептал кто-то. — Мсье Дюваль, — вмешалась Варя Оболенская, — мадемуазель Селиванова новенькая и выросла в деревне. Возможно, для начала ей подойдут более простые танцы… Камаринская там… или кадриль. Те девочки, что обычно держались возле княжны, едва заметно улыбнулись. — Благодарю за комментарий, — сухо ответил Дюваль. И процессия двинулась дальше. — Не бойся, — шепнула Ксюша. — Мсье Дюваль хороший. Дополнительные занятия танцами — это лучше, чем дополнительные занятия по литературе. — Данилевич, вы маршируете как солдат! — резко сказал танцмейстер. — Так вы же сами говорите, что полонез — это не танец, — ответила Ксюша. — Это не смешно. Увидимся послезавтра вечером. Они сделали ещё несколько кругов, прежде чем мсье Дюваль наконец остановил процессию. — Итак… Теперь синие платья садятся на свои места, а серые демонстрируют котильон. Прошу обратить внимание: вам тоже предстоит изучать этот танец.

XXII.

Историю вёл Иван Карлович. — Он инспектор классов, — объясняла Ада по дороге в кабинет, — это главный над учителями и классными дамами. Главнее него только Мария Павловна. — А главнее Марии Павловны? — Императрица, — ответила Ада. Это прозвучало так буднично, словно она говорила о поварихе или прачке. На столах стояли чернильницы, лежали перья — тоже в строгом порядке, но не так выверенно, как в мастерской рукоделия. А ещё на каждой парте лежал газетный лист с аккуратно напечатанным типографской краской узором. — Итак… На прошлом уроке мы говорили, что древние греки объясняли мир с помощью мифов. И сегодня мы начнём с очень важного для наших мифов задания. Перед вами — листы бумаги. Что на них нарисовано? — Узор, — сказала одна из девочек. — Орнамент, — вспомнила умное слово другая. — Подождите, — Ада всмотрелась в рисунок, — это лабиринт! — Верно, мадемуазель Якушина! — Иван Карлович улыбнулся и взял один из листов. — Перед вами лабиринты. И ваша задача — пройти его пером от начала и до конца. Найти единственный верный путь. Условие только одно: линию прерывать нельзя! Он дал на задание пять минут, и девочки взялись за перья. Класс зашевелился. Кто-то сразу начал. Аня взяла перо. Рука дрожала. Она поставила кончик на бумагу — слишком сильно. Чёрная точка расползлась. Она повела линию. Прямо. Поворот. Ещё один. Тупик. Она замерла. Назад нельзя. Перо зависло на бумаге. Аня огляделась вокруг. Ада смотрела на лист, прищурившись, как будто там было что-то ещё. Потом поставила перо. И пошла ровно, без остановок. Как будто уже знала путь. Через несколько мгновений она дошла до края листа, поставила точку и откинулась назад. Аня даже не сразу поняла, что она закончила. Ада перевернула лист и, не спрашивая разрешения, начала рисовать свой лабиринт. Линии ложились быстро и точно. Проходы — уже, повороты — резче. Иногда она даже не смотрела на перо. Слева Алеся сидела с закрытыми глазами. Перо лежало на столе нетронутым. — Ты чего? — шёпотом спросили сзади. Алеся не ответила. Она медленно подняла руку, как будто нащупывала воздух перед собой. Повернула ладонь. Словно там были стены. Несколько раз медленно провела руками, словно указывая на проходы. — Она что, колдует? — шёпотом спросил кто-то из девочек, сидящих с Варей. Потом открыла глаза, взяла перо — и провела линию. — Точно колдует. Варя посмотрела на свой лист, усмехнулась и подвинула его соседке. — На. Проверь. Девочка замялась. Лист был абсолютно пустой. — Давай, — тихо сказала Варя. — Ты аккуратнее. Соседка Вари взяла перо и повела линию. Как будто это было нормально. Аня вернулась к своему лабиринту. Он всё ещё был не пройден. Проходы сужались, линия уже шла почти вплотную к другой, и рука дрожала сильнее. Она попыталась провести перо аккуратнее — но оно зацепилось, бумага тихо треснула, и в ту же секунду с кончика сорвалась капля. Аня опустила глаза — чёрное пятно быстро расползалось по белому фартуку. Кто-то прыснул, кто-то ахнул. Аня замерла, сжимая перо, и словно кожей почувствовала, как чернила впитываются в ткань. — Иван Карлович, — спросила княжна Оболенская, — а у древних греков было слово для крайне неуклюжего человека? Иван Карлович проигнорировал фразу Вари и обратился к Ане. — Госпожа… — он залез в список, прочитал фамилию. — Госпожа Селиванова, не забудьте сменить фартук после занятия. Кто закончил — поднимите свои лабиринты. Девочки подняли листы над головами. Ане поднять было нечего. — Итак… О чём мы говорили на предыдущих занятиях? Алеся подняла руку. — О том, что древние греки объясняли мир при помощи мифов. — И какую мифическую войну мы обсудили? — Троянскую войну. — А кто знает, в каком мифе был лабиринт? Руки подняли двое: Алеся и Аня. — Госпожа Селиванова… вы уверены? — Да, — ответила Аня, встав, — я читала. Это миф о Минотавре. Его победил Тесей. — Может, вы расскажете нам сюжет этого мифа более подробно? Иван Карлович жестом предложил выйти к доске. Аня опустила голову вниз и посмотрела на фартук. — Мадемуазель, не стесняйтесь. Все уже увидели пятно, а смолянке нужно тренироваться держаться в приличном обществе. Аня встала и медленно пошла к доске. Она прямо видела, как все её одноклассницы провожали её взглядом. Они сидели в белых фартуках. Идеальные. И каждая смотрела на неё. В основном с непониманием. Некоторые — с интересом. Варя и её соседки — с презрением. А вот Алеся и Ада смотрели на Аню с уважением. Алеся — потому что тоже знала миф о Минотавре. Ада — потому что… Было непонятно почему. Нельзя же уважать человека за грязный фартук. Аня посмотрела на класс и начала: — Всё началось с того, что царю Миносу послали быка… от бога моря. Чтобы Минос доказал, что он достоин быть царём. Она на секунду замялась. — Бык должен был быть принесён в жертву. Но Минос решил оставить его себе. И тогда бог разгневался… и сделал так, что жена Миноса… влюбилась в этого быка. В классе кто-то тихо фыркнул. — Подождите, — прошептала девочка с задней парты, — а как это вообще… — Тсс! Иван Карлович даже не посмотрел в ту сторону: — Продолжайте, мадемуазель. — У них родился Минотавр, — быстро сказала Аня. — Чудовище: тело человека, голова быка. — Вот это уже понятнее, — пробормотала Ада. — Чтобы его спрятать, Минос приказал построить лабиринт. Его построил мастер Дедал. Аня чуть оживилась — эту часть она любила. — Он был очень умный. Сделал такой лабиринт, что из него никто не мог выйти. Даже тот, кто его построил. И туда посадили Минотавра. А потом из Афин присылали юношей и девушек, чтобы он их… ел. Класс притих. — И вот туда отправился Тесей. Он решил убить Минотавра. Ариадна, дочь Миноса, влюбилась в Тесея и дала ему клубок ниток… Алеся в это время зачем-то показывала руками, будто разматывает клубок. — Он привязал его у входа, пошёл в лабиринт, нашёл Минотавра и победил его. А потом по нитке выбрался обратно. — То есть всё дело в хитрости? — сказал кто-то. Аня кивнула и вдруг вспомнила: — А Дедала потом Минос не отпустил. Потому что он знал тайну лабиринта. Царь Минос запер Дедала и его сына Икара в высокой башне. Кто-то прыснул. Ада почему-то кивнула, как будто так и надо — чтобы цари запирали учёных. — Тогда Дедал сделал крылья из перьев и воска. Для себя и для своего сына. Он велел сыну не лететь слишком высоко, потому что солнце растопит воск… и не лететь слишком низко, чтобы море не намочило перья. Кто-то шептался сзади. Иван Карлович аккуратно постучал указкой по столу болтающих. — Барышни, слушайте пересказ. — Но Икар… — Аня на секунду замолчала, — ему понравилось летать. И он поднялся слишком высоко. Она подняла взгляд вверх, к потолку, как будто там было солнце. — Воск растаял. Крылья развалились. И он упал в море. В классе стало тихо. — А Дедал улетел один. Пауза. Долгая. — Короче, все умерли, — подвела итог Якушина.

XXIII.

Ещё был обед. Ещё — прогулка. Ещё — занятия до самого вечера и поход в церковь. К тому моменту, когда Аня снова оказалась в дортуаре, ей уже казалось, что этот день длился около недели. Только теперь она впервые нормально разглядела свою кровать. При свете свечей та выглядела почти сказочно. А может, дело было не в свечах, а в том, что Аня устала так сильно, как никогда раньше. Дома кровать была маленькая, детская. Аня уже едва в неё помещалась. У дяди Андрея кровать, наоборот, была слишком большой — мягкой, дорогой и какой-то чужой. А эта вдруг оказалась ровно такой, как нужно. Словно в Смольном заранее измерили саму Аню и сделали кровать специально под неё. Впрочем, вполне возможно, что так и было. Институт — заведение императорское. Почему бы не подбирать размер кровати под средний рост воспитанницы? Это даже объясняло, зачем каждому возрасту своя спальня. Аня села на край и почувствовала, как ноют ноги. За день она столько ходила, стояла, кланялась, танцевала, поднималась по лестницам и пыталась держать спину прямо, что теперь тело словно перестало понимать, чего от него хотят. Хотелось только лечь. И чтобы никто больше ничего не спрашивал. Аня плюхнулась поперёк кровати. Голова свесилась. Аня увидела Алесю. Кажется, та совсем-совсем не устала от уроков: сидела на кровати и читала какую-то книжку. В дортуар вошла Дарья Ивановна. — Как прошёл ваш день, девочки? Ничего больше не разобрали? Кто-то сразу начал рассказывать про танцы. Кто-то — про церковь. Кто-то — про Минотавра. Голоса смешивались. Уже не такие громкие, как утром. Всё-таки уставшие. Ане понравилась мысль, что она не одна вымоталась за день. — Аня, ну что? Как тебе тут? Аня замялась. Ей хотелось рассказать сразу обо всём, но было совершенно неясно, что именно хочет услышать Дарья Ивановна. Про сломанную машинку она и так знает. Про то, что Аня совершенно не умеет танцевать, ей мсье Дюваль расскажет, когда попросит отпустить её с прогулки на дополнительные занятия. Про лабиринт — скучно, это же просто задание. Про то, как страшно было стоять перед всем классом? Не хотелось позориться перед девочками. Да и внутри уже не осталось сил складывать мысли в длинные предложения. — Кажется… нормально, — выдохнула она наконец. Дарья Ивановна улыбнулась — не весело, а как человек, который слышал такой ответ уже миллион раз от каждой новой воспитанницы в первый день. — Не переживай. По одному дню трудно понять, насколько важные вещи происходят в Институте. Она обернулась к остальным воспитанницам. Словно что-то вспомнила. — И ещё о важности. Завтра нужно будет проснуться очень быстро и, ради бога, постарайтесь без скандалов. Будет ужасно обидно, если кому-то придётся пропустить визит Её Высочества. По дортуару сразу прошёл шёпот. Синие платья уже устраивались в кроватях, натягивали одеяла и расплетали косы. Дарья Ивановна прошла вдоль ряда свечей и одну за другой задула их. Комната медленно погрузилась в темноту. — Спокойной ночи, девочки, — сказала она тихо и вышла.

***

Стало почти совсем чёрно. Кто-то ещё шептался. Кто-то почти сразу начал сопеть. Аня лежала с открытыми глазами и чувствовала, как всё внутри продолжает двигаться, хотя день давно закончился. Ноги гудели после танцев. Спина болела от бесконечных поклонов и сидения за шитьём. Голова казалась тяжёлой, будто её набили песком. Хотелось только закрыть глаза и провалиться в сон, но мысли всё равно продолжали ворочаться. Перед глазами всплывали зеркальный паркет, игла швейной машинки, лабиринт, трость мсье Дюваля, зелёные платья старших. И всё это было теперь её жизнью. Впрочем, не такой уж и плохой, если на миг забыть о существовании княжны Оболенской. А ещё не давала покоя мысль о приезде Её Высочества. Неужели тут будет настоящая принцесса? И зачем ей Смольный? Выбирать себе фрейлин? Или она будет учиться здесь?

XXIV.

— Девочки, подъём, — Дарья Ивановна сказала негромко, но так, что проснулись все. — Сегодня у нас большой день. Кто-то зашевелился, кто-то спрятал лицо в подушку. — Быстро, пожалуйста. Без разговоров — умываться и строиться. Она прошла между кроватями, слегка касаясь спинок — как будто проверяла, все ли на месте. — К нам приезжает Её Императорское Высочество. Вы должны помнить, где вы находитесь. Аня открыла глаза. А вот она как раз не сразу вспомнила, где находится. Потолок был слишком высокий. Кровать — слишком ровная. И вокруг — чужие девочки. Смольный. Она резко села. — Аккуратно, — сказала Дарья Ивановна, проходя мимо, — без суеты. Но сама она говорила быстрее обычного. Это было заметно. Воздух в спальне был холодным. Вода в умывальнике — ещё холоднее. Девочки стояли у длинного стола с тазами. Аня зачерпнула воду ладонями и вздрогнула. — Привыкай, — сказала Ада, даже не посмотрев на неё. — Зато летом хорошо! Она умывалась быстро и спокойно, как будто делала это уже сто лет. — Ты знаешь, когда именно приедет Её Высочество? — спросила Аня. — Нет, — сказала Ада. — Но нас, наверное, выведут её встречать… Сзади послышался голос: — Если, конечно, вас собираются к ней подпускать. Варя стояла у соседнего таза и аккуратно прикладывала к лицу чуть влажные ладони. Видимо, так в её картине мира должна была умываться настоящая княжна из древнего благородного рода. Несколько девочек тихо засмеялись над её комментарием. — Меня, например, точно возьмут на встречу, — продолжила Варя. — В прошлый раз меня уже ставили в первую линию. — Это когда ты перепутала поклон? — спросила Ада. — Это когда я единственная сделала его правильно, — спокойно ответила Варя. Она повесила полотенце и посмотрела на Аню. — А вы, мадемуазель Селиванова, наверное, никогда не видели членов императорской семьи? — Нет, — сказала Аня. — Ну ничего, — Варя слегка улыбнулась. — Сегодня, может быть, посмотрите. Издалека. Когда они вышли в коридор, там уже было шумно. Кто-то спешил, кто-то поправлял фартук, кто-то шёпотом повторял что-то вроде: — Не смотреть прямо… — Не говорить первой… — Отвечать коротко… Аня шла рядом с Адой и пыталась всё это запомнить. — Смолянок правда выбирают для встречи Её Высочества? — спросила она. — Конечно, — сказала девочка впереди, не оборачиваясь. — Не всех же показывать. — А по какому принципу? — спросила Аня. — По правильному, — ответила та же девочка.

***

Всё утро Аня готовилась к тому, что девочек соберут и расскажут, кто будет встречать Её Высочество. Однако ничего такого не происходило. Начались обычные уроки. Сначала — опять история. Изучали путешествие аргонавтов. Иван Карлович начал с того, что повесил на доску карту Российской империи. — Мадемуазель Селиванова, вы же читали миф об аргонавтах? — спросил он, глядя на карту. — Да, Иван Карлович. — А куда они плыли? — В Колхиду, за золотым руном. — Отлично! — он развернулся. — Тогда у меня два вопроса ко всем. Первый — что такое руно? А второй — почему я повесил карту России и где эта самая Колхида находится? Алеся подняла руку и ответила, что руно — это просто баранья шерсть. — Хорошо. А теперь сделаем вот что: я дам каждой из вас по булавке и предложу приколоть её на карту ровно там, где, по-вашему, находится Колхида… Попрошу всех выстроиться в ряд! Институтки встали в одну линию. Каждая получала булавку от Ивана Карловича, и каждая втыкала её в карту России. Кто-то втыкал прямо в центр. Кто-то — ближе к окраинам. Иван Карлович посмотрел на карту, когда все девочки расселись по своим местам, и поднял брови. — Ну что ж. Задача Смольного института — воспитывать Отечеству достойных жён, а не географов. Итак… Три человека решили, что Колхида — это на Аляске, и, стало быть, Тесей с аргонавтами плыл в Америку. Раздался смех. — Два человека указали Японию. Видимо, считают аргонавтов самураями. Девочки опять захохотали. — Раз, два, три, четыре… — он посчитал количество булавок. — Одиннадцать человек решили отправить аргонавтов в Сибирь… — Видимо, что-то планировали против царя Миноса! — сказала Варя шёпотом, но так, чтобы все услышали. Теперь класс засмеялся уже из-за неё. Иван Карлович на секунду застыл, но продолжил: — Четверо — в Туркестан, трое — в Западные губернии под Варшаву. Нашлись даже те, кто отправил аргонавтов в Тверь — прямо между Москвой и Петербургом. Иван Карлович вынул все булавки. — А на самом деле, — он достал одну и поднял её так, чтобы все видели, — на самом деле на юге нашей империи есть город Кутаиси, — инспектор воткнул булавку в левом нижнем углу карты, — и в древности именно он был столицей государства, именуемого Колхидой… — То есть это у нас? — спросила одна из девочек. — В известном смысле — да, — ответил Иван Карлович. — И это, между прочим, редкий случай, когда миф и география сходятся. Он отступил от карты. — Итак. Аргонавты — это не просто путешественники. Это экспедиция за богатством и властью. Ясон отправляется за золотым руном, которое охраняет царь Ээт… Он сделал паузу. — …и его дочь Медея, обладающая, скажем так, весьма полезными знаниями. Кто-то тихо хихикнул. — Без неё, — продолжил Иван Карлович, — Ясон бы не справился. Она помогает ему пройти испытания, усыпить дракона и похитить руно. После чего они, разумеется, бегут. — Почему вы не слушаете? — резко сказал он, обернувшись к задним партам. — Они думают, что их выберут для встречи Её Высочества, — сказала княжна Оболенская. — Насколько мне известно, — ответил инспектор классов, — а мне известно достаточно хорошо, сегодня не парадный визит. И никакой церемонии встречи не будет. Возможно, Её Высочество уже здесь. По партам пробежала волна шёпота. Почти как волна по берегу моря. А Иван Карлович продолжил рассказывать про путешествие аргонавтов.

XXV.

После обеда были занятия по русской словесности. Вёл их Евграф Аристархович — совершенно древний старик. Ане сперва показалось: он и сам должен быть персонажем летописи. — Говорят, он лично был знаком с Державиным, — шепнула Алеся, снова оказавшаяся рядом с Аней и Адой. — Кто прочитает наизусть стихотворение Александра Сергеевича Пушкина «Пророк»? — спросил Евграф Аристархович. — Спросите новенькую, — тут же сказала Оболенская. — Она у нас самая начитанная. Аня вздрогнула. Пушкина она, конечно, читала. Но «Пророка» не знала. Тем более наизусть. — Что ж… — Евграф Аристархович раскрыл список воспитанниц и долго щурился в строчки. Казалось, он пытается отыскать Аню среди букв, но старческое зрение не давало этого сделать. В классе стало тихо. Аня лихорадочно пыталась придумать хоть какой-нибудь достойный ответ. Признаться? Извиниться? Притвориться припадочной? В этот момент дверь кабинета открылась без стука. Сначала вошла Мария Павловна, начальница института. Девочки встали, как того требует этикет. Следом за ней — Иван Карлович. Такой уверенный в себе на уроках, сейчас он словно пытался спрятаться за начальницей и слиться со стенами, как хамелеон. За Иваном Карловичем зашли Дарья Ивановна и почему-то Фогт. Следом — два офицера. Они встали по обе стороны дверей. Один вдруг набрал столько воздуха в грудь, что заметно стал шире, и громко, почти криком, объявил: — Её Императорское Высочество, великая княгиня Елена Павловна! А! А! А! — эхо разнесло по коридорам последнюю букву. В дверях появилась знатная дама. Совсем не юная принцесса, которую Аня почему-то ожидала увидеть, а взрослая женщина. Она была одета в платье из какой-то незнакомой Ане ткани — как будто металлической. И, наверное, очень дорогой. Самой дорогой в империи. Двигалась великая княгиня так спокойно и уверенно, словно весь институт принадлежал ей. И учителя принадлежали ей. И воспитанницы — тоже. Лицо её было бледным и строгим, волосы — идеально убраны, и Ане вдруг показалось, что эта женщина замечает всё, даже когда ни на кого не смотрит. В классе стало тихо. Не так, как если бы учитель попросил замолчать. А как-то торжественно тихо. Евграф Аристархович попытался было что-то сказать, но остановился на полуслове и снял очки. Она сделала несколько шагов по классу. Не быстро. Как будто ей не нужно было спешить, потому что всё вокруг и так принадлежало ей. Аня вдруг поняла, что весь класс считает её шаги. Один. Ещё один. И подумала, что если сейчас кто-то что-нибудь уронит — это будет слышно на весь институт. Но никто ничего не ронял. — Евграф Аристархович, как идут занятия? — спросила Елена Павловна. — Всё хорошо, Ваше Императорское Высочество, — рапортовал учитель словесности, — изучаем религиозные мотивы в творчестве Александра Пушкина. Он говорил так, как солдаты отвечают старшим по званию. Ну да, если бы это было в армии — это действительно была бы встреча солдата и генерала. Она — высочество, думала Аня, а выше высочества — только ваше величество. И все ваши сиятельства, ваши превосходительства и даже ваши светлости — все подчиняются ей. А она — только царю. Но она же явно старше, чем император на портретах. Как он может ею командовать? — Госпожа Оболенская, — сказал вдруг Евграф Аристархович, — можете продемонстрировать Её Высочеству свои успехи? Все посмотрели на Варю. Её глаза вдруг сделались огромными и круглыми, рот приоткрылся, а руки вытянулись вдоль тела в оцепенении. Вряд ли кто-то из девочек в классе мог представить княжну Оболенскую настолько испуганной. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы прийти в себя. — Конечно. Начальница института провела рукой, и все, кроме Вари, сели. Княжна Оболенская вышла к доске. Огляделась. И начала: — Александр Пушкин. «Пророк». Духовной жаждою томим, в пустыне мрачной я влачился… Великая княгиня слушала с показным вниманием. Аня подумала, что она регулярно, наверное, посещает Смольный институт и далеко не в первый раз смотрит, как воспитанницы читают стихотворения наизусть. А Оболенская меж тем напрягала все свои ораторские жилы. Получалось приемлемо. Даже почти совсем не хотелось кинуться в неё чернильницей. — …глаголом жги сердца людей! — закончила Варя. — Восхитительно, — сказала великая княгиня. И Варя хотела было уже пойти на своё место, но Её Высочество остановила княжну вопросом: — Знание наизусть важнейших произведений русской литературы — это правда делает вам честь. Но можете ли вы рассказать, о чём это стихотворение? Варя опять замялась. — Кажется, о пророке. Который встретил ангела... — Вы позволите? — сказала вдруг Аня и сама не поняла, как у неё хватило смелости поднять руку. — Прошу вас, — сказала великая княгиня. Теперь уже испуганными глазами смотрели не только Варя, но и Дарья Ивановна с Евграфом Аристарховичем. — Здесь Пушкин сравнивает себя с библейскими пророками, чтобы показать роль поэзии. — И что вы об этом думаете? Аня думала, что это любопытно — представить себя библейским пророком, беседующим с ветхозаветным шестикрылым ангелом. Но она впервые в жизни почувствовала, что ответить надо не то, что она думает, а то, что надо. — Я думаю, это несколько высокомерно. Пушкин — великий поэт, но при всём уважении библейские пророки важнее. Дарья Ивановна улыбнулась и удовлетворённо кивнула Ане. — Это очень глубокая мысль, дитя моё, — сказала Елена Павловна. — Ты обсуждала её с преподавателями? — Нет, — Аня опять замялась, — я только вчера поступила. Ей хотелось тоже отвечать по-солдатски строго, но никак не выходило. — Барышни, — обратилась Елена Павловна к классу, — я хочу пригласить вас пить чай. Вместо последних занятий перед прогулкой — в большом зале. Елена Павловна вышла из кабинета. Следом за ней ушли офицеры. Потом вышла Мария Павловна. За ней полуобморочной тенью вышел Иван Карлович. Дарья Ивановна на секунду остановилась. Дождалась, когда все остальные взрослые выйдут. Повернулась к девочкам. — Варя и Аня, вы большие молодцы. Только Аня… — Да? — Никогда больше не начинай говорить в присутствии члена императорской семьи, пока тебя не попросят. Это невежливо. Поднять руку — вежливо, что-то сказать в этот момент — нет. — Извините, я… не знала. — Институт и нужен для того, чтобы тебя научить. Дарья Ивановна вышла. Аня подумала, что это очень глупо — спрашивать, если люди не могут тебе ответить. И ещё, наверное, очень грустно быть великой княгиней, если все вокруг тебя руководствуются не общей пользой или искренностью, а исключительно придворным этикетом. А синие платья шептались: — Так что, пения не будет? — Слава богу, а то там опять Глинка! Меня от него начинает уже мутить!

XXVI.

В зале, где обычно учили танцам, служители расставили столы и самовары. Девочек рассадили не строго — но всё равно так, чтобы видеть каждую. Елена Павловна сидела в центре, но не во главе стола. Как будто она и без этого была главной. Разговор шёл негромко. Кто-то отвечал на вопросы. Кто-то просто слушал. Аня почти ничего не понимала — не из-за слов, а потому что всё происходило слишком спокойно. После урока казалось, что должно быть что-то важное. Но ничего не происходило. И от этого было… как-то тревожно, что ли. В какой-то момент один из офицеров подошёл к столу и поставил перед Еленой Павловной небольшой футляр. Она открыла его. Внутри что-то блеснуло. — Барышни, — сказала она, — я хочу оставить институту небольшой знак моего расположения. Она вынула предмет из футляра. Это был медальон. Металлический двуглавый орёл размером чуть меньше ладони, украшенный несколькими крупными камнями. Они были тёмные — почти не сверкали, но от этого казались ещё дороже. — Его передадут в собрание института, — сказала Елена Павловна. — Но, я думаю, вам будет небезынтересно его рассмотреть. Она протянула медальон Марии Павловне. Та кивнула и передала его ближайшей девочке. И дальше он начал идти по рукам. Медленно. Осторожно. Когда медальон оказался у Вари, она взяла его двумя пальцами — аккуратно, почти торжественно. Посмотрела. Показала подругам. Те ахнули. Варя передала медальон дальше, не давая его в руки подружкам. Когда он дошёл до Ани, она сначала подумала, что держит его неправильно. Он был слишком лёгкий. Как будто внутри ничего не было. Она перевернула его в руках. Металл был холодный. Гладкий. Серебристо-серый, матовый, совсем не похожий на серебро. На серой поверхности вспыхивали и исчезали бледные разноцветные отблески, словно металл был живой и всё время немного менялся. — Осторожнее, — шепнул кто-то сбоку. Аня кивнула. Но не отпустила сразу. Ей всё ещё казалось, что он должен весить больше. — Дай сюда, — тихо сказала Ада. — Только не сломай, — сказала Варя. Кто-то хмыкнул. Ада взяла медальон совсем не так осторожно, как другие. Взвесила на руке. — Странно, — сказала она почти беззвучно. — Что? — шёпотом спросила Аня. — Металл, — сказала Ада. — Я такого не видела. Она на секунду замолчала. — Очень лёгкий. И плотный. Пауза. — Редкий, наверное, — сказала Аня. — И драгоценный. — Конечно, редкий. Вряд ли великая княгиня подарит медальон из чугуна. Медальон пошёл дальше. Сделав круг по рукам институток, он вернулся к Елене Павловне. Она положила медальон в футляр и протянула его начальнице института. Госпожа Леонтьева кивнула и поблагодарила. А потом все продолжили пить чай, будто ничего и не было.

XXVII.

Ксюша, та самая, что была кавалером Ани на первом уроке танцев, сидела возле рояля. Рядом стояла ещё одна из серых платьев. Высокая, худая и вся-превся белая: и волосы, и кожа, и вообще. Платье только серое, форменное. — Интересно, а как великая княгиня с императором разговаривает? — В смысле? — Ну она ж ему тётка. Может сказать: «Саша, не сутулься! Иди пить чай с баранками». — Ксюша… — высокая засмеялась. — А он ей: «Я занят, тёть Лееееен! У меня войнаааа!» — Да. А потом подписывает указ, — серьёзно сказала высокая, пристально глядя Ксюше в глаза, — сослать смолянку Данилевич в Сибирь. За восхитительное чувство юмора. Заметив Аню и Аду, они выпрямились и из мило болтающих девчонок за мгновение превратились в строгих старших воспитанниц. В зал зашёл мсье Дюваль и поздоровался. По-французски, разумеется. — Ну всё, я пошла, — сказала Ада. Ксюша четыре раза ударила по клавишам рояля: — А! Вот! И! Нееееет! — пропела она на каждый аккорд. — Нас же тогда трое будет. А танцуют в парах! Долго быть строгой старшей Данилевич не смогла. Она схватила Аду за руку, вытянула ладони вперёд и словно скомандовала: — Мсье Дюваль, мы готовы! — Боюсь представить к чему именно, — сказал танцмейстер. Он подошёл ближе и окинул взглядом всю четвёрку. — Итак. Дополнительное занятие существует для того, чтобы мадемуазель Селиванова перестала ходить под музыку так, будто её призвали в армию, а Данилевич — так, будто отслужила там двадцать пять лет. Высокая серая рядом с Ксюшей снова засмеялась. Тихо, но уже не пытаясь это скрыть. — Мадемуазель Мезенцева, будьте добры, — Дюваль указал на инструмент. Высокая села за рояль и положила руки на клавиши. — Якушина, раз уж вы тут, — будете показывать пример. Ада сделала книксен. С абсолютно кирпичным лицом. Мадемуазель Мезенцева заиграла. Дюваль повернулся к Ане. — Вот. Слышите? Раз-два-три. Раз-два-три. — Но полонез же вроде не в три? — сказала Аня. Дюваль замер. — Что? — Полонез не такой. Там иначе шаги ложатся. — Такой! — сказала Ада. — В этом и суть. — Поддерживаю Селиванову! — сказала Ксюша. — Невозможно танцевать трёхдольное, когда ног всего две. — Смотрите, — Мезенцева положила руку на крышку рояля и начала отбивать пальцами: — Раз… два… три… раз… два… три… Потом покачала головой. — Нет. Тут шаг не туда приходится. Ксюша тут же подхватила: — Вот! Я ж говорю, невозможно! — Данилевич, вы сейчас выйдете вон, — сказал Дюваль. — Но тогда вы меня ничему не научите. Мезенцева вдруг шагнула вперёд. — Мсье Дюваль, может, им попробовать без музыки? Они ведь пытаются не танцевать под мелодию, а считать движение. Дюваль несколько секунд молчал. Девочки встали в пары. Учитель медленно стучал тростью по полу. Раз, два, три. Раз, два, три. Ане на секунду показалось, что идти действительно легче. Но только на секунду. — Не думайте о музыке, — сказала Мезенцева. — Просто идите за ритмом. Это же просто! — А музыка тогда зачем? — спросила Аня. — Чтобы всё было сложнее, — сказала Ксюша. Дюваль прикрыл глаза. — Нет, мадемуазель Данилевич. Музыка нужна не для этого. Ада остановилась, взяла мел и подошла к доске. Аня раньше не замечала, что тут есть и доска. А с другой стороны, это же учебный кабинет. Должна же в нём быть доска. Вот, пожалуйста. — Дайте подумать, — сказала Ада. — Смотрите. Она нарисовала на доске две закорючки. Все внимательно следили за этим процессом. — Это — правая нога, а это — левая. — Ну ты прям Айвазовский, — сказала Ксюша. — Это для схемы. А размер — трёхдольный. Сильная, слабая, слабая, сильная, слабая, слабая. И так восемь раз, потому что период. Ада исписала всю доску какими-то фигурами, которые, видимо, обозначали сильные и слабые доли. — А знаешь, есть специальные закорючки для номеров. Смешные такие. Называются «цифры». Синие ещё не проходили? — Ксюша! Зачем ты так с ней? Ада, кажется, не обращала на подколы внимания. Или вообще не замечала их существования. — Да, цифры удобнее, — она тут же написала над закорючками: 1-2-3, 1-2-3, 1-2-3. — А теперь ноги: правая, левая, правая, левая… Через минуту вся доска оказалась в закорючках, цифрах, каких-то знаках. Добавились условные обозначения для поворотов и махов руками, две галочки затакта и зачем-то скрипичный ключ. — Ну всё же понятно! — расстроенно сказала Ада. — Ветка, — обратилась Ксюша к Мезенцевой, — и это ты называешь «просто»? Танцмейстер ещё немного посмотрел, как они пытаются двигаться одновременно. Аня чувствовала, как постоянно сбивается, Ксюша нарочно шагала слишком широко. Ада считала что-то про себя. Дюваль шумно выдохнул. Потом подошёл к креслу у стены. Медленно сел. И устало произнёс: — Это будет труднее, чем я думал.

XXVIII.

Смольному понадобилось несколько недель, чтобы Аня почувствовала его своим домом. Это только в сказках становятся друзьями, вместе победив свирепого горного тролля. А в жизни нет ни горных троллей, ни норвежских великанов, ни Снежных королев. Но есть дополнительные занятия танцами по четвергам. Есть прогулки, на которых дурачится Ксюша, объясняя, почему она называет Мезенцеву Веткой: — Елизавеееета, Лизавеееетка, Веееетка. Есть уроки, на которых вместе с Адой можно злиться на Оболенскую. Есть институтский храм, в котором никогда не случается ничего странного. И от этого выстоять службу — целое испытание. Есть дортуар, в котором можно шептаться ночью. Есть столовая, которая... Аня ела суп. К столовой претензий не было. — Что сидишь такая кислая? — Ксюшин вопрос вернул Селиванову в реальность. — Честное слово, вот как капуста в этих щах. — Да так... Аня поняла, что не так. В деревне у неё никогда не было подруг. С гувернанткой можно играть — но это не то. А с деревенскими играть запрещали. А тут Ксюша, Ветка и Ада стали, кажется, почти семьёй. Но вслух этого она, конечно же, не сказала. — Ада, скажи, — переключилась Ксюша, — а почему медальон, который подарила Елена Павловна, такой лёгкий был? — А откуда мне знать? Я что — специалист по драгоценностям? — Да нет. Специалистов по драгоценностям у нас полторы сотни человек, — Ксюша кивнула в сторону белых платьев, — и они не знают такого металла. Это не золото, не серебро, не алюминий. А ты — специалист по остальному металлическому. Говорят, у Элеоноры Эдуардовны ткацкий станок починила. — Не ткацкий станок, а швейную машинку, — сказала Ада. — И не починила, а сломала, — закончила Аня с улыбкой. — Ты тоже к этому причастна, так что не надо тут! — Обожаю, как в Смольном один слух превращается в прямо противоположный, — сказала Ветка. — Так что за металл-то? — не унималась Ксюша. — Не знаю. В швейных машинках такого металла нет, — подвела Ада итог. — Значит, надо спросить у Антуана, — сказала Ветка. — Он в городе много чего видит. Может, знает. — У кого?! Аня оглядела столовую. Кофейные платья. Синие платья. Серые платья. Белые платья в платьях зелёного цвета — очевидно, потому что мир не должен быть простым. В Императорском Смольном институте благородных девиц даже близко не было никого, кого могли бы звать Антуаном.

XXIX.

Прогулка воспитанниц Смольного заключалась, на удивление, не только в чинном хождении взад и вперёд. Хотя у белых платьев под присмотром фрау Фогт всё, конечно, было именно так. А вот кофейные платья играли в салочки. Их классная дама несколько раз попросила быть осторожнее. Кажется, это не работало. Серые платья играли в какую-то словесную игру. Аня не знала правил, но девочки выглядели занятыми. Синие разделились на две группы — одни о чём-то беседовали с Дарьей Ивановной, вторые собрались в круг вокруг Вари. Княжна Оболенская что-то рассказывала, а её подружки хохотали. Впрочем, как обычно, притворно. — Пойдём, — Ксюша дождалась, пока классные дамы потеряют бдительность, и быстро затащила Аду и Аню за кусты. Тропинка прошла между живыми изгородями и вывела к изгороди обычной. В том смысле — к толстенной каменной стене. Возле стены стояла Ветка. А в стене была дыра. Основательная такая. Почти парадная. Как будто её специально сделали с расчётом на то, что старшая воспитанница должна пролезть, не испачкав и не порвав своё выходное белое платье. — Нам абсолютно точно туда нельзя, — сказала Ада. — И что, тебя это остановит? — удивилась мадемуазель Данилевич. — С чего бы это? Ада приподняла подол платья и пролезла в дыру. Аня пробралась следом. — Бонжур, мадемуазель. Я же говорил, увидимся! С другой стороны забора стоял Антуан, разносчик газет из «Северного листка». Той самой, за две копейки, про которую Митрич сказал, что не умеет читать, и недавний номер которой так и лежал у Ани в сумочке. — Добрый день, — сказала Аня. — Вы знакомы? — удивилась Ксюша. — Что ещё мы о вас не знаем, мадемуазель Селиванова? — Не то чтобы прям знакомы. Кажется, меня однажды чуть не ударил её слуга. — А потом? — А потом я продал ему газету, конечно же. Ксюша познакомила Антуана с Адой. Ада сделала книксен. По институтской привычке. Антуан посмотрел на неё с удивлением. И сделал книксен в ответ. Девчонки прыснули, но тихо — чтобы никто не услышал. — Вы знаете, что на небе — комета? Огромная! Только её не видно, потому что в Питере всегда тучи. — А где она? Антуан взял какую-то палку и начал рисовать. — Я сам не видел, но художники рисуют так. Вот Большая Медведица, — он нарисовал точки-звёздочки в форме ковша, — а сразу слева от неё огромная штука — называется хвост. А сама комета — очень маленькая впереди. В Москве уже видели — а у нас уже месяц она в небе, и никто ещё не видел. Даже в обсерватории. Девочки ахнули. Антуан рассказал ещё про какой-то бал. И про то, что полиция ищет похитителя механической крысы у изобретателя Чебышева. И ещё какие-то политические новости. — А у вас что? — Скажи, а ты не видел такого драгоценного металла, чтобы был легче и прочнее алюминия, а на вид как серебро? — спросила Ксюша. — А то мы уже полмесяца гадаем, что это. — Нет, не знаю. Может, на фабриках каких есть, — сказал Антуан. — А почему вы о нём вдруг задумались? Что, спицы новые привезли? — он усмехнулся. Девчонки рассказали ему про медальон. — Интересно, да. Я спрошу. Вы же не обидитесь, если в «Северном листке» вдруг напишут, что великая княгиня оставила в Смольном таинственный медальон? Магический там... или проклятый. — Антуан! — Что «Антуан»? Я видел, как там пишут. Бывает, что и сами ржут. Он сделал многозначительную паузу. А потом стал серьёзным, словно беседа перешла из фазы обмена любезностями в ту фазу, когда говорят о деле. — Ты принесла? Ксюша достала брошь. Антуан достал деньги. — Вообще-то нам запрещено держать деньги, — сказала Ада Ане, — так что храни это в тайне. Антуан отсчитал деньги, а Ксюша их убрала. — Так они и не нужны, если не знать, где их тратить, — сказала Ксюша. Антуан снял кепку и поклонился. — Скоро стемнеет, мне пора... — сказал он. — Помогаешь отцу? — спросила Ветка. — Да, старик сдаёт потихоньку. Но силы духа не теряет. — Если вдруг будете обсуждать нас, скажи, что мы считаем, что ему очень повезло с сыном... — Ладно, пошли, пока нас не хватились, — сказала Ксюша. И они пошли: Антуан — куда-то в город, а Аня, Ветка, Ада и Ксюша — в дыру в заборе. С той стороны ограды по-прежнему было тихо. Никто не заметил их отсутствия. В конце концов, в Смольном несколько сотен воспитанниц. За всеми не уследят. — И что, — спросила Аня, — часто вы так выходите? — Раз в неделю Антуан бывает тут в это время, — сказала Ксюша, — мы выходим. Но если ты надумаешь сбежать надолго, знай: во-первых, тебя хватятся и вернут, — она загибала пальцы, — во-вторых, узнают про дыру и заделают. А в-третьих... — Что? — Позови нас! Нельзя же отправляться на приключения в одиночку!

XXX.

Из всех своих слуг Господь отправил в Смольный самого ленивого и медлительного. Возможно, это за грехи предыдущих поколений институток. Так сказала Ада перед первым для Ани уроком Закона Божьего. И даже Оболенская не стала с ней спорить. В кабинете было тихо. Над доской висели иконы, и никто не решался шуметь перед ликами святых. Отец Афанасий сидел за столом, подперев красную щёку рукой. На столе перед ним лежала книга. А по книге ползала муха. Жирная. Почти со шмеля. Но она ползала по верхнему краю. А текст, который диктовал отец Афанасий, был написан ниже. — Записываем: «Молитва святителю Тихону Задонскому». Перья смолянок покорно заскрипели. Отец Афанасий говорил, не меняя позы. А щёку он подпирал рукой. И из-за этого не всегда было понятно, что конкретно он говорит. — За-дон-ско-му. Записали? — Подождите, — сказала девочка с передней парты. Отец Афанасий тяжело вздохнул и уставился в её тетрадь. Когда она дописала, он поднял со стола чашку чая, шумно, по-купечески, прихлебнул, потом как-то странно крякнул, как умеют только мужчины его веса и возраста, и поставил кружку на место. — Записываем: «Господи, избави мя от лености, от уныния, от расслабления душевного...» Слова ложились на бумагу тяжело. Как будто каждое нужно было протащить через сопротивление. Аня сначала старалась писать аккуратно. Как учили. Но уже на второй строке почувствовала, что не понимает, что пишет. Не то чтобы слова были сложные — просто они не складывались во что-то живое. Она посмотрела вокруг. Слева Алеся рисовала в тетради котиков. Справа Ада читала какую-то книгу, прикрыв её тетрадью. Через парту княжна Оболенская просто водила сухим пером по строке, даже не открыв чернильницу. Кто-то играл в крестики-нолики. Кто-то передавал записки. Кто-то чихнул. — Будь здорова, — сказала ей соседка по парте. — Разговорчики! — отец Афанасий даже чуть выпрямился в кресле. И когда он убедился, что никаких разговорчиков нет, продолжил диктовать. — «...и даруй ми дух терпения, смирения и послушания...». — Батюшка, простите, а как пишется «смирение»? — Через ять, — ответил отец Афанасий, — «смирения, через ять, и послушания». Слово «послушания» он произнёс особенно чётко. Как будто оно было важнее остальных. Аня написала в тетради «смирѣние» и замерла. В этот момент прозвенел звонок. Девочки уже хотели было сорваться с мест, но дверь открылась, и в кабинет вошла начальница института. За спиной Марии Павловны так же, как и вчера, прятался Иван Карлович. Теперь он выглядел не растерянным и прячущимся, а просто бледным как смерть. Следом зашла и Дарья Ивановна. Потому что ничего, что касается синих платьев, не должно быть решено без классной дамы синих платьев. А следом — Фогт. Потому что ничего, что происходит во Вселенной, не должно быть решено без фрау Фогт. Аня уже поняла, как тут всё устроено. — В это воскресенье после службы в Санкт-Петербургском университете состоится публичная лекция профессора Пафнутия Чебышева о преобразовании вращательного движения в прямолинейное, — сказала начальница института. И вышла. Девочки присели и поклонились её спине. Муха на книге у отца Афанасия немного поползала кругами, а потом улетела прямо. Преобразовала вращательное движение в прямолинейное, — подумала Аня. В кабинете остались Дарья Ивановна и фрау Фогт. — Довожу до вашего сведения, что цель этого мероприятия — уведомить о технических новинках студентов нетехнических специальностей, в частности, воспитанниц Императорского Смольного института благородных девиц и... Тут никакой паузы на самом деле не было. Но Аня была готова поклясться, что для половины девочек время застыло. Для кого? Неужели где-то будут не только одни смолянки? — ...и студентов Императорского училища правоведения. — Чижики? — разочарованно спросила княжна Оболенская. — Это же почти гимназисты! Нас к правоведам приравняли? — Всё верно, мадемуазель Оболенская, — не меняя выражения лица, сказала Фогт. — Имейте в виду: это ваш первый выход на подобное мероприятие. И институт не потерпит попытки его скомпрометировать неподобающим поведением.

XXXI.

Вечером в дортуарах было шумно. Синие платья обсуждали предстоящий выезд. Белые, Аня была в этом уверена, обсуждали потенциальных кавалеров. Серые... Аня попыталась представить, что могут обсуждать Ксюша и Ветка или их сокурсницы, но в голову ничего не пришло. — А почему их чижиками называют? — спросил кто-то на другой стороне спальни. — Потому что у них мундиры дурацкие. Зелёные, — ответила княжна Оболенская. — А учатся они на инженеров? — Да нет, на юристов. Судьи, прокуроры, адвокаты... Рядом с Варей сидела одна из её подруг и хлопала ресницами самым наивным и глупым образом. — И мы что, к ним в училище поедем? — Юля, чем ты слушала? Мне иногда стыдно, что ты моя подруга, — отчитала подругу княжна. — Лекция будет в Университете. Вести будет... кто-то из университета, кто разбирается во всякой там механике. А слушать будем мы. И чижики. — А зачем им знать про всякую там механику? — А нам зачем?! — одновременно взвыло несколько подруг. Единственным человеком, у которого этот вопрос не возникал, была, разумеется, Якушина. Она опросила старших, докопалась до Дарьи Ивановны, до Фогт и даже до Марии Павловны, чтобы узнать подробности предстоящей лекции. — Чебышев — самый известный изобретатель. Он придумал... — Что? Ковёр-самолёт? — предположил кто-то. — Нет. — Самоходную печку? — Нет! — Говорящий самовар? Господи, что же у них в головах? — Да нет же! — А что тогда? — Механизмы! Настоящие! Чтобы одно движение превращалось в другое! И человеков, которые ходят. И... И... И... Княжна Оболенская посмотрела на Аду. — Смотрите, сударыни, — сказала она подругам так, будто дело происходило в музее, где Ада была экспонатом, — вот что бывает, когда словарный запас не поспевает за стремлением к самовыражению.

XXXII.

— Так! Мои — вот сюда! — скомандовала классная дама серых платьев. Аня не знала, как её зовут. Во дворе Смольного стояло штук двадцать экипажей. Выпускницы и кофейницы не ехали. Первым сказали, что надо готовиться к экзаменам, а вторых посчитали слишком юными для настоящей серьёзной лекции. Так что во двор к экипажам стройными рядами вывели только синих и серых. Дорога была не очень долгой. За несколько недель, проведённых в Смольном, Аня забыла, какой Петербург людный, шумный и… вонючий. Во дворе института пахло деревьями и скошенной травой. А в городе — отходами, потом крепостных, смазкой механизмов... Девочек выстроили перед входом в университет. Тут же откуда-то материализовалась Фогт. — У неё вообще своих дел нет? — шепнула Ада. — Белых уже выстроила, теперь нас строит, — ответил кто-то из серых платьев. Фрау Фогт сделала шаг вперёд. Девочки сразу притихли. А то вдруг она решит, что кто-то дышит недостаточно тихо и благородно. — Обращаю ваше внимание, — сказала она, — что с этого момента вы представляете не себя, а Императорский Смольный институт благородных девиц. Она медленно провела взглядом по ряду. Остановилась на ком-то. Пошла дальше. — Любое слово, — сказала она, — любой жест, любое выражение лица будет замечено. Пауза. — И запомнено. И в интересах тех, кто хочет, чтобы подобные мероприятия стали регулярными, сделать так, чтобы честь института не была запятнана. Ключа к этому, как обычно, два: покой и дисциплина. Девочек построили по парам и повели по коридорам университета. Он совсем-совсем не был похож на Смольный. Шире. Громче. Живее. Как будто улицы Петербурга оказались вдруг внутри здания. По коридорам ходили студенты — не строем, а как им было удобно. Кто-то спорил, кто-то смеялся, кто-то шёл, уткнувшись в книгу прямо на ходу. — Наверное, если тебя не строят по парам, жить значительно интереснее, — заметила Ксюша. Аня была согласна. В деревне от неё всегда требовали поведения барышни. То есть юной помещицы: не бегай, не купайся в речке, не общайся с деревенскими мальчишками. В Петербурге всё время говорили о Смольном и требовали не сутулиться. А в Смольном не требовали не сутулиться, но требовали вместо этого танцевать полонез, идеально вышивать и читать стихи наизусть. А тут, кажется, никто ничего ни от кого не требовал. Двое студентов склонились над каким-то огромным чертежом. — Говорю тебе, если ещё одну шестерню поставить, оно будет двигаться ровнее, — сказал первый. На чертеже было что-то совершенно непонятное: круги, зубцы, стрелки и длинная изогнутая штука, похожая на ногу кузнечика. — Не будет, — вдруг сказала Ада, — у вас последняя шестерня назад крутиться станет. Оба студента подняли головы. — Чего? — спросил второй. Ада попыталась объяснить. — Вот смотрите, — она ткнула пальцем в чертёж, — эта шестерёнка крутится сюда. Следующая — наоборот. Потом опять сюда. Потом опять наоборот. Она провела пальцем до конца схемы. — А у вас последнее колесо должно крутиться в ту же сторону, что и первое. Иначе вся штука сама себе мешать начнёт. Несколько студентов рядом засмеялись. Но Ада не разозлилась. Наоборот. Она смотрела на чертёж так, будто уже мысленно разбирала эту штуку по винтикам. — А что это вообще? Первый студент моргнул. — Что? — Механизм ваш. Для чего? Теперь уже замялись они. — Ну... — студент кашлянул, — это ещё не совсем понятно. — То есть вы ещё сами не знаете? — уточнила Ада с совершенно искренним интересом. Студенты посмотрели на неё с таким видом, будто назначение машины не имеет значения и вообще так и задумано. — Главное, барышня, не содержание проекта, а качество его защиты! Аня впервые подумала, что в институтских порядках есть свои плюсы. В Смольном, по крайней мере, сначала заставили бы машину работать.

XXXIII.

Аудитория была похожа на театр. Ряды поднимались вверх, а вместо сцены — кафедра и доска. Между ними стоял длинный стол, заставленный приборами — металлическими, деревянными, какими-то странно изогнутыми. Ничего подобного Аня раньше не видела. Но университет, наверное, на то и университет, чтобы изучать что-то новое. Свет падал сверху, из высоких окон, и всё это — стол, механизмы, кафедра — выглядело не как место для лекции, а как сцена перед началом фокуса. Девочки расселись. Кто-то из университетских служителей объявил, что до начала лекции ещё пятнадцать минут. Пятнадцать минут в незнакомом месте — это очень долго. Аня ещё только думала, чем бы заняться, когда двери распахнулись и в аудиторию начали заходить правоведы. — Ой, и правда чижики! — вырвалось у одной из девочек. — Тс-с! Смолянки были одинаковыми. Чижики — тоже. Тёмно-зелёные мундиры, красные лацканы, красные обшлага, ремни. Все абсолютно одинаковые, и при этом каждый уверен в собственной исключительности. Они ввалились в аудиторию шумно, будто собирались брать её штурмом. Сначала двое, потом ещё трое, потом сразу человек десять. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то перепрыгивал через ступени, пытаясь занять место повыше. Один, высокий и слишком довольный собой, шёл впереди остальных и говорил громче всех: — Я тебе говорю, он сейчас опять одну теорию будет. Всю доску испишет и ничего не покажет... Тут он заметил девочек. Замолчал. На секунду. — Опаньки, — и театрально поклонился, — достопочтенная публика. — Достопочтеннее некоторых, — немедленно ответила княжна Оболенская. Кто-то из чижиков фыркнул. Рядом с высоким шёл другой — круглолицый, с таким восторженным выражением лица, будто его только что пустили в кондитерскую. Он уставился на смолянок и чуть не споткнулся о ступеньку. — Смотри... — прошептал он приятелю, но услышали почему-то все. — И правда девок привели. На лекцию по механике! Они засмеялись так, словно устройству мира было дело до того, парень или девушка пытается в нём разобраться. Третий курсант, худой и прилизанный, вообще ничего не сказал. Просто сел, закинул ногу на соседнюю скамью и начал лениво разглядывать зал. Шум стоял такой, что даже высокий потолок аудитории не успевал его проглатывать. Но потом появился профессор Чебышев. И все сразу затихли. Он был среднего роста, с растрёпанными седеющими бакенбардами и таким выражением лица, будто всё время думал одновременно о трёх разных механизмах. Звали его Пафнутий Львович, и это имя удивительно ему подходило. Аня почему-то сразу решила, что человек по имени Пафнутий Львович просто не может выглядеть иначе. — Я рад приветствовать наших слушателей... — профессор сделал маленькую паузу, — и слушательниц из, возможно, главных учебных заведений России: Императорского училища правоведения и Императорского института благородных девиц. Девочки сразу начали смотреть по сторонам. Парни тоже. Только смолянки разглядывали аудиторию, механизмы и кафедру. А чижики разглядывали смолянок. И от этого Ане стало ужасно не по себе.

XXXIV.

— В стенах этого университета возникает много разного такого, что вызывает интерес у просвещённой публики. Поэтому, с благословения Его Величества, мы начинаем курс публичных... Так Чебышев начал лекцию. И это была её самая понятная часть. Кажется, из всех синих платьев происходящее понимала только Ада. Она слушала так внимательно, как никогда не слушала никого в Смольном. А потом на доске появились формулы. Много формул. С буквами, цифрами и какими-то странными закорючками. Аня попыталась понять хоть что-нибудь. Честно попыталась. Но уже через несколько минут стало ясно: обещали рассказывать про механизмы, а вместо этого началась математика. Причём такая, к которой смолянок вообще не готовили. Чебышев писал быстро. Мел скрипел по доске. Курсанты что-то кивали, иногда даже смеялись, будто понимали происходящее. В какой-то момент Чебышев вдруг остановился. Он оглядел доску. Потом — слушателей. И смолянки, и чижики смотрели с таким выражением лиц, будто... Аня даже не знала, с чем сравнить. Но была уверена, что у неё сейчас абсолютно такое же. — Кажется, — задумчиво сказал профессор, — лучше один раз увидеть, чем ещё полчаса слушать мои объяснения. Ну-ка, господа правоведы, подсобите. Он указал на двух курсантов с первого ряда — одного рыжего и одного ушастого. Те переглянулись и вышли к кафедре. — Сперва вот эту штуку. Осторожнее только. Курсанты вытащили из-под стола что-то небольшое и поставили на стол перед аудиторией. Это был механический человечек. Не игрушка. Именно человечек. Размером примерно с руку, в металлическом корпусе со стеклянными вставками. Сквозь стекло были видны пружины, шестерёнки и тонкие рычажки внутри. По аудитории сразу пробежал шум. Чебышев достал ключ, вставил его механическому человеку в спину и несколько раз повернул. — Как известно, — сказал он уже гораздо бодрее, чем во время формул, — часовая пружина создаёт вращательное движение. То есть крутит. Как стрелки в часах. Но если правильно подобрать рычаги и соединения... Он постучал мелом по доске. — ...то вращение можно превратить во что угодно. Даже в человеческий шаг. Профессор отпустил фигурку. Человечек шагнул вперёд. Потом ещё раз. И ещё. По аудитории прокатилось дружное: — О-о-о... Громче всех, кажется, ахнула Ада. Человечек дошёл до края стола и свалился вниз. Несколько девочек вскрикнули. Но механический человечек качнулся, дёрнул руками и снова поднялся на ноги. Теперь ахнули уже вообще все. — Тут нет никакой магии, — невозмутимо сказал Чебышев. — Просто устройство меняет центр тяжести. Ну, может, самая малость магии всё-таки есть. Даже чижики засмеялись. Человечек дошёл до стены, упёрся в неё и ещё несколько секунд продолжал упрямо шагать на месте. — Завод кончился? — спросил ушастый курсант. — Верно говорите, — кивнул Чебышев. — А теперь, господа, попрошу вас достать таракана. На стол поставили следующий экспонат — механического таракана размером с кошку. С хорошую такую кошку. Крупную. По аудитории сразу пробежал шум. — Видите ли, господа, возникает одна неприятность, — Чебышев постучал мелом по столу. — Заводные солдатики не умеют выбирать, куда им идти. Потому что у них нет ничего, что передавало бы сигнал. А у таракана есть усики. У таракана действительно были длинные металлические усы. — Кто из вас знает, как устроен телеграф? Руки подняли двое: какой-то высоченный чижик и Ада. Разумеется. — Прошу вас, — Чебышев словно не заметил Аду и указал на курсанта. — В проводе электричество. Есть контакт — есть сигнал. Нет контакта — нет сигнала. — Совершенно верно! Так вот, усики этого таракана — своего рода телеграф. Когда он касается ими препятствия, сигнал переключает его режим работы. Если впереди свободно — он бежит вперёд. Если препятствие только с одной стороны — он поворачивает. А если оба усика сталкиваются с преградой — начинает искать выход. Чижики осторожно поставили таракана на пол. Пафнутий Львович завёл его ключом. Механический таракан поднялся на лапках. Пошевелил усами. А потом вдруг побежал. По-настоящему! Таракан добежал до стены, коснулся её усиком и резко повернул к аудитории. Несколько девочек вскрикнули. Видимо, потому что благородной девице при виде таракана положено вскрикивать. А очень благородным даже немножечко падать в обморок. Таракан подбежал совсем близко к первым рядам. Курсанты тут же повскакивали с мест, чтобы лучше его рассмотреть. Смолянки зашептались. Кто-то смотрел с испугом. Кто-то — с восторгом. Ада не выдержала и тоже подошла ближе. — Осторожнее, барышня, — предупредил Чебышев. — Да не сломай профессору таракана! — крикнула Варя. Смолянки захихикали. Аня тоже хотела подойти поближе, но помнила, что где-то рядом наверняка наблюдает Фогт. Таракан бегал долго. Минуты три. Он стучал металлическими лапками по полу и постоянно менял направление, будто действительно искал выход. — К сожалению, — наконец сказал Чебышев, — чтобы завод держался дольше, нам необходимы пружины из более прочных материалов. Таракан как раз замедлился и остановился возле кафедры. — И раз уж мы заговорили о сопротивлении материалов, я хочу показать вам ещё одно устройство. Но сперва попрошу всех занять свои места. Курсанты и Ада расселись по скамейкам с одинаково недовольным видом. Пафнутий Львович тем временем поднял из-за стола какую-то металлическую штуку размером с ладонь и стеклянную горелку. Повернул ручку. Горелка вспыхнула сама собой — без спичек, без углей, вообще без всего. По аудитории сразу пробежало: — О-о-о... — А как? — шёпотом спросил один из курсантов. — Электричество, — невозмутимо ответил Чебышев, — но показать я вам хочу не горелку, разумеется, а вот это... Он поднял металлическую штуку над головой. — Как вы думаете, что перед вами? В аудитории воцарилась та особенная тишина, которая возникает, когда неправильный ответ говорить страшно, а правильного никто не знает. — Даю подсказку, — сказал профессор. — Обычно этот механизм значительно больше. Здесь есть вода. Сейчас она закипит и начнёт толкать вот этот поршень. Он постучал пальцем по боку устройства. — Это паровой двигатель, — сказала Ада. Несколько курсантов тут же захохотали. Они смеялись, как смеются над человеком, который слишком уверенно сказал какую-то ерунду. — Совершенно верно, — ответил Чебышев. И смех моментально затих. Он осторожно вставил горелку внутрь двигателя — туда, где у настоящего паровоза была бы топка. Теперь вперёд подались уже вообще все. Курсанты, помогавшие профессору, снова полезли под стол и подняли ещё одно устройство. Это был воздушный шар. То есть явно воздушный, но не совсем шар. Вытянутый, как огромная сигара. Снизу к нему крепилась металлическая конструкция с маленькими крыльями и пропеллером спереди. Устройство это явно собиралось лететь. — Смотрите. Перед нами — нечто вроде аэростата, только способного передвигаться самостоятельно. Я установлю перфокарту на движение по круговой траектории. Пафнутий Львович показал небольшую карточку с дырками. Аня удивлённо моргнула. Такие карточки она уже видела у шарманщика. Только там они управляли музыкой. А здесь — движением машины. Это было странное чувство. Как будто встретил знакомого человека в совершенно неподходящем месте. — Теперь установим двигатель... осторожно, горячо... сейчас закипит... — бормотал Чебышев себе под нос. Он поставил двигатель под воздушным шаром. Что-то щёлкнуло, и двигатель прикрепился. Сначала ничего не произошло. В аудитории повисла тишина. — Сейчас нагреется, — виновато пояснил профессор. Шар дрогнул. Потом медленно поднялся над столом. Кто-то ахнул. А потом внутри конструкции снова что-то щёлкнуло, и пропеллер спереди начал вращаться. Кто-то из чижиков даже перекрестился. — Оно летит?! — Пропеллер крутится! — Как это вообще?! — Господи помилуй... — Браво, Пафнутий Львович! Аппарат сделал круг над кафедрой. Потом ещё один. Он двигался медленно, чуть покачиваясь в воздухе... Но он летел! Не как воздушный шар, который летит по ветру, а как птица, которая сама выбирает, куда лететь. Казалось, это фокусы в каком-то удивительном цирке. — Разрабатывать это начали ещё для войны в Крыму, — сказал Чебышев, наблюдая за аппаратом. — Но закончить тогда не успели. Аппарат пролетел над первыми рядами. Курсанты тянули шеи, кто-то даже попытался дотронуться до него рукой. Летающей штуковине было на это совершенно плевать. Она повернула и полетела в сторону доски. — А сейчас, — совершенно спокойно добавил профессор, — взорвётся двигатель. Что-то дзынькнуло, откуда-то сбоку вырвалась струя пара, аппарат закружился на месте и с грохотом упал на пол. — Для того чтобы аппарат мог подняться в воздух, — объяснял Чебышев, — двигатель должен быть лёгким. А чтобы не взрываться — наоборот, толстым и прочным. Он достал двигатель и поднёс его ближе. То, что ещё минуту назад было идеальным цилиндром, стало смятой макарониной с дыркой в боку. — Но материалов, которые позволяли бы совместить и то и другое, у нас пока нет. Летательный аппарат грустно лежал на полу. — И вот поэтому, господа, — Чебышев поднял палец, — всё сейчас упирается не в математику и не в инженерию, а в металлургию. Имея нужные сплавы, можно создать что угодно. В этот момент прозвенел звонок. — Ну вот! — Чебышев оживился. — С первой частью закончили. Через двадцать минут продолжим. И поговорим уже о том, зачем такие машины могут пригодиться — не только в армии, но и... Никто не услышал последнего слова.

XXXV.

— Идём, — сказала Ксюша. — Куда? — В буфет! Она сказала так, будто это было единственное очевидное направление. — А можно? — Понятия не имею, — честно сказала Ксюша, — но я угощаю. Буфет нашли по запаху. Тут было шумно и тесно. Толпились университетские студенты, курсанты Училища правоведения, какие-то преподаватели — все одновременно пытались купить себе что-нибудь съедобное, пока не закончилась перемена. А из съедобного тут были в основном пирожки. Зато разных видов было штук двадцать! С мясом, с грибами, с рыбой, с капустой, с яблоками, с чем-то ещё совершенно непонятным. После Смольного, где еда происходила по казённому расписанию и пахла... тоже по-казённому, место, в котором можно купить что хочешь, казалось едва ли не удивительнее механизмов профессора. — Девушки? Здесь? — шепнул кто-то из студентов университета. — Это смолянки, — сказал ему кто-то, — их привезли на лекцию. — Симпатичные. — Рот закрой. Тебе не светит. Услышав это, Ксюша хмыкнула, а Ветка кокетливо улыбнулась. Студенты, курсанты и преподаватели по-джентльменски расступились и пропустили смолянок вперёд. — Нам каждого вида по одному, — сказала Ксюша. — И чай! Пирожки обжигали пальцы и крошились на платьях, чай был слишком горячим, но никто не ждал, пока он остынет. Аня сначала пыталась держаться аккуратно, как учили в Смольном. А через минуту сидела, поджав ноги, запихивая в рот пирожок с грибами почти целиком. Внутри от этого всё становилось тёплым и живым. Ксюша шутила с набитым ртом, Ветка смеялась, прикрывая губы ладонью, Ада ела, оглядываясь по сторонам. Вокруг шумели студенты, кто-то спорил, кто-то звал друг друга. А кто-то непрерывно косился на девчонок, которые вдруг перестали быть чопорными смолянками, вырвались наружу... И жрут. Торопливо, с аппетитом и счастливо.

XXXVI.

— Я вот слышала, что студенты — народ задиристый, — сказала Ада, оглядывая университетский коридор, — а оказалось, что они вполне галантные... Она не договорила. Один из студентов, зачитавшись на ходу, врезался плечом в курсанта Училища правоведения. — Смотри, куда идёшь, — огрызнулся чижик. — Ты отойти не можешь? — ответил университетский. — А он боится, что камешек выпадет... — пошутил кто-то из толпы студентов. Аня не поняла шутку, но правоведа это, кажется, задело. Чижик медленно снял перчатку. В коридоре сразу стало тихо. Все уставились на спорящих ребят. Ветка остановилась. Ксюша — тоже. Вместе с ними остановились Аня и Ада. — Сейчас он скажет: «Сударь, вы подлец», — шёпотом объяснила Ветка. — Это будет вызов на дуэль. Перед чижиком вдруг появился его товарищ и схватил за руку. Аня даже успела подумать, что сейчас всё закончится. — Не смей, — сказал курсант. — Ты дворянин. И вызвать можешь только равного. — Слышь, дворянин, — университетский толкнул чижика в грудь. Чижик толкнул в ответ. — Да они нас за людей не считают... — прошептал кто-то из студентов. Курсант, только что снимавший перчатку для благородного вызова, медленно начал надевать её обратно. Просунул руку. Поправил указательный палец. Поправил мизинец. Разгладил складку на запястье. И со всей своей дворянской дури вмазал университетскому в нос. Толпа ахнула. На секунду — буквально на секунду — всё застыло. Университетский стоял, держась за лицо. Между пальцев уже текла кровь. Кто-то протянул ему платок. За спиной у парня вдруг вырос другой — огромный, плечистый, почти на голову выше остальных. Кто-то из чижиков начал снимать мундир. Кто-то, наоборот, застёгивать его на все пуговицы. — Надо сматываться, — шёпотом сказала Ветка. Платок упал на пол. Университетские из первых рядов разминали шеи. Из задних — боязливо оглядывались, но всё равно не уходили. Самый здоровый студент медленно обернулся к своим. — Это что получается?.. Наших бьют? И словно только этой фразы все и ждали. Коридор взорвался. Смешалось всё: кулаки, локти, ботинки, синие университетские мундиры и зелёные мундиры чижиков. Кто-то сшиб с подоконника бюст какого-то учёного, и тот с грохотом раскололся о пол. Кто-то полез драться прямо через перила лестницы. Один студент схватил стул и начал размахивать им, как дубиной. — Да своих же бьёшь, идиот! — заорал кто-то. Но всем уже было плевать. Ксюша моментально схватила одной рукой Аду, другой — Аню и потащила прочь. Ане никогда в жизни так сильно не сжимали руку. И никогда в жизни её не тащили силой так быстро. Но сейчас было не до жалоб — девчонки уносили ноги. Позади что-то грохнуло. — ПОЛОЖЬ АППАРАТ! Какой-то университетский выбежал из аудитории с летательной машиной. Той самой, с лекции. — А ну пусти! — заорал один из его товарищей. Поздно. Аппарат полетел в толпу. Врезался в стену, разлетелся на обломки. Толпа шарахнулась в стороны. — Новый сделаем! — крикнул кто-то из студентов. Кто-то поскользнулся на обломках. Кто-то упал. Кто-то полез сверху. Кто-то уже просто бил ближайшего человека табуреткой, не разбирая, свой он или чужой. — Сюда! — крикнула Ветка, дёргая первую попавшуюся дверь. Ксюша втолкнула младших внутрь. В суматохе никто даже не заметил, что в комнате царит абсолютная тьма. Ветка заскочила последней и захлопнула дверь. Та не просто закрылась — в темноте отчётливо дзынькнула личинка замка. — Ой, — первой всё поняла Ветка. Подёргали дверь. Заперто.

XXXVII.

— Ну здорово, — Ксюша достала из ридикюля коробок, чиркнула спичкой и подняла огонёк над головой, — и куда нас занесло? Вокруг были полки с какими-то приборами и деталями. Ада подошла к ближайшей. На ней стояла горелка — такая же, как у Чебышева на лекции. Она осторожно повернула ручку. Горелка вспыхнула. Комната сразу стала светлее. Ксюша погасила спичку и огляделась. — Это склад Пафнутия Львовича! — восхитилась Ада. — Кого? — переспросила Ксюша. — Ну... профессора, — сказала Ада. — Ты что, не запомнила его имя? — Я не слушала. Только механизмы разглядывала, — честно призналась Данилевич. Аня хотела удивиться, но потом подумала, что интересоваться механизмами вовсе не обязательно всем подряд. — Итак... — Ветка вдруг выпрямилась. — Что мы имеем? У неё даже голос вдруг изменился. — Дверь заперта, — спокойно сказала она, — кричать бесполезно. Снаружи драка, а дверь толстенная. Рано или поздно нас хватятся и начнут искать. Это хорошая новость. Аня удивилась вот чему. Обычно главной казалась Ксюша. Самой шумной. Самой смелой. Самой живой. Но когда дело стало серьёзным, командовать стала Ветка. И Ксюша это приняла сразу, без единого слова. — А плохая в том, что сидеть тут до вечера я не собираюсь. Ксюша ухмыльнулась. — Вот это уже разговор. — Мы на складе одного из величайших изобретателей России, — пояснила Ветка. — Будет странно, если тут нет ничего, что поможет открыть дверь. Что делать — стало очевидно. Ксюша распахнула шкаф и вытащила первый ящик с деталями. Ада бросилась к нему так быстро, будто там лежали сокровища. — Это мой ящик, — заявила Ксюша, — достань себе другой. Через минуту на полу уже стояли четыре коробки. — План такой... — объяснила Ветка. — Ищем всё, что может открыть дверь. Отмычки, запасные ключи, проволоку... хоть что-нибудь. В ящиках обнаружились: свёрла, магниты, шестерёнки, гвозди, шарниры и какие-то совершенно непонятные детали. — Смотрите! — вдруг сказала Ада. Она вытащила маленького механического таракана. Он был похож на демонстрационного с лекции. Только маленький. Не больше ладони. Девочки придвинулись ближе. Ада нашла сбоку крошечный ключик и несколько раз повернула его. Таракан тихо затикал. — Ой! Тараканчик пробежал по ладони, упал на пол, добежал до стены и скрылся куда-то в тень. — Ничего себе, — сказала Ксюша. — Не отвлекаемся, — сказала Ветка, — нам бы выбраться отсюда раньше, чем Фогт заметит отсутствие. Сколько прошло времени — Аня не знала. На полу лежали несколько шагающих механизмов, самозажигающихся лампочек и даже парочка миниатюрных паровых двигателей. — Тут ничего, — сказала Ксюша. — И у меня тоже, — сказала Аня. — У меня интересно, но дверь открыть нечем, — сказала Ада. — Да и есть уже хочется, — сказала Ксюша. — Мы же только что из буфета! — Так буфет — это пирожки. А я привыкла к полноценным обедам, как в Смольном. Из трёх блюд! И с чаем обязательно. С какой-нибудь булкой. Ане тоже вдруг захотелось чая с булками. Коричневые платья сейчас наверняка обедают. И белые. А серые с синими слушают лекцию. Или уже собираются ехать обратно в Смольный. Но не может же быть так, чтобы мы застряли тут навечно, подумала Аня. — Так. Если ничего не делать, ничего не получится, — сказала вдруг Ветка и, забравшись на табуретку, достала коробку со шкафа. — Мадемуазель Данилевич, помогайте: ты сильнее, а коробка тяжёлая. Ксюша аккуратно встала на ту же табуретку. Табуретка шаталась. — Сможешь дотянуться? — спросила Мезенцева. — Нет. Мои глаза смотрят в твой подбородок. А коробка точно нам нужна? Ветка была выше Ксюши почти на целую голову. Она потянулась, зацепила коробку рукой. Коробка понемногу продвинулась. — Лови! Коробка упала Ксюше в руки. Табуретка под девочками жалобно хрустнула... Они рухнули на пол вместе с шестерёнками, рычагами и какими-то металлическими деталями. — Ай! — Моя нога! — Нет, это моя... Из раскрывшейся коробки с грохотом вывалилась очередная металлическая конструкция. Сверху — труба, а вокруг — шесть толстых ног. — Конструктивно ноги как у тараканчика, — заметила Ада, — только толстые. — Это самоходная пушка, — сказала Аня, — я о такой где-то слышала. Но где именно она слышала про самоходные пушки, вспомнить не получилось. Ада уже полезла разбираться. — Тут есть рычаги, — покрутила она, — регулируют высоту. И вот ещё один, не понимаю пока зачем... Ещё, кажется, место для двигателя... Ада взяла с пола миниатюрный паровой двигатель. Такой же, как взорвался на лекции. Покрутила в руках. И молча направила дуло пушки на дверь. — Выглядит небезопасно, — снова сказала Аня. — Выглядит перспективно, — сказала Ксюша. Все посмотрели на Ветку. Она задумалась. Надолго. А потом осторожно кивнула. Ада аккуратно поставила горелку внутрь. В комнате стало заметно темнее. Внутри опять что-то зашипело и забулькало. Задвинула двигатель. Щёлк. Пушка сделала несколько аккуратных шагов. Дуло при этом опускалось. — Она что, сама целится? — восхитилась Ада. Опять что-то щёлкнуло. На миг появилась искра. И потом ещё полсекунды тишины. А ПОТОМ ШАНДАРАХНУЛО ТАК, ЧТО С АДЫ СЛЕТЕЛИ ОЧКИ. Вспышка ослепила комнату. Девчонок обдало горячим воздухом. Что-то оглушительно треснуло. Механические ноги заскребли по полу, словно пытаясь удержать равновесие. Звякнуло. Остатки парового двигателя вылетели и упали на пол. Пушка замерла. Потом стало тихо. Очень тихо. Только в ушах звенело. Первой очнулась Ветка. — Все живы? — Кажется... — кашлянула Аня. — Она сработала! — с восторгом прошептала Ада. Или не прошептала, но после взрыва все звуки казались тише. Пыль оседала. По двери шла огромная толстая трещина. А там, где была пластина замка, красовалась дыра размером с кулак.

XXXVIII.

А за дверью стояли с ошарашенным видом Чебышев, Дарья Ивановна и фрау Фогт. Дарья Ивановна была в панике. Фогт — даже строже обычного. А Чебышев держал в руках ключи. Видимо, если бы не выстрел, их бы высвободили через секунду. — Поразительная кучность, — пробормотал он. — Для опытного образца — просто поразительная... Фогт резко повернулась к нему. — Пафнутий Львович. Тот поднял глаза. — Что? — Воспитанницы Императорского института благородных девиц только что выстрелили из артиллерийского орудия в помещении университета. Чебышев задумался. — Ну... строго говоря, выстрелило само орудие. Девочки лишь привели механизм в действие. — Это не делает ситуацию лучше! — отрезала Фогт. Дарья Ивановна наконец опомнилась и быстро подошла к девочкам. — Вы точно не пострадали? Аня? Ада? Господи, Якушина, где ваши очки? — Вон... — Ада полезла куда-то под шкаф. Чебышев неожиданно оживился: — Позвольте! Как это вы запустили пушку? Самостоятельно? — Она сама целилась, — сказала Ада, надевая очки. — САМА ЦЕЛИЛАСЬ?! — Дарья Ивановна побелела. — Это был экспериментальный механизм наведения, — быстро пояснил Чебышев. — Я как раз собирался... — Замолчите, — ледяным тоном сказала Фогт. — Расписание ваших опытов нас не интересует. Она отчитывала его ровно так же, как отчитывала белые платья за согнутые спины, слишком быстрый шаг или неуместный смех. А Пафнутий Львович в ответ мялся, как нашкодившая смолянка. Фогт подошла ближе. Оглядела девочек. — Мезенцева. Данилевич. Якушина... Она перевела взгляд на Аню. На секунду запнулась. — ...Селиванова. Все четверо будут наказаны. — Селиванова? — переспросил Чебышев. — Простите... а вы случайно штабс-капитану... — Пафнутий Львович, — сухо перебила Фогт, — я настоятельно прошу вас впредь не вести бесед с воспитанницами института. Из-за ваших опытов у двенадцатилетней девочки оказалось огнестрельное оружие. — Самоходная артиллерия не относится... — начал Чебышев. — ПАФНУТИЙ ЛЬВОВИЧ. — ...не относится, — повторил он значительно тише. Классные дамы быстро собрали девочек и повели к выходу. Ветка тихо наклонилась к Ане: — Твой отец был... — хотела спросить она. Но Фогт её осекла. — Вам запрещено разговаривать, пока мы не определим наказание. Не волнуйтесь, это будет скоро. Обратно ехали тихо. И по разным экипажам, чтоб не болтали. Аня сидела у окна, но почти не смотрела на город. После выстрела всё внутри до сих пор слегка дрожало. Когда приехали — уже темнело. Над Петербургом впервые за два месяца разошлись облака. И уже во дворе Смольного Аня увидела комету. Ту самую, о которой говорил Антуан.

XXXIX.

— Ой! — из дырки в заборе вылезла незнакомая Антону девчонка. Блондинистая. В синем платье. — Что ты тут делаешь? — удивлённо спросил Антон. — Лезу через забор, — ответила смолянка, будто это не было очевидно. — Ты ведь Антуан, да? — Да. — А я Алеся. Я учусь вместе с Аней, которая подруга Ветки и Ксюши. Антон это понял раньше по цвету платья. — Они просили передать... — она запнулась. — Короче, их сегодня не будет. Их наказали. Заставляют мыть пол. Тоже мне, наказание, подумал Антон. Смолянки вообще знают, что в менее благородных семьях люди сами моют полы, топят печи и готовят обеды? — Очень жаль, — сказал он. — У меня для них тут новости государственного значения. Он вытащил из-под куртки сложенный «Листок» и торжественно развернул газету перед Алесей. — Гляди. Алеся сразу подалась ближе. — «Великая княгиня подарила смолянкам...» — прочитала она вслух и округлила глаза. — Там правда про медальон? — Ну... — Антон задумался. — Половина правда, половина — чтоб покупали. Газета без вранья — как пирожок без начинки. Алеся фыркнула. Потом вдруг очень осторожно взяла газету в руки. Не как взрослые берут бумагу, а как дети берут чужую дорогую вещь. — А можно потом почитать? — Вообще-то три копейки. Но этот экземпляр так забирай. Антону нравилось слово «экземпляр». Так говорили в редакции, опытно и профессионально. — Правда? — Ага. Всё равно уже продать не получится. Алеся прижала газету к груди. Из-за забора уже слышались голоса воспитанниц и строгий окрик какой-то классной дамы. — Мне пора. Она быстро полезла обратно в дыру. — Передай своим, что я заходил. — Передам! Через секунду из-за забора торчали только её светлые косы. Потом исчезли и они.

XL.

— Четвёртый кабинет, — Ветка открыла дверь, девочки зашли за ней. — Стены, как обычно, на мне. Ада и Аня начинают с задней части, а Ксюша — от доски. За окном ещё не темнело, но солнце уже было на западе. Проведя целый день за мытьём кабинетов, они неплохо сработались. А Ветка даже выработала стратегию, благодаря которой работа совершалась с минимумом усилий. — Говорят, при императоре Николае в качестве наказания в Смольном могли прицепить панталоны к платью и заставить так ходить на занятия. С трусами на спине, — сказала Ксюша. Ада ахнула. — Я не могу представить Дарью Ивановну, которая так делает, — сказала Аня. — Зато я могу представить Фогт! — сказала Ада, выжимая тряпку. — Ну не скажи, — Ветка стояла на столе и шваброй собирала паутину. — Она, конечно, строгая. Но... вы видели, как она на Чебышева накинулась? Уж что-что, а о нашей безопасности она правда беспокоится и готова съесть того, кто ей угрожает. — Не съест, — сказала Ксюша, глядя в окно, — Она лютеранка. У них, наверное, сначала принято читать нотацию. — А что значит «лютеранка»? — В Бога верит не по-нашему, — объяснила Ксюша. — Говорят, даже в немецкую церковь ходит. Только у них там с постами проще. И в церковь каждое воскресенье бегать не обязательно. — А мне вот больше важным кажется, что Чебышев что-то хотел спросить у Ани. Что-то про какого-то другого Селиванова. — Да, — сказала Аня, — он спросил про моего папу. Может, они были знакомы? Пафнутий Львович ведь делает механизмы для армии, а папа был офицер... — Ой, тут штора чуть порвана, — сказала Ксюша, стоя с тряпкой на подоконнике. На шторе и вправду была небольшая дырка, словно её прожгли свечой. Ветка подошла ближе. — Сейчас надо чем-то заколоть, а потом сказать служанкам, — вынесла она вердикт. — У кого-нибудь есть булавка? Ада полезла в свой ридикюль. — Вот! — она достала булавку. А по её рукаву из сумочки пополз таракан. Ада одёрнула руку. Таракан с металлическим звоном упал на пол. Упал на спину, немного пошевелил ногами и остановился. Девчонки собрались над тараканом. — Это же таракан из университетской мастерской! — изумилась Ветка. — Я... я честно его не украла. Он сам заполз, — сказала Ада. — Нет. Всё. Ты воровка. Фууу. Тебе прицепят панталоны к платью и заставят так ходить на занятия, — с серьёзным лицом сказала Ксюша. Потом похлопала Аду по плечу. — Расслабься, у Чебышева этих тараканов... больше, чем настоящих. — Зато теперь тебе есть что разбирать, — сказала Ветка. Девчонки расхохотались. Кабинет был уже почти домыт. За окном стемнело. И на небе появилась комета. — Смотрите, — Аня указала пальцем на небо. Над крышами, над чёрными силуэтами оград и деревьев висела тонкая светлая полоска. Будто кто-то чиркнул по небу раскалённой иглой. Хвост кометы на вечернем небе был бледный, почти прозрачный, но сама звезда на его конце горела ясно и холодно. На несколько секунд девочки даже забыли про уборку. — Красивая, — тихо сказала Аня. Она подошла ближе к окну, почти прижавшись лбом к стеклу. От холодного воздуха по стеклу шёл лёгкий пар. — Как будто... не знаю... небо треснуло. — Очень научное описание, — заметила Ксюша. — А что? — Аня улыбнулась, не отрывая взгляда. — Разве нет? Ада уже тоже стояла у окна, но смотрела иначе — не на красоту, а будто пыталась что-то понять. — Это же та комета, о которой в газете писали! — сказала она. — Там было, что её видно почти по всей Европе. Значит, она сейчас ближе к Земле, чем обычно. — Как будто кометы у тебя каждую неделю летают, — фыркнула Ксюша. — Ну, некоторые возвращаются, — спокойно ответила Ада. — Есть даже такие, у которых можно рассчитать путь. — А если она в нас врежется? — спросила Ксюша. — Тогда мыть кабинет уже точно не придётся, — сказала Ветка, поправляя рукав. Ксюша прыснула. — Вот за это я тебя и люблю. Ветка не ответила, только чуть улыбнулась уголком губ и посмотрела в окно. Комета висела неподвижно. Из-за неё небо казалось глубже обычного. Где-то далеко, за крышами, медленно ударил колокол. — Говорят, что кометы — к большим переменам, — сказала Аня. — Старики всё любят объяснять знамениями, — отозвалась Ада. — Когда появилась комета над Англией, люди тоже думали, что будет конец света. А потом оказалось, что это просто небесное тело. — Небесное тело, — повторила Ксюша. — Звучит как тема урока. — Было бы здорово, если бы в Смольном была астрономия, — сказала Ада. Ксюша села на стол. Она не отводила глаз от кометы. — Только если её будет вести не отец Афанасий. — Чтобы у нас появилась астрономия, — сказала Ветка, — нужна новая начальница. Или, по крайней мере, новый инспектор классов. И тогда все порядки должны поменяться. На несколько секунд в кабинете стало совсем тихо. Только потрескивала лампа да где-то далеко, в городе, протяжно прогудел паровоз. Комета отражалась в тёмном стекле рядом с лицами девочек, и от этого казалось, будто светится уже не небо, а сам кабинет. Аня заметила, что в комнате стало холоднее. Или ей просто показалось. Дверь кабинета тихо скрипнула. Зашла Алеся. — Вы всё? — Ой! Ты напугала нас. Да, кажется, всё, — сказала Ветка. — Как там наш газетный друг? Рассказал что-нибудь интересное? — Ксюша сразу перешла к делу. — Да, — ответила Алеся, — пойдёмте в наш дортуар, расскажу.

XLI.

В дортуаре синих было шумно и светло от, кажется, тысячи свечей. Девчонки столпились у кровати Алеси. Почти все. Даже княжна Оболенская со своими подружками. Алеся достала номер «Северного листка» и начала читать: — Заметка называется: «Неизвестный сплав в Смольном»... — Неизвестный кто? — спросила Ксюша. — Сплав — это смесь металлов, — ответила Ада. Алеся продолжила: — «Как, вероятно, знают наши читатели, Смольный институт является объектом пристального внимания императорской семьи, в особенности великой княгини Елены Павловны...» — Это мы знаем, — буркнула одна из смолянок. — Так... вот... — Алеся пробежалась пальцем по строчкам в поисках самого интересного. — «Каково же было удивление кисейных барышень, когда оказалось, что подаренный медальон гораздо легче, чем что бы то ни было. А уж в весе украшений благородные девицы разбираются!» Девчонки захихикали. — Это что, Антуан пишет в газету? — спросила Аня. — Нет, — ответила Ксюша, — но поставляет информацию. — «...Наш эксперт в области драгоценных металлов, пожелавший остаться неназванным, заявил, что никаких материалов, обладающих подобными свойствами, науке неизвестно. Впрочем, возможно, в недрах Сибири ещё скрывается множество неизученных полезных ископаемых». — А кто это мог сказать? — спросили в толпе. — Это же журналисты, — ответили шёпотом, — там, может, и нет никакого эксперта. Просто придумали. — Тут ещё постскриптум! — Алеся перелистнула страницу. — «Редакция желает петербургской полиции успехов в деле увеличения числа рудокопов в Сибири». — Не смешно, — буркнула Ада. — У меня так де... Она осеклась и быстро посмотрела на Оболенскую. Варенька только хмыкнула. — Все знают, что твой дед был декабрист, — сказала она, — тоже мне секрет. А вот почему вы не сказали, что у вас есть такой замечательный друг? Ксюша с Веткой переглянулись. Аня поняла, что речь об Антуане, но не поняла, что в нём замечательного. — Подождите. То есть если вам нужно узнать, что происходит в городе, вы спрашиваете Антона? — спросила Оболенская. — Ну да, — сказала Ксюша. Отпираться было бессмысленно. Но Данилевич сделала такое лицо, что стало ясно: если княжна кому проболтается — её убьют. Вынесут в одеяле за пределы института и выбросят в Неву. Или даже не в Неву, а в Мойку. Чтобы обиднее было. И не отпоют по-человечески. — И если нужно передать письмо? — Ну да. — И если нужно что-нибудь купить? — И что-нибудь продать. — Сила благородного положения, — сказала Варя, — заключается в том числе и в возможности заводить влиятельные знакомства. Может быть, вы в этом смысле не совсем безнадёжны. Она чуть улыбнулась. — Вы ведь познакомите меня с этим вашим Антуаном? — Только когда будем уверены, что об этом никто не узнает, — строго сказала Ветка. Варенька почему-то улыбнулась ещё сильнее. Аня огляделась. Неужели княжна Оболенская сейчас пыталась напроситься к ним в подруги? Впрочем, наверняка дело было в выгоде. Теперь, когда все узнали про мальчишку-газетчика, дружить с Ксюшей и Веткой стало полезно. В дортуар вошла Дарья Ивановна. — Так! Данилевич и Мезенцева, — сразу обратилась она к серым платьям, — я очень рада вас видеть, но отбой через десять минут. — А мы по делу! — по-солдатски отчеканила Ксюша. — В кабинете естественной истории на шторе дырка. Мы закололи её, но не знаем, кому сказать. — Спасибо, — сказала Дарья Ивановна. — Я передам Максиму Егоровичу, он разберётся. А теперь марш в свой дортуар! Если бы так сказала Фогт, стало бы страшно. Но Дарья Ивановна говорила с улыбкой. — Есть! — с нарочитой чёткостью ответила Ксюша. Ветка оглядела девочек. — Спокойной ночи, — спокойно сказала она. Серые платья ушли, а Дарья Ивановна осталась расспрашивать остальных, как прошёл день. Кто-то рассказывал про прогулку. Кто-то — про комету. — А у тебя, Варя? Княжна Оболенская плюхнулась на кровать. В комнате повисла тишина. Аня уже представила, как Варя сейчас скажет что-нибудь вроде: «А я узнала, что некоторые смолянки продают украшения разносчику газет». И этой фразы ждали все. — Да так... — наконец сказала Варенька. — Ничего необычного.

XLII.

В свете кометы Аня видела лицо Алеси. Та лежала и смотрела в потолок. — Ты чего не спишь? — Думаю, — призналась Алеся. — А что значит «кисейная барышня»? — Значит, барышня в кисее, — раздался из темноты шёпот княжны Оболенской. — Ткань такая. Из неё шторы шьют. Аня удивлённо приподнялась на локте: — Они что, думают, что мы в шторах ходим? — Они вообще ничего не знают о Смольном, — ответила Варя. Нормально разговаривать с Оболенской было... неожиданно. — Смотрите, что у меня есть. Она вытащила механического таракана. — Ого! — Алеся даже села. — Это как в университете! — Да. Только маленький. Наверное, случайно залез ко мне в сумку. Ада осторожно покрутила ключик сбоку. Передние лапки таракана дёрнулись. — Если заводить не до конца, двигаются только они, — сказала Ада. — Значит, внутри несколько пружин. Или одна, но с разной передачей. — Конечно, — серьёзно кивнула Варя. — Чебышев же главный специалист империи по механическим тараканам. — Да нет, я серьёзно! — Ада даже приподнялась от возмущения. — Видите? Сначала энергия идёт на ближние шестерёнки. А если завести сильнее — начинают двигаться остальные. Она снова повернула ключик. На этот раз таракан не шевельнулся. Ада нахмурилась. Повернула ещё раз. Тишина. — Не может быть... — пробормотала она. — Ну что, — лениво сказала Оболенская, устраиваясь поудобнее, — и таракана сломала? Ада резко подняла голову: — Я ничего не ломала. И в этот момент таракан ожил. Не медленно, как раньше. Сразу. С металлическим стрекотом он сорвался с ладони Ады, прыгнул на покрывало, перебежал через кровать и рухнул на пол. — Ай! — Лови его! Таракан понёсся по доскам пола с совершенно невозможной для такой штуки скоростью. — Он к двери бежит! — шёпотом сказала Алеся. Ада уже соскочила с кровати. Аня — за ней. Таракан юркнул в щель между приоткрытой дверью и косяком. — Нет-нет-нет... — прошептала Ада и вылетела в коридор.

XLIII.

Аня бросилась следом. В коридоре было непривычно светло. Свет от кометы падал через высокие окна прямо на каменный пол. Даже читать можно. Смольный ночью выглядел совсем иначе. Каким-то особо торжественным. Даже шаги казались слишком громкими. Впереди стрекотал таракан. Иногда его металлическая спинка вспыхивала в полосах света. Тогда казалось, будто по полу бежит маленькая блестящая пуговица. — Быстрее! — шёпотом сказала Ада. Она придерживала юбку одной рукой и почти бежала. Аня — за ней. Таракан юркнул за угол. Девочки тоже. Стараясь не шуметь. Но сердце у Ани всё равно колотилось так, будто они бежали не за тараканом, а от кого-то. Поворот. Ещё один. Ада попыталась нагнуться за тараканом — и оказалась на полу. — Ура! — она победно подняла руку, в которой был зажат таракан. — Ты цела? — Да... Ада встала и отряхнулась. — Как бы нас только никто не увидел... — Ну, — заметила Ада, — Оболенская-то нас уже не сдаст. — Это странно, что она теперь... нормальная. Девочки услышали стук. Если бы это был топот каблуков Фогт — стало бы страшно. Но это был... Отворилась дверь большого зала. Из неё вышел... Или не вышел? Аня сначала даже не поняла, что именно видит. В темноте что-то двигалось. Тяжёлое. Слишком тяжёлое для человека. Оно шло медленно, но от каждого шага едва заметно дрожал пол — совсем чуть-чуть, будто где-то далеко ехала карета по мостовой. Потом в темноте вспыхнули два круглых огня. Глаза? Стеклянные. С сеточкой. Словно у стрекозы. Свет в них был странный — не жёлтый, как у лампы, а почти белый, как у кометы. Аня замерла. Ада — тоже. Фигура вышла из зала. Она была похожа на человека только потому, что у неё были руки и ноги. Всё остальное выглядело так, будто какой-то безумный механик собрал из парового котла, телеграфа и заводской машины... Минотавра. На спине громоздился целый лес труб и металлических цилиндров. Из них с тихим шипением вырывался пар — или дым; Аня не поняла. Иногда внутри прозрачных колб вспыхивали голубоватые искры. Тогда коридор на мгновение озарялся мёртвым светом. На голове у существа не было ни лица, ни рта. Только огромные круглые стёкла-глаза. И два длинных цилиндра над ними. Сначала Аня решила, что это рога. Но потом между ними пробежала тонкая синяя молния. Правая рука Минотавра была больше левой. Толще. На пальцах поблёскивали длинные металлические когти. Не декоративные — настоящие. Такими можно было вскрывать двери. Или людей. А в ладони чудовище сжимало медальон. Тот самый, подаренный великой княгиней. Машина остановилась. Внутри механизма тяжело зашипел пар. Что-то щёлкнуло. Существо медленно повернуло голову прямо в сторону девочек. И только в этот момент Аня поняла, что всё это время не дышала. Она почувствовала, как всё тело вдруг стало тяжёлым и чужим. Будто кровь превратилась в холодную воду. Ноги перестали слушаться. Даже пальцы онемели. Она хотела шагнуть назад. Не получилось. Рядом замерла Ада. Аня слышала её дыхание — быстрое, рваное. Машина сделала шаг вперёд. Пол чуть дрогнул. Из труб за спиной механического чудовища вырвалось облако пара. В голове вдруг стало пусто. Не: «Это невозможно». Не: «Что это такое?» А только одна мысль: «Оно настоящее». Существо снова двинулось вперёд. Ада резко втянула воздух. И закричала. Не как благородная девица. Не как на уроке. А по-настоящему. Высоко. Срываясь. От этого крика Аня будто очнулась. Ужас ударил сразу во всё тело. Сердце заколотилось так сильно, что стало больно. Воздуха не хватало. И тогда закричала уже она сама. Визг отразился от сводов коридора. Существо снова дёрнулось. А где-то далеко, в глубине Смольного, хлопнула дверь. Где-то совсем рядом послышались быстрые шаги. — Кто здесь?! Что происходит?! В коридор выбежал Иван Карлович — в халате, наброшенном поверх рубашки, с керосиновой лампой в руке. Жёлтый свет керосинки качнулся по стенам. Взгляд замер на чудовище. Иван Карлович остановился так резко, будто налетел на невидимую стену. На одно мгновение в коридоре стало тихо. Только дрожало пламя в лампе. Аня вдруг поняла, что инспектору классов тоже страшно. Очень страшно. Но он всё равно шагнул вперёд, закрывая собой девочек. — Так, — быстро сказал он, не оборачиваясь, — спокойно. Спокойно. Бегите в дортуар. Сейчас же. Но ни Аня, ни Ада не сдвинулись с места. Аня понимала, что надо бежать. Но ноги не слушались, а в глазах темнело. Минотавр двинулся с места. Медленно. Тяжело. Внутри механизма что-то глухо застучало. Иван Карлович поднял лампу выше. — Кто вы такой?! — крикнул он. — Немедленно остановитесь! Вы понимаете, где находитесь?! Существо не ответило. Только белые стёкла-глаза смотрели прямо на инспектора. Тогда Иван Карлович схватил стоявший у стены деревянный стул. Стул из учебного кабинета Смольного — вообще-то довольно крепкая штука. — Назад! — крикнул он. И со всей силы швырнул стул в Минотавра. Раздался треск. Стул разлетелся на куски, будто налетел на каменную стену. Чудовище рвануло вперёд. Слишком быстро для такой огромной машины. Железная лапа ударила Ивана Карловича в грудь. Аня даже не поняла, чем именно — рукой, плечом или всей машиной сразу. Инспектора отбросило в стену. Керосинка вылетела из его рук и покатилась по полу. Ада вскрикнула. Из труб на спине чудовища с яростным шипением вырвался пар. Коридор мгновенно заволокло белой пеленой. Аня уже не видела ни керосинки, ни Ивана Карловича. Только огромный тёмный силуэт где-то за облаком пара. Внутри него что-то свистело, лязгало, билось. А потом тяжёлые шаги вдруг начали удаляться. Грохот железа эхом прокатился по коридорам Смольного. И через несколько секунд остался только пар. И Иван Карлович, неподвижно лежащий у стены. Прибежал привратник Максим Егорович. Поднял керосинку. Прибежала начальница Мария Павловна. Потом ещё несколько взрослых, которых Аня не знала. И даже парочка белых платьев. Егорыч нагнулся над лежащим у стены инспектором. — Вы в порядке? Тишина. Привратник положил ладонь на шею инспектору, словно пытался что-то нащупать. Посмотрел на Леонтьеву. У Ани зазвенело в ушах. Она попыталась вдохнуть, но грудь не слушалась. Коридор качнулся.

XLIV.

Из темноты Аню выдернул резкий запах. Она дёрнулась и закашлялась. — Осторожнее с летучей солью, — сказала Мария Павловна. Фогт поспешно закрутила флакончик. Аня огляделась. Она сидела в кресле в каком-то дорогом кабинете. На стене — портрет императора. Возле стола стояла Мария Павловна. Ада сидела в кресле рядом. Ещё тут были Фогт и до смерти перепуганная Дарья Ивановна. — Пока тут нет полиции, — начала Мария Павловна, — расскажите, что вы видели? — Минотавр, — неожиданно для себя сказала Аня. — Он... не человек и не чудовище. Он машина, — добавила Ада. Её голос всё ещё дрожал. — Как заводной солдатик? — спросила Мария Павловна с недоверием. — Как фабричный станок, — ответила Аня, — только с руками, ногами, огромными глазами и рогами на голове. — Это не рога, — добавила Ада, — это гальванические батареи. Кто-то из присутствующих взрослых хмыкнул. — Генриетта, — обратилась Леонтьева. Фогт выпрямилась. Аня даже как-то не думала, что у неё есть имя. Классная дама белых молча кивнула, подошла к шкафчику, достала какие-то капли. Налила воды из кувшина в кружки, замерла. Что-то посчитала в голове. Накапала. — Вот, выпейте. Это от нервов. Аня взяла стакан. Посмотрела на Аду. Та осушила свой стакан залпом. Аня медленно поднесла стакан к губам. Заметила, что руки немного тряслись. Вода пахла чем-то сладким и аптечным. Вкус оказался горьким, вязким, будто Аня проглотила настойку вместе с запахом свечного дыма. — Их надо отвезти в больницу, — сказала Фогт, — и чем быстрее, тем лучше. В кабинете повисла тишина. Потому что Фогт, кажется, только что отдала приказ Леонтьевой. — Девочки, — сказала Мария Павловна одновременно с тревогой и нежностью, — вас сейчас отвезут к доктору. Это хороший, проверенный, наш доктор. Дарья Ивановна поедет с вами. В клинике вы пробудете пару ночей, пока всё... — она словно хотела сказать «не уладится», но осеклась, подбирая другие слова, — не станет понятнее. Возможно, вам придётся говорить с полицией. — С полицией? — удивилась Ада. — Они разбираются в механических минотаврах? Дарья Ивановна посмотрела на Леонтьеву. Начальница подошла и присела прямо возле Ады. — Девочки, — она снова подбирала слова, — Ивана Карловича больше нет. И вы единственные свидетельницы его гибели.

XLV.

— А что, Ваше Высокоблагородие, на Покров-то снегу не было. Значит, пока и с дровами можно повременить. Однако утро выдалось почти морозное. На столе остывал самовар. А прямо возле самовара сидел Митрич и заполнял черновик платёжной ведомости. Андрей Петрович ходил по комнате взад и вперёд, размышляя о самом важном деле каждого чиновника. То есть о том, как выдать личные расходы за государственные и получить компенсацию. — Нет-нет-нет. Министерство любит точность. Пиши дрова. Сколько мы уже сожгли? — Так это ж домашние... — А дома я что, не работаю? Сколько мы сожгли? — Да четверть сажени. — Пиши половину. Митрич вывел на бумаге нужное число. — Дальше пиши: «представительские расходы». Сколько мы с князем Шехонским вина выпили на Казанскую? — Семь бутылок, барин. — Отлично. Пиши семь бутылок, но не вина, а коньяка. — Не хочу Вас обидеть, барин, но семь бутылок коньяка вы с князем Шехонским на двоих не осилите. — Пиши четыре. Четыре бутылки французского коньяка дороже семи бутылок вина? Митрич прикинул, посчитал, загибая пальцы. — Да, дороже. — Отлично. Теперь пиши: извозчик. — У вас кучер есть, — сказал Митрич, который регулярно получал жалованье за эту должность, — в министерстве не поверят. — Тогда пиши керосин. — Так у нас же нет керосина. — А кто проверит? Может, его у нас нет, потому что никогда и не было. А может, его у нас нет, потому что мы весь сожгли. А вообще, конечно, лампы надо бы закупить домой. Кстати... Тут Андрей Петрович начал что-то считать. — А сколько ты жалованья получаешь как кучер? — Триста пятьдесят рублей в год. — Ещё и извозом промышляешь вечерами. Ты живёшь тут. Ешь тоже тут. Дрова покупаю я. Семьи у тебя нет. Василий Дмитриевич... — Что, барин? — А ты куда деньги деваешь? Спросил он без злости. Но с удивлением. Потому что правда же непонятно. — Так... — Митрич замялся, — никуда, Ваше Высокоблагородие. Складываю. Книжки, вон, иногда читаю. В церковь жертвую. В пост особенно. — И сколько накопил? — Да так, по мелочи. Андрей Петрович пристально посмотрел на своего единственного крепостного. — Сколько. У тебя. Денег, — сказал он с паузами между словами. — Рублей четыреста лежит. Какого чёрта?! У Андрея Петровича четыреста рублей нигде не лежало. Всё жалованье уходило на дом, кухарку и поддержание, скажем так, дворянской чести. Нельзя же в приличном обществе появляться год в одном и том же сюртуке. А Митрич, выходит, сам себе крепостного купить может. Или трактир открыть. Нет, ну Митрич, конечно, не дурак. И даже грамотный. Но ведь и не купец никакой. В дверь яростно постучали. Митрич побежал открывать. Селиванов подошёл к окну. А у дверей стоял, ни много ни мало, старший привратник Смольного. Тот самый, с усами как у царя. Такие люди в гости не приходят. Андрей Петрович, как был в халате, выскочил на мороз. — Что случилось?! — первым делом выпалил он. И только потом добавил: — Здравствуйте. Егорыч замялся. — Велено доложить, Ваше Высокоблагородие, что с барышней беда. Стала свидетельницей трагедии и теперь бредит. Минотавра, говорит, видела. — Где она сейчас? — В Мариинской больнице. Только, вы ж человек государственный, должны понимать, что дело деликатное... — Да-да, — Андрей уже бежал за мундиром, — не трепаться, беречь репутацию института. Все могут видеть бардак в империи, но никто не может о нём говорить! — Ой, беда, — запричитал Митрич, — запрягать, Андрей Петрович? — Пока ты запрягаешь, пешком дойдём. — Может, взять что вкусное по дороге? А то в институте-то держат на овсяном киселе, поди...

XLVI.

Аня проснулась от странного ощущения. Впервые за несколько месяцев кровать была… удобной. Она никогда раньше об этом не задумывалась, но в Смольном вообще-то не всегда было приятно. Холодно. Кровати неудобные. Подъём ни свет ни заря даже по выходным. А тут было тихо и тепло. Аня села на кровати. Ада лежала на соседней и читала «Северный листок». — Доброе утро, — сказала Ада. — Доброе утро. Где это мы? В ту же секунду в дверях появился врач. — В Мариинской больнице, — сказал доктор, — во флигеле для больных по нервической части. Белый халат, седина... Аня испугалась бы, но Мария Павловна говорила, что это хороший и проверенный доктор. А ей, кажется, можно верить. — Меня зовут Алексей Ефимович, — представился врач. — Как вы себя чувствуете, барышни? — Отлично, — буркнула Ада, — наконец-то нормально выспались. Доктор достал из кармана часы на цепочке. — Немудрено. Час дня. В институте во сколько подъём? — В семь утра. — И как там? Они немного поболтали про институт. Потом — про больницу. А потом Алексей Ефимович вдруг подошёл ближе к кроватям. — Встаньте-ка. Девочки послушно поднялись. — А теперь вытяните руки вот так. У Ады руки слегка дрожали. А Аня сама чуть покачивалась спросонья. Доктор внимательно осмотрел обеих. — А что вы вчера говорили про Минотавра какого-то? — Не Минотавр это был! — тут же сказала Ада. — Это был какой-то механизм. — У него рога были и пар из... ну, не из ноздрей, конечно, — сказала Аня, — но мы правда это видели! — И что, такие механизмы существуют в реальности? Ада опустила голову. — Вообще-то нет. Доктор кивнул. — Смотрите, барышни. То, что вы пережили, — сильное потрясение. А в такие моменты человеческая психика иногда выкидывает разные фокусы. Иногда человек, что называется, сходит с ума. А иногда ему просто чудится что-то странное. Аня медленно села обратно на кровать. Это что — доктор считает её сумасшедшей? — Мы за вами понаблюдаем ещё пару дней, — продолжил Алексей Ефимович, — но я склоняюсь ко второму. То, что вы понимаете, что видели нечто невозможное, — очень хороший знак. Он сделал паузу. — Я скажу это ещё раз: вы не сумасшедшие. И никто здесь не считает вас сумасшедшими. И в этот момент где-то далеко в больничных коридорах раздался негромкий, но очень злой голос: — Да я вас по миру пущу, душегубы хреновы! Вы у меня за каждую пилюлю отчёты писать будете! Голос был знакомый. И очень родной. Сначала в палату вбежала медсестра. — Алексей Ефимович! К девочкам посетитель. Мы пытались объяснить, но... — Ничего страшного, — вздохнул доктор. Аня выбежала из палаты в коридор и тут же уткнулась дяде в мундир. — Эво как барышня-то вымахала, — сказал Митрич. — Видать, институтский кисель весь в рост пошёл. Андрей Петрович зашёл в палату. Они с доктором представились и пожали друг другу руки. — Как ты, Аннушка? Смолянку Селиванову давно никто не называл Аннушкой. От этого имени ей сразу стало по-домашнему тепло. — Всё хорошо... — Доктор пытается убедить нас в том, что мы не сумасшедшие, — буркнула Ада. — Это Ада, моя сокурсница, — быстро сказала Аня. Ада тут же поднялась и представилась как подобает: — Аделаида Якушина, — представилась Ада так, как учат смолянок представляться перед большими чиновниками. — Сядьте-садитесь, — сказала медсестра, — вам нужен покой. Андрей Петрович взял у Митрича большую тряпичную сумку. На стол легли яблоки, три лимона, коробочка орехов и две книги. Алексей Ефимович посмотрел на обложки. — «Робинзон Крузо» — хорошо, а вот эту пока не надо, — сказал он. — Почему? — удивился Андрей Петрович. — В лавке сказали, все сейчас читают. Особенно юные барышни. Американский модный писатель. Эдгар По. — Да. Но не в нынешнем состоянии девочек. — А что с их состоянием? Взрослые вышли в коридор. Дверь закрылась. Аня и Ада молча переглянулись, одновременно вскочили с кроватей и на цыпочках подбежали к двери. Прижались ушами. — Девочки пережили сильный стресс. У них на глазах погиб человек. Митрич ахнул. — Мы не думаем, что с ними что-то серьёзное, — продолжал доктор. — А что там про бред было и про Минотавра? — С психиатрической точки зрения бред — это когда человек утверждает нечто, противоречащее его непосредственному опыту. А девочки прекрасно понимают, что никакого Минотавра существовать не могло. Так что это не бред, а галлюцинации, вызванные стрессом. Проще говоря — почудилось. Одной — Минотавр, второй — механизм. Видимо, одна интересуется наукой, а вторая слишком много читает древнегреческих мифов. — И что теперь? — Ничего страшного, правда. Но организм иногда реагирует на пережитое странно: заикание, тремор и... — доктор кашлянул, — понос. Мы просто проследим, чтобы всё уладилось. Повисла пауза — Вот, возьмите, — сказал Андрей Петрович, — за хлопоты. Аня не поняла, что именно дядя передал врачу.

XLVII.

Когда вошёл полицейский, дядя Андрей рассказывал, как дела у мамы в деревне. По всему выходило, что и в имение пришёл прогресс. Взрослые решили, что надо строить мануфактуру, сеять лён, перерабатывать и продавать уже готовую ткань. Аня не очень интересовалась фабриками, но ей нравилось, что с имением всё хорошо. А вот Ада, наоборот, включилась в разговор. Спрашивала о размерах станков, об их устройстве. И даже рассказала, что бывают станки с перфокартами, и что если есть паровые двигатели, то нужны не пять работников, а один. И вот посреди обсуждения станков вошёл полицейский. И все удивились тому, насколько он молод. Он остановился в дверях, увидел мундир дяди Андрея и козырнул. — Илья Георгиевич Лукин, младший чиновник особых поручений при Санкт-Петербургском обер-полицмейстере. Дядя Андрей представился в ответ. — Сколько вам лет, молодой человек? — Девятнадцать, Ваше Высокоблагородие. — Такой чин — и в такие годы? Юнец-полицейский на секунду стал серьёзным. — А это не из-за рода. Это из-за качества работы. Лукин снял перчатки. Очень медленно и аккуратно. Как взрослый человек. Хотя выглядел почти как гимназист. Даже аккуратные усы и плотное телосложение не делали его старше. Он достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку в чёрном переплёте. Андрей Петрович сразу нахмурился. — Молодой человек, девочки только что пережили смерть человека. — Именно поэтому я здесь, Ваше Высокоблагородие. Он говорил очень спокойно. Без наглости. И именно это раздражало сильнее всего. Лукин открыл книжку. — В котором часу воспитанницы покинули свои комнаты? — Им нельзя сейчас всё это вспоминать, — вмешался Андрей Петрович. — Я постараюсь как можно осторожнее. Он перевёл взгляд на девочек. — Сударыни, вы ушли сами или вас кто-то позвал? Аня замялась. — Мы... просто пошли. Карандаш заскрипел по бумаге. — Куда именно? — В коридор возле мастерских, — сказала Ада. Запись. — С какой целью? Андрей Петрович всплеснул руками. — Господи, да дети ночью пошли шататься по коридору! Можно подумать, вы сами в двенадцать лет не делали глупостей. Вспомните, это было не так давно. — Делал, — неожиданно спокойно согласился Лукин. — Поэтому и спрашиваю дальше. Запись. — Кто ещё находился в коридоре? — Мы не знаем, что это. Но оно было похоже на Минотавра, — тихо сказала Аня. Карандаш остановился. — А когда прибежал Иван Карлович? — Кажется... когда мы закричали. — Свет горел? — Нет. Но он с лампой прибежал. Запись. — Запахи были какие-нибудь необычные? Дым? Масло? Спирт? Ада подняла голову. — Пар. Лукин быстро записал. — Горячий? — Да. Полицейский не отрывал глаз от блокнота. — Цвет? — Белый. Записал. — Звук? Аня вздрогнула. — Тяжёлый такой... как будто железо тащат. Лукин опять записал. Андрей Петрович подошёл ближе. — Молодой человек, довольно. — Почти закончил. Он снова посмотрел на девочек. — Вы видели оружие? — Нет, — сразу сказала Аня. Ада помедлила. — У него... лапы были железные. Карандаш снова заскрипел. — «...лапы железные...», — повторил Лукин вполголоса. Доктор недовольно кашлянул. — Господин Лукин, я всё же считаю... — Алексей Ефимович, — перебил его полицейский неожиданно мягко, — я сейчас не выясняю, существовал ли этот Минотавр. Я выясняю, что именно видели свидетели. Он снова повернулся к девочкам. — Последний вопрос. Андрей Петрович шумно выдохнул. — Слава Богу. — У вас были конфликты с Иваном Карловичем? В палате стало очень тихо. Ада медленно покачала головой. — Ни в коем случае... Дядя Андрей на глазах свирепел. — Вы что, думаете, что это они? — Швырнуть сорокалетнего мужчину в стену? Исключено. Но это стандартный вопрос, который я обязан задать. С меня, знаете ли, больше спросу из-за возраста. — Верю, — сказал дядя Андрей. Доктор Алексей Ефимович кашлянул в кулак, привлекая внимание. — Господа, если вы закончили, я попросил бы вас уйти. Девочкам нужен покой и сон. Это ускоряет восстановление.

XLVIII.

Аню и Аду продержали в больнице почти неделю. За это время в Петербурге ударили настоящие морозы и выпал снег. Больница жила по собственному ритму. По утрам по коридорам ходили с тазами и кувшинами воды. Потом давали лекарства — что-то горькое, но полезное. Где-то всё время кашляли. Иногда кричали во сне. Ане сначала казалось, что в больнице страшно. А оказалось — скучно. Днём им разрешали читать, немного гулять по коридору и даже смотреть в окно на улицу. А на улицу не пускали: — Если вы простудитесь у меня в больнице, — сказал Алексей Ефимович, — Мария Павловна меня прибьёт. Скажет: привезли здоровых, а забираем больных. А ещё в больнице неожиданно хорошо кормили. — Вот уж чего не ожидала, — сказала однажды Ада, размешивая ложкой бульон, — так это того, что сумасшедших кормят лучше, чем воспитанниц благородного института. После этого медсестра долго объясняла, что они не сумасшедшие. Потом пришёл Алексей Ефимович и тоже объяснил, что они не сумасшедшие. А молодой полицейский больше не появлялся. Дарья Ивановна, приехав забирать девочек, привезла зимнюю форму. Это были тяжёлые тёмно-синие плащи с пелеринами и большими латунными пуговицами. Неудобные, но очень тёплые. Смольный вообще редко заботился о том, чтобы человеку было удобно. Зато в такой одежде воспитанницу было видно издалека. К плащам полагались меховые муфты, шерстяные чулки и круглые зимние шапочки, из-за которых смолянки становились похожи то ли на маленьких чиновников, то ли на очень печальных снегирей. — Ой, — сказала Ада, — я уже забыла, какие они тяжёлые. Аня застегнула воротник и поморщилась. — Это ещё что, — сказала Дарья Ивановна, — вот в моё время зимние плащи были на настоящем меху. И весили, кажется, как небольшая лошадь. Она помогла Ане поправить воротник. На секунду замерла и очень осторожно убрала выбившиеся кудряшки ей за ухо. А потом вдруг слишком бодро произнесла: — Ну что, барышни. Поедем обратно! Меня просили передать, что это не вы сумасшедшие, а без вас там сходят с ума. — Кто? — Мезенцева и Данилевич, конечно же.

XLIX.

Жизнь в Смольном оказалась такой же, как и до всех событий. Девочки всё так же вставали под голос Дарьи Ивановны в семь утра, умывались ледяной водой и строем ходили на занятия, в церковь и в столовую. На завтрак обычно давали кашу, хлеб с маслом и чай, который кофейным и синим платьям казался слишком горячим, а серым и белым — слишком холодным. Уроки сменяли друг друга, как прежде: французский, Закон Божий, арифметика, словесность, музыка, основные уроки танцев, дополнительные уроки танцев. Между занятиями воспитанницы успевали только пошептаться в коридорах, поправить воротнички и сбегать к окнам посмотреть, сколько снега намело во дворе. Девочки штопали чулки, дочитывали книги под одеялами и старались не заснуть подольше, чтобы поболтать после отбоя. Институт жил по расписанию так строго, будто сам был огромным часовым механизмом, — и казалось, что даже снег за окнами идёт по приказу начальства. Поэтому, когда из обедов пропало мясо, это стало предметом для обсуждения. — Начался Рождественский пост, — объяснила Ветка. — Плохо, что пост, — заметила Ада. — Но хорошо, что рождественский, — ответила Ксюша. И с этого дня Смольный начал преображаться. Служители переносили лестницы, натирали до блеска латунные ручки и зачем-то меняли свечи в больших залах на новые, более толстые. В актовом зале проверяли мебель, туда-сюда зачем-то носили стулья. Даже классные дамы стали вести себя странно. Фрау Фогт всё чаще проверяла форму воспитанниц, а мсье Дюваль внезапно начал требовать, чтобы девочки держали спину «не как ученицы, а как дамы». Говорил он это с таким видом, будто всё остальное время Смольный воспитывал исключительно горбатых прачек. А потом в один из вечеров в спальнях начали шёпотом обсуждать какую-то невероятную новость. В Смольном готовили рождественский вечер. И на него обещали пригласить курсантов Училища правоведения. — Почему опять чижики-то? — недоумевала Алеся. — Неужели нет никого другого? — Смольный — элитное учебное заведение для девушек, — объяснила княжна Оболенская, — а Училище правоведения — элитное учебное заведение для юношей. По крайней мере, они сами так думают. И оба заведения — императорские. Кто-то из смолянок обиженно сказал: — Есть ещё Александровский лицей. Тоже императорский.

L.

В зал пускали по цвету платьев. Сначала — белых. Они заняли места в самой глубине. Потом — серых. Данилевич и Мезенцева, разумеется, сели как можно ближе к тому месту, где должны были сидеть Аня и Ада. Потом — синих. Тоже строем, тоже при полном параде. В честь праздника девочкам разрешили надеть украшения, и у Ады на платье красовался приколотый булавкой механический тараканчик. Аня вошла в зал — и замерла. Огромный актовый зал, который обычно казался холодным и строгим, теперь сиял сотнями свечей. Свет отражался в паркете, в высоких окнах и в золоте рам так ярко, что у Ани сперва даже заболели глаза. У дальней стены стояла ёлка. Настоящая огромная ель почти до потолка — «на немецкий манер», как шёпотом объяснили девочки. Ветви были украшены лентами, золочёными орехами, мелкими яблоками, пряниками и десятками свечей в крошечных подсвечниках. — А ты знаешь, что на Рождество бывает больше всего пожаров? — шепнула Ада. — И преступлений тоже. Под потолком висели бумажные гирлянды, а на подоконниках стояли подсвечники в виде маленьких ангелов. Даже суровые институтские часы сегодня казались нарядными. Аня и Ада поспешили к местам рядом с подругами. В зал зашли кофейные платья. Совсем ещё маленькие. Они двигались не строем, а стайкой, всё время сбиваясь с шага и оглядываясь по сторонам. Самым младшим было лет шесть или семь, и праздничный зал действовал на них почти как волшебство. Кто-то слишком долго смотрел на ёлку, кто-то ахал при виде свечей, кто-то забывал, куда деть руки. На фоне серых и синих платьев кофейницы казались почти игрушечными. Но именно они сильнее всех верили в чудо и смотрели на рождественскую ель так, будто та выросла посреди зала сама собой. — Господи, какие маленькие, — тихо сказала Ада. — А мы такими же были, — ответила Ветка. — Не были, — буркнула Ксюша. — Ада сразу родилась в очках и с книгами по физике, ты сразу была прирождённым чиновником. А про детство Селивановой мы вообще ничего не знаем. Может, она вампир, как лорд Рутвен? — Тогда уж чудовище, как у Мэри Шелли. — Точно. Ада — доктор Франкенштейн и собрала её из швейной машинки. — Эй, — Аня повернулась назад, — мы вообще-то всё слышим! — Конечно, вы слышите, — сказала Ксюша. — Иначе обсуждать вас было бы не так интересно. Ой, что это? Ксюша потянулась к Аниным волосам. Аня отдёрнула голову назад, ожидая подвоха. Но тут же увидела, что подруга напугана всерьёз. Ксюша провела ладонью по пряди волос у Аниного лба. Ветка посмотрела, ахнула и полезла за зеркальцем. — Смотри! В зеркале Аня увидела себя. Но одна прядь волос у неё была совершенно седой. — Ну... теперь мы точно знаем, что она не вампир. — Я читала, — сказала Ада, — что так бывает после сильных потрясений. — А по-моему, — сказала Ветка, — тебе идёт. Придаёт загадочности. Впрочем, Ветка вполне могла сказать это просто для того, чтобы успокоить.

LI.

Чижики, на удивление, сидели смирно и слушали концерт. Возможно, дело было в том, что в зале присутствовали преподаватели. И не один-два, а чуть ли не половина Училища правоведения. И каждый из них выглядел так, будто в случае драки, например с университетскими, растащит ватаги юнцов по разным комнатам при помощи грубой физической силы и пары-тройки крепких словечек. Аня вспомнила, как студенты разбили летательный аппарат. Интересно, сделали новый или нет? А перед залом выступали в основном белые платья. Пели романсы, играли на фортепьяно, показывали танцы. — Что ж, дамы и господа, — объявил ведущий во фраке, тоже из правоведов, — настало время и курсантам показать свои таланты. Конечно, адвокат за роялем — зрелище редкое, но и такие среди нас встречаются. Позвольте представить: курсант выпускного класса Императорского училища правоведения Пётр Чайковский. Из толпы чижиков поднялся высокий стройный парень с идеально уложенными волосами и совершенно неподходящим к такой причёске носом картошкой. Уже почти взрослый, но всё-таки не старше некоторых белых платьев. Он подошёл к роялю. — В свободное от учёбы время мсье Чайковский занимается сочинительством пьес для фортепьяно, — продолжил ведущий, — и сейчас продемонстрирует нам... — он сделал паузу, — ...их великолепие. Первые несколько секунд не произошло ничего особенного. Курсант сел за рояль, поправил манжеты и, кажется, даже слегка смутился от того, сколько людей смотрело на него одновременно. А потом ударил по клавишам. Аня никогда раньше не слышала, чтобы на фортепьяно играли… так. Нет, смолянки тоже играли прекрасно. Особенно белые платья. Но обычно музыка в институте была правильной, воспитанной и аккуратной. А тут музыка оказалась живой. Она то неслась вперёд почти весело, как санки с ледяной горки, то вдруг становилась тревожной и странной — будто человек ночью один идёт через огромный зимний город. Этот чижик играл не как ученик. Он играл так, будто рояль был нужен ему для чего-то намного более важного, чем рождественский вечер в Институте благородных девиц. Ада медленно сняла очки и протёрла их, не отрывая взгляда от сцены. — Господи... — тихо сказала она. Ксюша даже не пыталась шутить. Ветка сидела совершенно неподвижно. Музыка вдруг снова изменилась. В ней появилось что-то огромное. Будто за окнами Смольного находился не лес, а сразу весь мир: снег, железные дороги, далёкие страны, шумные города... слоны, жирафы, бегемоты и даже бизоны, кем бы они там ни были. Аня подумала, что этот нескладный правовед с носом картошкой был талантливее вообще всех людей в зале. Даже учителей. Чайковский резко закончил пьесу. Последний аккорд ещё дрожал где-то под потолком, а зал молчал так тихо, будто никто не решался первым вернуться в реальность. Потом кофейницы начали хлопать. Сразу и очень громко. Совершенно не по этикету. И только после этого взорвался весь остальной зал. Овации не смолкали. Курсанты специально хлопали дольше, а смолянки старались не отставать. И тут кто-то из чижиков крикнул: — Ещё! А потом сразу несколько голосов подхватили: — Ещё! Ещё! Ещё! Чижики определённо умели поддерживать своих. — Бис! — не выдержала Ксюша. — Народную давай! — крикнул кто-то из курсантов. Чайковский поднялся из-за рояля. — Нет-нет-нет... — зашептались белые платья. — Надо ещё! — Следующее сочинение основано на народной песне... — сказал Чайковский. Он снова сел за клавиши. И музыка опять лавиной обрушилась на зал. Теперь в ней уже были не далёкие страны и шумные города, а что-то своё. Родное. Ане вдруг подумалось про деревню. Про маму. Про то, как она теперь одна справляется с имением. Интересно, дядя Андрей написал ей про больницу? Или не стал тревожить? Она вспомнила деревенских мальчишек, прыгавших в сугроб прямо возле похорон отца. Вспомнила гувернантку, которую уволили. И как не хотелось, чтобы та уезжала. Музыка не была грустной. Но на глазах Ани впервые за почти полгода в Смольном навернулись слёзы. Плакать при такой толпе не хотелось совершенно. Аня поняла, что не удержится, и тихо, стараясь не привлекать внимания, выбежала из зала.

LII.

Аня провела в умывальной вечность. Набирала в руки воду, поливала лицо и вытирала его. Потом ещё раз. Потом ещё и ещё, пока красное заплаканное лицо не стало почти мертвенно-бледным. Она долго смотрела на себя в зеркало. Дунула на седую прядь. Волосы пошевелились. Настоящие волосы. Её волосы! Седые! Что с этим делать, было совершенно непонятно. Может, отрезать? Но получится неаккуратно. А если сделать короткую стрижку, короче, чем у Ксюши, — это нарушение устава института. А вдруг и потом будут расти седые? Аня села на пол в умывальной. И конечно же, туда влетели Ада, Ксюша и Ветка. — Что, растрогал тебя курсант-музыкант? — спросила Ксюша. Ветка легонько дотронулась до Ксюши. — Не надо. Нагнулась и молча обняла Аню.

LIII.

В отделении полиции было холодно. Потому что если ты обычный чиновник — можешь написать в бумагах, что изжёг дров больше, чем положено. И государство тебе возместит. А если ты полицейский — ты, по идее, должен таких джентльменов ловить. Но чиновников-хитрецов никто, конечно же, не ловил. И не собирался. — Лукин, что там с учителем твоим? — Порфирий Николаевич, тучный старший следователь, развалился в кресле перед столом. На столе перед ним лежало совершенно невообразимое количество бумаг. На Рождество, Масленицу и Пасху совершается наибольшее количество преступлений. Потому что благородные люди чинно пьют вино. А простой мужик заливает в себя бутылку полугара и идёт показывать удаль молодецкую. Если все эти бумаги кинуть в печь, подумал Илья, можно на полдня согреться. — Не учитель он. Инспектор классов. Это что-то вроде заместителя начальницы. Пока разрабатываем родных и знакомых. Из Смольного кто-то вряд ли осмелился бы на убийство. Там буквально физически никто не сильнее покойного. Из свиты Елены Павловны никому медальон не нужен был бы. Совался к ним — вообще ничего. — А что свидетели? — Им по двенадцать лет. Там глухо: одна говорит про чудовище с рогами, вторая — про ходячий станок. Врач сказал: не бред, а почудилось. Порфирий Николаевич почти по-старчески крякнул и приподнялся в кресле. Да. Ладно бы ещё выпускницы. Тех хоть можно было бы на повторный допрос вызвать. А тут совсем девчонки молодые. — Я, если честно, уже не знаю. И ведь не спишешь, что на люстру полез и с потолка упал! Медальон-то и вправду украли. — Могли и смолянки спереть. А потом увидели труп и придумали ерунду про Минотавра. Эта мысль в голову Илье не приходила. Он прокрутил варианты ещё раз. — Институтские сами всё перерыли. Надёжнее обыска. Да и не похожи они на воровок. Они маленькие совсем. И знаете что? — Что? — Они перепуганы до смерти были. В таком состоянии ложные показания не выдумывают. Да и врач способен отличить галлюцинации от вранья. — Да, дела... — Порфирий Николаевич встал. Посмотрел на чашку. — Ещё и чай этот... — Понял, — Илья полез в ящик стола и достал бутылку вина. — Вот, тётка из Тифлиса прислала. — Вот за что вас в полиции уважают, Илья Георгиевич, так это за сообразительность. Порфирий Николаевич принял из рук Ильи кружку с тёмно-красным вином. Попробовал. — Но, кажется, если у тебя таких бутылок хотя бы три, тётку твою из Тифлиса уважать будут даже больше. Вкуснотища же! — У нас виноград особый. И выдерживают не в бочках, а в земле. Ну и руки у неё золотые, это да. Лукин ещё рассказывал про Кавказ. А Порфирий Николаевич — про свои родные места. Они обсудили новости и коллег. Вспомнили пару забавных дел. А Порфирий Николаевич рассказал несколько смешных случаев из старой практики. К концу второй бутылки чудеснейшего тифлисского вина воображение старшего следователя раскрепостилось. — А давай представим, — сказал он, — что смолянки и вправду видели что-то необычное, чего мы с тобой не знаем. Что или кто это мог бы тогда быть? — Ну... уродец из цирка. Или животное редкое. — А если такое, чтобы подходило и под описание заводского станка, и под описание Минотавра? Что бы мы с тобой искали тогда? — Корову с трубой на спине. — И что бы мы сделали, если бы нам понадобилась корова с трубой на спине? — Подозревали бы Чебышёва. Он же главный изобретатель. Я слышал, у него даже стальные крысы есть на пружинах. — Воооот, — Порфирий Николаевич деловито поднял палец вверх. — Значит, надо идти в университет и проверять, есть ли там, ну не корова с трубой, конечно, но что-то, что девчонки могли за неё принять со страху. Если есть — то искать преступника надо там. И первым делом тащить Пафнутия Львовича на допрос. А если нет — то хватать его как эксперта и бежать в Смольный. Может, он какие вопросы девочкам задаст и расскажет, что это могло бы быть. — Так университет не работает. Святки же. — Ну вот, значит, тебе никто не будет мешать. Но это завтра. А сейчас покойники... Порфирий Николаевич оглядел стол с кучей бумаг. Он смотрел на них достаточно долго, чтобы потерять мысль. Но не потерял. — ...покойники никуда не убегут. Пошли в трактир!

LIV.

Ада, Аня, вы идёте? Ксюша подкараулила их на прогулке. — Куда? — Гадать! Перед Крещением надо обязательно! — Вы же знаете, что это не работает? — спросила Ада. — Да, но это весело. Возьмите свечку и встречаемся в умывальной. Не то чтобы на Святки девочек оставляли совсем без внимания. Но всё-таки порядка стало значительно меньше. Уроков было меньше. И теперь совсем не было естественной истории. Отец Афанасий на большие праздники вообще не появлялся в институте. Говорили, у него много работы в церкви. Даже Дарья Ивановна взяла выходные и уехала к своим. Только классная дама белых платьев, как обычно, следила за порядком у всех. Ветка сказала, что у немцев другой календарь и поэтому у фрау Фогт Святки уже закончились. Наверное, это грустно, когда у всех праздник, а у тебя — нет. В умывальной был устроен настоящий спиритический салон. Окно для атмосферности завесили одеялом. Всюду расставили свечи, и от их огня на стенах плясали прерывистые тени. — Итак, — девочки сидели в кругу на полу, а Ксюша рассказывала небылицы, словно это было театральное представление, — тайну этого гадания мне поведала старая одноглазая цыганка... из Румынии... в полнолуние... и ещё она вампир... — Перебор, — улыбнулась Ада. — Согласна. Просто цыганка, — согласилась Ксюша и продолжила. — Но это было так давно, что я уже не помню подробностей... Если в ночь между Рождеством и Крещением, в дни, именуемые Святками, в бане... Она сделала паузу. — В нашем случае — в умывальной, — поправила Ветка. — В нашем случае — в умывальной, — продолжила Ксюша театрально-могильным голосом, — незамужние девицы капают воск со свечи в воду, и по форме застывшего воска можно определить своё будущее! У Ани аж мурашки пробежали по спине. Настолько это было жутко и правдоподобно. — Возьмите свечи в руки, вы, странницы, ищущие ответа... Девочки покорно и почти по-церковному торжественно взяли свечи. А Ветка подвинула в центр круга тазик с водой. Воск капал со свечей на пол. Девочки потянули руки. — Только по очереди! — сказала Ветка. Аня наклонила свечу над тазом. Кап, кап, кап... Воск падал в воду и застывал странными неровными кусочками. Все сразу подались вперёд. Несколько секунд Аня честно пыталась увидеть там что-нибудь хорошее. Ну хотя бы цветок. Или птицу. Или корону, как в сказках. Но воск выглядел... неприятно. Будто какая-то огромная голова. А за ней тянулось что-то вроде длинного коридора. Или тоннеля. На голове отчётливо появились рога. Аня резко отдёрнула руку. — Ну? — спросила Ксюша. — Что там? — Ничего, — слишком быстро ответила Аня. Ксюша подозрительно сощурилась, но лезть не стала. — Ладно. Следующая — Ада! Ада подошла к тазику совершенно спокойно. — Вот сейчас наука победит мистику, — заявила она. Ветка прыснула. Ада наклонила свечу. — Ой, — сказала Ветка. Даже Ксюша замолчала. Это действительно было красиво. Капли сложились в замысловатый узор. — Что ты видишь? — Это... это похоже на звёздное небо... — А вон комета, — сказала Ветка, — как та, что осенью была. — Ну всё, — торжественно объявила Ксюша, — Якушина станет или великой учёной, или колдуньей. — Это почти одно и то же, — заметила Ада, поправляя очки. Теперь очередь была Ксюши. — Только без жульничества, — предупредила Ветка. — Я? Никогда. Ксюша так театрально наклонила свечу, будто действительно общалась с потусторонним миром. Воск плюхнулся в воду огромным куском. — Господи, — сказала Ада. Все расхохотались. Потому что это было абсолютно точно похоже на корабль. С кучей парусов, длинным носом и чем-то вроде башен наверху. — Вот! — Ксюша победно ткнула пальцем в тазик. — Видите? Судьба зовёт меня в морское путешествие! — Или просто выгонят из института, — предположила Ада. — И я стану пираткой! — Самой артистичной пираткой в мире, — сказала Ветка. — А теперь твоя очередь, — Ксюша сунула ей свечу. Ветка вдруг заметно смутилась. — Да ну вас. — Нельзя отказываться! — хором заявили остальные. Ветка вздохнула и наклонила свечу над водой. Кап. Кап. Кап... Все смотрели в тазик. Но воск расплывался совершенно бесформенными лужицами. Ничего не получалось. — Это потому, что ты неправильно гадаешь, — важно заявила Ксюша. — А как правильно? Ксюша сделала страшное лицо. — Красавицам надо говорить: «Суженый мой ряженый, приди ко мне наряженный». — Какая чушь, — сказала Ветка, уже смеясь. — Говори давай! — Ни за что. — Тогда ничего и не увидишь. Ветка закатила глаза. Потом очень тихо начала повторять: — Суженый мой ряженый, приди ко мне наряженный. И снова наклонила свечу. Капли воска упали в воду. Девочки одновременно уставились в тазик. — Ну?! — Ксюша чуть не легла на пол от любопытства. — Что там?! Ветка прищурилась. — Да ничего... — А если там рояль, — немедленно заявила Ксюша, — то это тот чижик-музыкант! Ветка вспыхнула так быстро, будто её саму облили горячим воском. — Ксюша! Девочки расхохотались уже в голос. И именно в этот момент где-то в коридоре послышались шаги. В умывальную вошла Алеся. — Что вы тут делаете? Аня улыбнулась. — Гадаем. Будешь с нами? Ксюша будет пираткой, Ада — ведьмой, а Ветка — рояль. — Не было там рояля! — сказала Ветка. — Это Данилевич придумала, что там будет рояль! — Там пришёл полицейский. И Чебышев. Ищет вас двоих, — она указала на Аню и Аду. — Ого. А что за полицейский? — спросила Ксюша. — Молодой и симпатичный. Белые уже, кажется, в очередь выстроились, чтобы с ним поболтать. А Максим Егорыч сказал, что это знаменитый герой войны, в детстве из плена бежал с секретными документами, и в «Русском ветеране» о его подвиге писали. Ада и Аня встали. Ксюша и Ветка — тоже. — Ну пойдём посмотрим на этого русского ветерана! — сказала Ксюша.

LV.

— В последний раз, когда вы оставили смолянок одних, они были вынуждены взорвать вам дверь, — говорила Фогт Чебышеву. Пафнутий Львович, великий математик и изобретатель, мялся с ноги на ногу. — Сегодня я без пушек, — нашёлся он наконец. — Я боюсь, их это не остановит. — Ого, — заметил Илья Георгиевич, — занятная характеристика. Девочки стояли неподвижно. — Здравствуйте, — сказали они почти одновременно. — Добрый день. Нам надо поговорить. И провести один опыт. — Мы пойдём с ними! — вдруг сказала Ветка. Так, будто речь шла не о разговоре, а о спасении младших сестёр. Ксюша посмотрела на Фогт. И фрау Фогт, которая при любых других обстоятельствах испепелила бы их за такую дерзость, неожиданно сказала: — Пойдёмте, девочки. Она жестом пригласила Ветку и Ксюшу следовать за полицейским, а сама пошла следом. Илья Георгиевич открыл первый попавшийся кабинет. Показал на два стола в разных концах комнаты. — Садитесь. Ада — сюда. Аня — сюда. Он положил перед ними по карандашу и листу бумаги. — Сейчас будет немного неприятно, но придётся вспомнить тот вечер. Доктор считает, что вам почудилось. Но мы по долгу службы обязаны проверить любую версию. Постарайтесь вспомнить, что именно вы видели. И не описать словами, а нарисовать. — Зачем это? — спросила Фогт. — Объясню чуть позже. Девочки заскрипели карандашами. — А я поняла зачем, — тихо сказала Ветка. — Тихо! — Илья Георгиевич приложил палец к губам. — Пока не говорите своих догадок. Пусть рисуют. Аня пыталась вспомнить каждую мелочь. Огромные глаза. Рога, между которыми сверкали молнии. Когти. Трубы за спиной, из которых валил пар. — Вы не на уроке рисования, — напомнил Илья Георгиевич. — Важно, чтобы рисунок был понятным, а не высокохудожественным. — Я почти уверена, что смогу его даже начертить, — сказала Ада. — Ну... без деталей. А если нужен просто рисунок — то вот. Она протянула лист. Илья Георгиевич уставился на него с изумлением. Чебышев — с любопытством. Аня тоже закончила рисунок. Два листа лежали рядом на учительском столе. Нарисованы они были совершенно по-разному и с разным талантом. Но на обоих абсолютно точно было изображено одно и то же механическое существо. — А теперь скажите, что вы подумали, — Илья Георгиевич повернулся к Ветке. — Мерещится каждому своё. Если бы доктор был прав — рисунки были бы разными, — ответила Ветка. — Браво! Даже если бы девочки сговорились, словами трудно передать некоторые детали. Вот, например, трубы, — он ткнул пальцем в рисунок, — видите? Справа маленькая, слева большая. И на втором рисунке — то же самое. И пропорции головы одинаковые. Вон какие глазища. Помощник старшего следователя подозвал Чебышева. — Пафнутий Львович, на что это похоже? Чебышев взял рисунки. Покрутил. Попыхтел. Положил обратно. — Если честно, молодой человек, больше всего это похоже на маскарадный костюм. Можно сделать шагающего солдата. Можно сделать шагающего солдата на паровом двигателе — но тогда он будет размером с паровоз. Иначе двигатель просто взорвётся. — Как у того аэростата на лекции? — спросила Ада. — Верно. Как у аэростата. Можно сделать заводного человека с перфокартой, чтобы он поворачивал и выполнял простые действия. Но тогда не было бы труб — они слишком утяжеляют конструкцию. А чтобы такая машина ещё и смотрела, выбирала кабинет и дралась с людьми... Такое, наверное, под силу было бы собрать только профессору Бэббиджу в Лондоне. — То есть мы ищем британского шпиона? — немедленно спросила Ксюша. — Профессор Бэббидж собирал свои машины в молодости. С помощью восхитительно умной девицы по имени Ада Лавлейс. Но она давным-давно умерла, а Чарльз состарился, переписываясь с чудаками вроде меня. Ксюша улыбнулась и посмотрела на Аду. Только не на Лавлейс. На Якушину. — Так что это не станок и не самоходный механизм. Внутри этой конструкции совершенно точно сидит человек. — Осталось только понять, кто из тех, кто знал о медальоне, мог собрать такой костюм. Смолянки не могли — вы тут, как я понял, больше по взрывам. Свита не могла. А личный состав тоже не выходит из здания? — Мы говорим: «педагогический состав», — сухо поправила Фогт. — И да, только для сопровождения воспитанниц. — Значит, я чего-то не вижу. Пафнутий Львович, в университете слышали про медальон? — Нет. Я, по крайней мере, не слышал. Но побойтесь Бога: если бы такую штуку собирали мои студенты, она бы развалилась ещё в мастерской. — С кем вы вообще контактируете? Кто ещё мог знать про медальон? — На самом деле — весь город, — вдруг сказала Ветка. — Об этом в «Северном листке» писали. — В каком ещё листке? — нахмурилась Фогт. — Газета такая, — объяснил Илья Георгиевич. — Крайне низкого качества. Пишут про убийства, колдовство и всякое враньё об известных людях. — У нас есть номер! — тут же сказала Ксюша. — Если Алеся его не выбросила. Я мигом! И, не дожидаясь разрешения, выбежала из кабинета. Фогт посмотрела на Аду, Аню и Ветку. — Всякое враньё об известных людях? — она чуть приподняла бровь. — Я была о вас лучшего мнения, госпожа Мезенцева. — Других газет не достать! — немедленно сказала Ада. Фогт сделала своё самое страшное выражение лица, будто собиралась устроить разнос. Но вместо этого сказала только: — Плохо стараетесь. — А кто из вас дочь покойного Петра Селиванова? — вдруг спросил Чебышев. Аня вздрогнула. Он помнил тот разговор ещё с лекции! — Я, — ответила она. — Примите мои соболезнования. И ваш отец, и ваш дед были очень талантливыми мастерами. Жаль только, что оба выбрали другие пути. Я был знаком с Петром Ивановичем. А вы знаете, что ваш дед переписывался с Кулибиным? — Ничего себе... — выдохнула Ада. — А кто это? — спросила Ветка. — Стыдно не знать, Мезенцева, — немедленно сказала Фогт. — Пожалуйста, прекратите падение в моих глазах. — Это великий изобретатель, — объяснила Ада. — Самый великий, — поправил Чебышев. — Если собрать все его записи, чертежи и письма, можно и не такого Минотавра построить. Аня покачала головой. Она вообще не представляла, что её отец, дед и Чебышев как-то связаны между собой. В этот момент дверь распахнулась, и в кабинет ураганом влетела Ксюша с номером «Северного листка». — Вот! На третьей странице! Она сунула газету Илье Георгиевичу. Тот быстро пробежал заметку глазами, что-то шёпотом бурча себе под нос. — «...Редакция желает петербургской полиции успехов в деле увеличения числа рудокопов в Сибири», — прочитал он последние строки и сухо добавил: — Смешно. — Несмешно, — хором ответили девочки. — Интересно, как я буду выкручиваться с отчётом, — пробормотал Илья Георгиевич. — У нас есть человек в костюме паровоза и полгорода подозреваемых. Причём в городе, где мостовую нормально уложить не могут, — не то что такого паровоза собрать. Так? — Ну... паровозы вообще-то существуют, молодой человек, — заметил Чебышев. — Подождите, — сказала Ада, — но ведь человек, который собрал такую машину... Он ведь и правда пришёл за медальоном из-за сплава? Вы сами говорили: имея нужные сплавы, можно создать что угодно. — Ну хоть кто-то слушает мои лекции, — удивился Чебышев. — То есть в руках человека с, скажем так, техническими талантами этот медальон гораздо ценнее любой драгоценности. Так? — уточнил Лукин. — Всенепременно, — ответил Чебышев. — Если речь действительно о перспективных сплавах — то в миллионы раз ценнее! Как тончайшие часы дороже руды, из которой они сделаны. — Нам повезло, что медальон маленький, — заметил Илья Георгиевич. — Наоборот, — вдруг сказала Ветка. — Если эта вещь настолько ценная, что ради неё можно убить человека, то, будь таких медальонов больше, можно было бы надеяться, что он вернётся за остальными. Но если он и правда прочитал про сплав в «Северном листке»... Она замолчала. В комнате повисла тишина. Ветка смотрела на взрослых вокруг тем самым взглядом, которым обычно смотрела Ксюша перед какой-нибудь особенно дурацкой идеей. И Илья Георгиевич смотрел точно так же. Они явно поняли что-то такое, чего ещё не поняли остальные. — Мне очень не нравятся ваши лица, — сказала Ксюша.

LVI.

Илья Георгиевич на секунду стал совершенно серьёзным. — Госпожа Фогт. Сейчас я расскажу вам план. Вам он не понравится. Вы пойдёте к начальнице. Марии Павловне он тоже не понравится. Потом я пойду к своему начальству. И моё начальство напомнит вашему, что речь идёт о расследовании убийства человека. И план внезапно всем понравится. Фогт только кивнула. Годы педагогической работы учат разрешать взглядом, запрещать взглядом, хвалить взглядом и даже кричать. Сейчас её взгляд сказал: «Рассказывайте». — Мы опубликуем в «Северном листке» заметку о краже медальона. А ещё напишем, что похититель не знал: медальонов была целая коробка. Юридически это собственность императорской семьи, так что шум поднимется серьёзный. Но, скорее всего, в заметку «Листка» никто не поверит. — А если написать про Минотавра, — тихо сказала Ветка, — тогда не поверит вообще никто. Кроме убийцы. Илья Георгиевич даже хлопнул ладонью по столу. — Восхитительно! Это она-то падает у вас в глазах? Да у девочки талант! — Вы забываетесь, — Фогт снова стала каменной. — Речь идёт об убийстве человека. — Простите, — Лукин тоже сразу посерьёзнел. — В Смольном постоянно будет дежурить полиция. Или я, или кто-то из отдела. Нам останется только дождаться того, кто сюда явится. Фогт посмотрела в окно. Уже стемнело. Кометы не было видно. Даже луна едва пробивалась сквозь облака. — Хорошо, — сказала она наконец. — Я уговорю Марию Павловну на такие меры. А вы уговорите своих. — Так точно. Илья Георгиевич повернулся к Чебышеву. Пафнутий Львович с каким-то почти детским восторгом разглядывал рисунки Минотавра. Потом отвёл взгляд от бумаги и посмотрел на Лукина. Лукин коротко кивнул. Аня опять почувствовала это неприятное ощущение: взрослые явно понимали что-то без слов, чего не понимала она. — Вероятность ненулевая, Пафнутий Львович. — Я уже понял, — снисходительно ответил профессор. — Только не забудьте мастерскую заколотить. Дверь-то теперь не закрывается. Чебышев попрощался. Илья Георгиевич надел фуражку, козырнул, потом вдруг остановился у двери. — Постараюсь быть здесь завтра около двух. Но не обещаю. Дела. — Хотела бы я сказать, что буду рада вас видеть, — сухо ответила Фогт, — но не при таких обстоятельствах. Пафнутий Львович покорно дождался полицейского, и они вместе вышли из кабинета. Повисла тишина. — Я вообще не поняла, что сейчас произошло, — честно сказала Ксюша. Ане сразу стало легче от того, что Ксюша тоже ничего не понимает. — Он только что арестовал Чебышева, — спокойно сказала Ветка. — Ну ты вообще голова, Мезенцева. Тебе бы в полиции работать. Фрау Фогт деликатно кашлянула. — Барышни, — она снова стала строгой, — вы должны понимать, что при любых иных обстоятельствах подобное поведение было бы совершенно недопустимо. Завтра после утренней молитвы жду вас в кабинете словесности. — За что? — возмутилась Ада. — Мы не наказаны, — пояснила Ветка. — Госпожа Фогт хочет, чтобы мы написали заметку. Только вы с Аней можете описать Минотавра. Ксюша идеально скопирует стиль «Северного листка». А я... Она с надеждой посмотрела на классную даму. — А я, кажется, прекратила падение в глазах госпожи Фогт. Так? И фрау Фогт устало улыбнулась. Возможно, впервые в жизни.

LVII.

— Вы понимаете, о чём вы просите?! Мария Павловна не верила своим ушам. Та самая Генриетта Фогт, которая могла костьми лечь за порядок в институте и за безопасность воспитанниц, предлагала ей... Во-первых — использовать институт как наживку для убийцы. Во-вторых — поселить в Смольном полицейских. В-третьих — поверить в историю с механическим Минотавром. — Проговорите это ещё раз. Я хочу, чтобы вы услышали, насколько это нелепо. — Не буду, — сказала Фогт. — Вы всё услышали. Другого решения у полиции пока нет. — А я бы всё-таки подождала, во-первых, конца праздников и возвращения остальных педагогов, а во-вторых... подождала бы, пока у полиции появится решение лучше, чем ловля непонятно кого на живца в виде наших воспитанниц. Фогт медленно сняла перчатку и положила её на стол с той аккуратностью, какую обычно требовала от своих воспитанниц. Только сейчас Мария Павловна заметила, что пальцы у неё дрожат. Совсем чуть-чуть — но дрожат. За окном сквозь снежную дымку глухо ударил колокол Смольного собора. Где-то далеко в коридоре пробежали две кофейницы. Послышалось торопливое: «Doucement, mesdemoiselles!» от мсье Дюваля — и снова всё стихло. — Генриетта Августовна, — уже тише сказала Мария Павловна. — Вы ведь сами всегда говорили, что паника опаснее любого происшествия. А теперь хотите поселить в институте жандармов, сыщиков и... кто там ещё у господина Лукина? Фогт устало прикрыла глаза. — Я и сейчас так считаю. Только вот происшествие у нас уже есть. Фогт посмотрела на часы. Половина третьего. Может, у Ильи Георгиевича что-то пошло не по плану? Во дворе послышалось фырканье лошадей и крик извозчика. — Видимо, это ваш полицейский, — сказала Мария Павловна, — ну идите, встречайте. Фогт чинно вышла из кабинета, сделала несколько уверенных шагов, чтобы начальница услышала её непоколебимость. А потом резко ускорила шаг. Илья Георгиевич вылез из экипажа в сопровождении двух мужчин. Один был в тёмно-зелёном жандармском мундире с голубыми полосами по бокам и серебряными пуговицами. Через плечо шёл белый ремень портупеи, на боку висела сабля. На воротнике тускло поблёскивали металлические знаки, а высокий кивер с лакированным козырьком был припорошён снегом. Лицо у жандарма было тяжёлое, неподвижное — такое, будто он заранее подозревал всех вокруг и в случае чего мог пустить саблю в дело. Второй был одет проще, но отчего-то выглядел ещё неприятнее. Тёмное штатское пальто сидело слишком аккуратно, чтобы быть обычным. Из-под распахнутого воротника виднелся форменный сюртук Третьего отделения — тёмно-синий, почти чёрный, с голубым кантом. На руках — серые замшевые перчатки, в глазах — привычка внимательно замечать всё, что люди предпочли бы скрыть. Илья Георгиевич что-то быстро сказал им обоим и тут же поднял голову. Увидев Фогт, он явно собирался поклониться спокойно и официально — но, заметив выражение её лица, передумал. — Добрый день, госпожа Фогт, — начал он уже на ходу. — Простите за опоздание. — Здравствуйте. Моя задача оказалась труднее, чем мы думали. — Ничего, сейчас уговорим, — Лукин обернулся к жандарму и агенту из Отделения. — Господа, мне понадобится ваша помощь! Агент и жандарм улыбнулись. От Третьего отделения обычно улыбок не ждёшь. Обысков — ждёшь. Подозрений в измене императору и обвинений в шпионаже — ждёшь. Глупых вопросов про то, кто в какого бога верует и какие газеты читает, — тоже. А вот улыбки — это странно. — Ну, не зря ехали, — сказал жандарм, и по спине Генриетты пробежал холодок. Привести в Смольный людей из Третьего отделения — это и правда чересчур. Но Фогт просто-напросто побоялась высказать это Лукину перед жандармом и этим вторым, в пальто. Они прошли сквозь тяжёлые двери и уверенно направились к кабинету Марии Павловны. «Хорошо, что девочки в столовой, — подумала Фогт, — меньше шума от агента». Чиновник из Третьего уверенно постучал в дверь. — Войдите, — сказала Леонтьева и обомлела. Он вошёл стремительно. Отрекомендовался: — Агент Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии Николай Андреевич Беккер. — Мария Павловна Леонтьева, — представилась хозяйка, — начальница Смольного института, — пауза, чтобы придать солидности, — фрейлина Её Императорского Величества Марии Александровны. Присаживайтесь, Николай Андреевич. Хотите чаю? — Спасибо, не надо. Беккер подвинул кресло прямо перед столом Леонтьевой и сел. Несколько секунд они просто смотрели друг другу в глаза. По всему было видно, что начальнице Смольного визит чиновника из Третьего отделения не просто не нравился. Он её пугал до ужаса и выводил из себя одновременно. Но воспитание и статус не позволяли это высказать. — Мария Павловна, скажите, — агент сразу перешёл к делу, — что вам известно об оружии, которым был убит инспектор классов Иван Карлович? — Насколько я знаю, медики нашли следы ушибов, а не пуль. Но больше наверняка знает полиция, — она с надеждой посмотрела на Лукина. — Это же их дело. — Пока — да. Но если речь и вправду идёт о механическом оружии, то это оружие такой огромной силы, что может представлять угрозу государственного масштаба. И мы вынуждены будем его искать. Допрос — а назвать эту беседу иначе не поворачивался язык — продолжался ещё несколько минут. Марию Павловну это вымотало. — Скажите честно, — устало сказала она, — что вы намерены сделать? — В лесу вокруг нет следов гигантских механических чудовищ. А значит, эта штука где-то у вас в подвалах. Здание старое. Придётся вскрывать полы, привлекать рабочих. — Подождите! — вмешался вдруг Лукин, стоявший до этого абсолютно тихо. — Господин... — Беккер, — почему-то напомнил ему агент, с которым они так мило общались перед входом в институт. — Господин Беккер! Но если это действительно оружие и оно действительно в подвале, то оно же пока никуда отсюда не денется. Так? — Ну как знать, — сказал Беккер. Жандарм легко коснулся сапогом ноги агента. Так, что Леонтьева не заметила. А Фогт заметила. — Да, пожалуй что так, — мгновенно изменил своё мнение чиновник из Третьего. — А если полиция найдёт преступника раньше — не придётся тревожить воспитанниц. Вы сможете дать нам время? — Молодой человек, — устало выдохнул агент, — это сильно зависит от того, сколько времени вам надо. Лукин прикинул в голове: между публикацией и похищением прошло всего недели две. Надо брать с большим запасом, потому что мы не знаем ничего о том, как поведёт себя Минотавр на этот раз. — Месяц, — сказал он вдруг, — максимум два. Жандарм ещё раз ткнул агента ногой. — Пожалуй, да. Жандарм смотрел на агента. Агент — на Лукина. Лукин и Фогт смотрели на Леонтьеву. — Господин Беккер, — обратилась она наконец к агенту Третьего отделения, — мы будем очень благодарны, если вы оставите именно полиции вести поиски Минотавра. Агент Третьего отделения кивнул. — Господин следователь, — обратилась Леонтьева к Илье. — Помощник следователя, — поправил её Илья Георгиевич, — виноват, я не представился вам лично. Илья Георгиевич Лукин, коллежский секретарь. Фогт и Леонтьева на секунду обомлели. Что ни говори, а дослужиться до коллежского секретаря в столь юном возрасте — это нужен или великий талант, или влиятельные покровители. А может, и то и другое. — Ваше благородие, — продолжила начальница, — Генриетта Августовна рассказала мне о вашем плане. Чиновники попрощались с Леонтьевой и вышли из кабинета. Фогт задержалась буквально на несколько секунд и вышла следом. Она проводила помощника следователя, жандарма и агента до дверей. Лукин на секунду остановился. — Генриетта Августовна, выйдите с нами и сядьте в экипаж. Потом объясню, но вы должны видеть полную картину. А больше никто не должен. — Предполагаю, в таком обществе не отказываются, — она покорно надела плащ. Экипаж всё это время ждал их. Кучер спрыгнул и открыл двери. Жандарм помог госпоже Фогт подняться. — Пока не трогай, — сказал Лукин кучеру. Он зашёл последним. Закрыл дверь. Схватился за волосы. Пальцы почти полностью утонули в густой кавказской шевелюре. А потом тихо, но при этом абсолютно искренне заржал. Как гимназист на последней парте. — Парни, это сработало. Жандарм выдохнул: — Ну наконец-то, — и отклеил усы. Агент снял пальто. Воротник от мундира чиновника из Третьего был. И даже обрывок ткани, доходящий до середины груди, — тоже. А дальше ничего не было, просто рубаха. — Вот, барыня, простите за беспокойство, — жандарм вручил Фогт какие-то бумажки. Фогт поднесла их к лицу. У неё в руках были два билета в Императорский театр-цирк. Тот самый, на площади. С пометкой «на любую дату», подписью и печатью сверху. — Как вам мой Беккер? — спросил агент. — Гриша, Чацкий тебе удаётся лучше, — сказал жандарм. Через несколько секунд в экипаже стало тихо. — Вы простите, что сразу не сказал, — вдруг серьёзно произнёс Лукин, — просто... вы бы не испугались по-настоящему. А сейчас показываю, чтобы вы были уверены: я не приведу в Смольный никого по-настоящему опасного. — И всё же, — сказала Фогт задумчиво, — вы хотите привести туда убийцу в механических латах. — Да. И ровно поэтому тут должна быть полиция. Настоящая.

LVIII.

В кабинете словесности было тихо. Уроков не было. За окном медленно падал снег. Святочный снег — это почти то же самое, что рождественский, уверяла Ксюша. И, глядя на белые хлопья, почему-то правда хотелось ей верить. Ксюша переписывала текст набело. Ада читала учебник физики, который Антуан любезно украл для неё у каких-то студентов. Аня просто сидела у окна и смотрела на снегопад. А Ветка вязала шарф и краем глаза следила, чтобы этот редкий миг тишины опять не превратился во что-нибудь шумное и ужасное. — Девчонки, как лучше написать: «рогатый механизм» или «механический чёрт»? — Это был не чёрт, а Минотавр, — машинально поправила Ада. — Я знаю. Но не все читатели «Северного листка», думаю, читали греческие мифы. А вот чертей некоторые, наверное, даже видели. — Тогда «механический чёрт», — решила Ада, откладывая учебник. — Это похоже на чёртика из табакерки. Ну, знаете, такая шкатулка-розыгрыш: открываешь — а оттуда выскакивает то ли чёрт, то ли клоун. — Но надо как-то написать, что он страшный, — сказала Аня. — Газетный текст ведь должен вызывать чувства. — И при этом поменьше механических подробностей, — заметила Ветка, не поднимая глаз от вязания. — И вообще деталей. — Почему это? — удивилась Ада. — Это же самое интересное! — Потому что если у журналистов много информации, значит, у полиции её ещё больше. — Ну ты прям Огюст Дюпен, — фыркнула Ксюша. — А кто это? — спросила Ада. — Это сыщик из книг Эдгара По. — А нам его доктор запретил читать, — вспомнила Аня. — И правильно, — сказала Ветка. — Там убийства и мистика. А нам, кажется, этого и в реальности хватает. — Мистики у нас нет, — возразила Ада. — Только механические черти. — Ага. Главное, отцу Афанасию так не сказать, — хмыкнула Ксюша. На несколько секунд снова стало тихо. За окном кружился снег. Где-то далеко по коридору прошли кофейницы, и одна из них звонко засмеялась. Ветка вдруг перестала вязать. — Слушайте... — сказала она неожиданно тихо. — А вы ведь исповедовались перед Рождеством? — Ну да... — То есть отец Афанасий знает про Минотавра? — Я не говорила, — быстро сказала Аня. — Он же просто померещился. Ну... мы тогда так думали. — А ты? — Ксюша подозрительно посмотрела на Аду. Ада деловито перевернула страницу учебника физики, специально для неё заботливо украденного Антуаном у какого-то зазевавшегося студента. — А я что? Я как все. Не слушалась, болтала, простите, батюшка, давай вино. — Так нельзя! — возмутилась Ветка. — Да все ради этого только на причастие и ходят. — Ксюша, — тяжело сказала Ветка, — это твоё влияние. — Она и до вас была злючкой, — заметила Аня. Ада фыркнула. — И всё равно, мы очень, очень-очень плохой пример, — Ксюша устало скрестила руки на груди и шумно выдохнула. — Мы все сгорим в аду.

LIX.

В коридоре послышался голос Фогт: — Вот сюда, налево. Хорошо, что девочки на обеде... В Смольном все всегда подглядывали и подслушивали. Это было что-то вроде местной традиции. Так что не было совершенно ничего необычного в том, что Аня, Ада и Ксюша моментально подбежали к двери, приоткрыли её и уставились в щель. — Что там? — шёпотом спросила Ветка. — Вчерашний полицейский, — ответила Ксюша. — С ним жандарм при оружии и ещё какой-то подозрительный тип. Ада резко отскочила от двери. — Девочки, это Третье отделение, — сказала она, прижимаясь спиной к стене. — Всё очень серьёзно. Все удивлённо уставились на неё. — Если они начнут искать, — продолжала Ада, — они перероют вообще всё. И обязательно найдут что-нибудь запрещённое. Ксюша аккуратно закрыла дверь. — Так нас вчера даже Фогт за газеты ругать не стала, — шёпотом сказала она. — Не запрещённое правилами института, — пояснила Ада. — А по-настоящему запрещённое. Оружие там. Или какие-нибудь книги. — Так у нас их нет. — А они всё равно найдут! Ветка подошла к Аде и спокойно взяла её за руку. — Я уверена, что если что-то изменится, нам скажут или Илья Георгиевич, или госпожа Фогт. Смольный — самое безопасное место в империи. — У нас тут железный Минотавр человека убил, — заметила Ксюша. — Заткнись, — совершенно спокойным голосом сказала Ветка. — И подумай лучше о том, что мы пропускаем обед. Ксюша трагически выпучила глаза. — Как это — пропускаем обед? Я на такое не подписывалась! И смолянки бегом помчались в столовую.

LX.

— Вот! — сказал Илья, влетая в кабинет. — Смолянки мне даже заметку для газеты написали! Порфирий Иванович смерил помощника долгим взглядом. За последние две недели стопка бумаг на его столе заметно уменьшилась. Потому что полиция, вообще-то, работала. Дела раскрывались. А Порфирий Иванович был мастером своего дела. — А я ведь и сам в молодости так карманников ловил, — наконец сказал следователь. — Выйдешь на базар, притворишься пьяным, начнёшь деньгами сорить — в удачный день троих, а то и четверых поймаешь. А потом ещё и лавочники скидки делают. — К чему это вы? — К тому, что твоя схема с ловлей вора на вымышленные сокровища, хоть и выглядит бредовой, вообще-то должна сработать. Только я не понимаю, как тебе начальство Смольного позволило такое провернуть. — Я расскажу. Только вы не смейтесь. Порфирий Иванович с интересом подался вперёд. Лукин неспешно налил себе чаю из шумящего самовара, выдержал драматическую паузу и начал: — Был у меня в гимназии приятель. Гриша. Редких талантов человек. Руками ничего делать не умел, контрольные писал отвратительно, зато прекрасно пел, танцевал и прыгал. Но лучше всего на свете ему удавалось врать. — Интересное начало, — заметил следователь. — Ха! У нас директор однажды захотел завести в кабинете канарейку. Так этот уникум заявил, что его дядя держит лучших канареек в империи и готов одну продать. — И что? — Поймал где-то воробья, выкрасил жёлтой краской и продал директору как редкую саксонскую канарейку. Сказал, что поёт она только при людях тонкого воспитания. — И пела? — Нет. Поэтому директор неделю думал, что недостаточно тонко воспитан. Порфирий Иванович хрюкнул от смеха. — И что с твоим Гришей сделали? — Высекли, конечно. Потом ещё раз. А на третий — исключили. Сейчас в театре работает. Чацкого играет — вы бы видели! Так вот, я попросил его немного помочь следствию. Так сказать... подыграть. — И кого же он сыграл? Илья подробно рассказал про Третье отделение, агента Беккера и реакцию Леонтьевой. Обещание не смеяться Порфирий Иванович, разумеется, не сдержал. Следователь так хохотал, что пролил чай. — То есть пока я для расследований привлекаю специалистов по баллистике и фальшивым ассигнациям, ты, значит, привлекаешь специалиста по обману руководителей образовательных заведений? — А что? Я ж для благого дела! Можно было, конечно, и вас попросить, и даже в настоящее Третье отделение сходить. Но они ж про Минотавра услышат — и всё засекретят. И не видать нам тогда убийцу как своих ушей. Лукин посмотрел на пустую чашку. Потом — в окно. Потом снова на следователя. — Теперь осталось только найти людей, которые смогут постоянно находиться в Смольном. Порфирий Иванович откинулся на спинку стула. — Эм-м... тут такое дело. Мы же не пошлём туда жандармов, правда? Они своими касками всю благородность распугают. — Допустим, — согласился Илья. — Значит, сужаем круг! — следователь переложил папку из одной стопки в другую. — Нам нужны люди интеллигентные, воспитанные, желательно молодые. Чтобы смолянки не шарахались от них по коридорам. Так? — Так. — А много ли ты таких знаешь у нас в полиции? — Вы на что это намекаете? — А на то и намекаю, что у нас только ты один под эти требования и подходишь. А ещё, — следователь вдруг сделал совершенно серьёзное лицо, будто собирался сообщить государственную тайну, — ты у нас единственный неженатый. Вот и найдёшь себе какую-нибудь мамзельку из выпускниц. — Я этих выпускниц... финансово не потяну, — проворчал Лукин, доставая из шкафчика солдатский рюкзак. — Там у каждой папенька — или граф, или князь. Не хотелось бы однажды получить вызов на дуэль. Он начал складывать в рюкзак блокноты, бумаги и прочую ерунду со стола. Остановился у двери, соображая, что делать дальше. Фраза про дуэль звучала как-то... бесперспективно. Надо это дело исправить. — Не дай Бог ещё пристрелю.

LXI.

А после редакции Лукин отправился в Смольный. Уже с вещами. Извозчик удивился, что экипажей возле института много. — Так праздники кончились, — сказал Лукин, отдавая монеты. — Педагоги вернулись. На крыльце возле небольшого дорожного сундучка стояла молодая классная дама с толстенными русыми косами. Она явно ждала служителя, который помог бы донести сундук, но служители не спешили. — Вам помочь? Дама кивнула, а Лукин поднял сундук. — Ого, тяжёлый! Что ж у вас там? — Книги. Лукин занёс сундук в здание. Остановился возле привратника. Поставил груз, чтобы передохнуть. — Илья Георгиевич! Здравия желаю! — сказал Егорыч из-под своих пышных усов. — И вам, Дарья Ивановна. — Ого! Это к кому посетитель? — Это следователь! Илья Лукидзе, герой войны! — Егорыч, кажется, был рад привлечь внимание. — Про него даже в «Русском ветеране» писали! Его басурмане пацанёнком в плен взяли, а он сбежал, троих побил, пятерых зарезал и ещё карту с позициями нашим принёс! Илья посмотрел на Дарью Ивановну. — Илья Лукин, — представился он изменённой на русский манер фамилией. — Помощник следователя, коллежский секретарь. Веду дело об убийстве инспектора классов Карла Ивановича фон Дитмара. И помогаю таскать сундуки. Дарья Ивановна представилась. Лукин поднял сундук и потащил его дальше. Донёс до преподавательской, поставил на стол. — Так вы — классная дама наших свидетельниц? — И ещё семидесяти их ровесниц, — сказала Дарья Ивановна. — Спасибо за помощь. А вы, стало быть, пристаёте к ним с расспросами? — Нет, — в кабинет вошла Фогт. — Он придумал план интереснее. Мы обсудим его чуть позже. Но, судя по рюкзаку, план переходит в стадию реализации. — Да. В отделении решили, что только я и подхожу, чтобы сидеть в засаде среди девиц. — Что значит сидеть в засаде? — удивилась Дарья Ивановна и посмотрела на Фогт. — Он тут надолго? — Да, — сказала Генриетта Августовна. — С дозволения Марии Павловны, разумеется. Фогт на мгновение улыбнулась. — Господин Лукин, — сказала она, — сейчас вам надо пойти в бальный зал и найти там мсье Дюваля. Он покажет вам всё... мужское, что есть в этом здании. Вы же говорите по-французски? — Oui, madame, — ответил Лукин. — Хуже, чем стреляю, но лучше, чем танцую. Мсье Дюваль провёл экскурсию. В здании Смольного было два больших крыла и три этажа. В целом новому человеку тут было где заблудиться. Ещё во дворе стояли служебные постройки и домики для прислуги. А комнаты педагогов находились прямо в здании. Короче говоря, целый город. И на весь этот город был всего один мужской туалет, соединённый с умывальной. — Considérez ceci comme notre petit refuge, — пошутил мсье Дюваль. — Считайте это нашим маленьким убежищем. Он ещё рассказал про распорядок дня, столовую и работу институтского храма. Странно. До этого момента Илья думал, что смолянок водят в монастырь. А оказывается, тут был ещё и храм. Дюваль оставил Лукина возле его спальни, рекомендовал заходить в гости после девяти и велел располагаться. Илья зашёл и снял рюкзак. Всё. Расположился. Что делать дальше, было решительно непонятно. Газета выйдет завтра. Смолянки рассказали всё, что могли. Осмотр места преступления произведён раз двадцать уже. Надо было срочно найти себе занятие. Он попытался прокрутить в голове все вопросы, ответы на которые положено знать, и найти такой, ответ на который неизвестен. Итак. Вечер 3 октября 1858 года. Минотавр заходит в Смо... Так, стоп. А как он заходит? Какого чёрта это до сих пор не выяснили? Ну то есть понятно: когда искали человека, это было не важно. Тут одних только ходов для прислуги штук семьдесят. Человек мог прийти откуда угодно. А огромный механический Минотавр? Через главный вход он точно не проходил. Там бы его Егорыч остановил и замучил историями из «Русского ветерана». Значит, должен быть ещё вход. И не просто дверь, а какая-то огромная. Потому что, по словам свидетельниц... Илья сначала расстроился, что нет ответа на такой очевидный вопрос. А потом обрадовался, что есть дело, которым он может заняться прямо сейчас. Он вышел из комнаты и направился к месту трагедии.

LXII.

— Караул! На помощь! Лукин бросился на крик. — Нападают! Кричала явно воспитанница. Забежал за угол. Остановился и почувствовал себя идиотом. Действительно, происходило нападение. Главные свидетельницы по делу об убийстве Карла Ивановича, коварно вооружившись указками, нападали на чернявую подругу. — Проклятье! Гвардейцы кардинала! — Нет, мы в синем, значит, мы мушкетёры! — крикнула Селиванова. — А ты — гвардеец. — Миледи, помогай! — крикнула гвардеец кардинала второй, высокой беловолосой. Миледи никак не ответила — она стояла возле окна и вязала шарф. С момента последней встречи шарф длиннее почти не стал. Илья попытался вспомнить имена. Селиванова — Анна, Якушина — Аделаида. А эти, серые... Бах! Гвардеец кардинала врезалась спиной в полицейского. — Ой, — девочки моментально стали серьёзными. — Извините. Ну вот, подумал Лукин, одним только своим появлением нарушил привычную жизнь Смольного. И, кажется, испортил девочкам настроение. А с другой стороны, кто-нибудь другой ещё и отругал бы. А Лукин только улыбнулся. Старшая фехтовальщица улыбнулась в ответ. — Господин де Тревиль! — обратилась она. — Отряд мушкетёров готов выполнять приказы. Илья задумался. — Приказ, кажется, делать вид, что меня тут нет. — Есть! — ответила старшая. Лукин развернулся и пошёл дальше. Девочки подождали три секунды и пошли за ним. — Девчонки, вы слышали? У нас теперь полицейский живёт! — услышал он голос за спиной. — Да ты что! — Да... Говорят, он герой войны и, сбегая из плена, пятнадцать человек зарезал. — Ничего себе... Илья обернулся. Ему понадобилась вся сила воли, чтобы изобразить самое грозное лицо. — А что? — спросила та, которая была гвардейцем кардинала. — Кажется, — сказала миледи, — Ксюша делает вид, что вас тут нет.

LXIII.

— Раз уж вы тут, я буду приставать с вопросами, — Илья старался говорить как можно мягче, но получалось всё равно по-полицейски. — Куда побежал Минотавр? — Мы не знаем. Он выпустил пар, и ничего не было видно. — Но он стоял тут, а вы — ближе к лестнице, так? — Да. Не так много места осталось в коридоре, чтобы было куда сбежать. Илья прошёл чуть дальше. В углу начиналась заброшенная служебная лестница. Она вряд ли выдержала бы огромное металлическое чудовище. Значит... ...всё верно. За лестницей в полу была дверь. Большая, тяжёлая. В такую чудовище бы пролезло. Лукин попытался её открыть. Со всей силы потянул на себя. Получилось едва приподнять. Дверь с грохотом упала на место. — Ой, — сказала Ада. — Такой же звук был, когда Аня в обморок упала. — Всё ясно, — сказал Илья и ещё раз попытался открыть дверь. Не вышло. Встал и повернулся к девочкам. — Мушкетёры, есть приказ. Мне нужны пара служителей посильнее, лом и керосиновая лампа. Достанете? — Легко, — сказала Ксюша. Высокая развернулась к остальным. — Мы к Егорычу, а вы — за керосинкой. Быстро! Служителям понадобилось несколько попыток, чтобы вскрыть подвал. Лукин поблагодарил их, зажёг лампу и направился вниз. Спустился по лестнице. Коридоры подвала Смольного были ещё больше, чем наверху. Прошёл мимо одного поворота. Свернул на втором. Там было три прохода. Он выбрал правый. Потом повернул налево. — Как вы? — услышал голос девочек. Илья выругался сквозь зубы и кое-как нашёл дорогу обратно. — Там у вас настоящий лабиринт! — сказал он. — Есть идеи, кто может в нём ориентироваться? — Нет, — сказала Ксюша. — Но идея есть, — сказала Селиванова и посмотрела на клубок. — Ветка, ты же помнишь миф о Минотавре? Ветка вручила Илье клубок. — Тут должно быть семьдесят саженей. Если не хватит, мы привяжем ещё, — сказала она. Илья вручил Ветке конец нитки. — Если через полчаса не вернусь — привяжите нитку к двери и бегите за Фогт, — сказал он. — Очень обнадёживает, — пробормотала Ксюша. Илья усмехнулся и снова пошёл вниз. Нитка медленно разматывалась за спиной. Подвалы Смольного пахли сыростью, углём и чем-то старым, почти церковным. Здесь звук шагов становился странным — словно кто-то шёл следом. Лампа выхватывала из темноты то кирпичные своды, то груды старых досок, то какие-то ящики времён императрицы Екатерины. В одном из проходов он едва не выстрелил в огромный рисунок на потолке. На полотне был нарисован ад: чёрные скалы, пламя и какие-то грешники с перекошенными лицами. — Очень смешно, — пробормотал Лукин. Нитка тянулась дальше. Ему и вправду приходилось себя успокаивать. Институт построили сто лет назад. И за целый век в подвалах могло происходить всякое. Через несколько поворотов подвал начал меняться. Исчезли хозяйственные комнаты. Кирпич стал старее. Кладка — грубее. В стенах местами виднелись трещины. Что-то не похоже, что им сто лет. А могло ли тут быть что-то времён Петра Великого? Шведская крепость? Карельские катакомбы? Почудился ветерок. Слабый, холодный. Лукин поднял лампу выше. Перед ним была полуразрушенная кирпичная стена. Вернее, когда-то это была стена. Теперь в ней чернел широченный пролом. Будто кто-то прошёл сквозь стену в огромном механическом костюме. Как совпало-то. За проломом — тоннель. Не коридор. Именно тоннель. Прямой. Узкий. С низким сводом. И явно старше самого института. Лукин замер. Клубок кончался. Лукин подёргал за нитку. Девочки подёргали в ответ. Та, которую называли Веткой, должна догадаться, что это значит: «Привяжите ещё». А впереди появился свет. Очень слабый. Сероватый. Зимний. Илья ускорил шаг, поднялся по крутой каменной лестнице и упёрся в деревянную дверь. Та поддалась не сразу. Снаружи ударил холодный мартовский воздух. Илья вышел наружу, огляделся — и несколько секунд просто молчал. Он стоял на территории монастыря. — Предсказуемо, — сказал он сам себе и пошёл обратно. Кое-как вылез. — Ну что там? — спросила Ветка. Вообще-то барышни обнаглели, подумал Илья. Но сам виноват — надо было быть строже с самого начала. — Тоннель. Опасный, страшный, грязный. И классные дамы вас убьют, если вы подумаете о нём слишком громко, — на всякий случай сказал он. — Ну а ещё это место преступления. Так что вам туда нельзя. Совсем. — Не больно-то и хотелось, — соврала Ксюша.

LXIV.

Два следующих дня Лукин почти полностью провёл в монастыре. Точнее, в бесконечных переходах между кельями, кухней, колокольней и какими-то тёплыми комнатами, где пахло свечами, сушёными травами и старостью. Монахини к появлению полицейского отнеслись спокойно. Впрочем, они на то и монахини. — Чёрта? — переспросила одна из сестёр, совсем древняя, с трясущимися руками. — Конечно видела. Маленький такой, чёрный, с хвостом. У нас на кухне живёт. Селёдку ворует. Выяснилось, что чёртом она называла приблудившегося кота. Вторая монахиня оказалась значительно полезнее. Она рассказала, что поздно вечером действительно видела нечистого. Тот перебирался по крыше хозяйственной постройки к колокольне. — Высокий был? — сразу спросил Лукин. — Очень. И шёл странно. Не как человек. — А рога были? Монахиня задумалась. — Ну конечно! Это ж чёрт! И глаза светились. Это уже было похоже на правду. Лукин поднялся на колокольню сам. Замёрз. Чуть не сорвался с лестницы. Зато обнаружил, что с неё действительно можно попасть к старой монастырской стене, а дальше — почти к самому пролому, ведущему в тоннель. А развязку истории с чёртом рассказала сестра Пелагея — монахиня с удивительно ясными глазами и совершенно непоколебимой уверенностью в собственных словах. По её версии, сначала из подземелья вылез бес. Потом он полез на колокольню. А затем небо разверзлось, и на землю ступил архангел Михаил с огненным копьём. — И победил? — устало спросил Лукин. — Разумеется, — ответила сестра Пелагея. — Иначе бы мы с вами сейчас не разговаривали. Илья помолчал. Кажется, она говорила это не для того, чтобы дать показания, а для того, чтобы успокоить других сестёр. — Логично. Поблагодарил монахиню, вышел во двор, несколько секунд смотрел на заснеженный собор. Он вернулся в институт усталым и совершенно вымотанным. Сел на подоконник и уставился в стену. Вообще-то, если Минотавр — технический гений, поймать его и не должно быть просто. Вполне вероятно, что даже если он придёт, то не полезет через подвал. И вообще будет не в железных латах. В заметке же написали, что полиция ловит железного чёрта, а лица его никто не видел. Да ну его к железному чёрту, это дело. Надо будет вечером взять бутылку вина и пойти налаживать дипломатические отношения к Дювалю. Он же приглашал. Заодно посмотреть, что француз скажет о грузинском вине. Мысли прервали пробегающие мимо кофейницы. Сразу все одной коричневой толпой. — Девочки, тише и аккуратнее! — крикнула классная дама. Потом Дарья Ивановна провела своих. Аня и Ада поздоровались с Ильёй. Потом прошли серые. Ксюша наигранно отдала по-солдатски честь, а Ветка кивнула. Сокурсницы сразу пристали к ним с вопросами: что, куда, откуда и почему они знакомы с полицейским. Последними шли выпускницы в белых платьях. За ними шла их классная дама. Илья даже не сразу узнал Генриетту Августовну в её... как это сказать? В её естественной среде обитания. — Юсупова, воротник! — крикнула Фогт. Одна из воспитанниц в спешке поправила одеяние. — Почему вы не в зале? — тихо, но гневно сказала Фогт Илье. — У нас новый человек. Кажется, вас это должно насторожить. Илья поспешил в зал. Фогт была права: выглядит подозрительно. В зале смолянки расселись по возрастам: кофейные — впереди, а белые — в самом конце. Илья встал у двери вместе с учителями. В углу, возле рояля, сидела в кресле Мария Павловна. А рядом стоял человек в чёрном пальто. В одной руке — трость, в другой — цилиндр. Илья попытался запомнить его внешность так, словно описывает преступника. На вид не старше сорока. Волосы тёмно-русые, бакенбарды. Осанка чуть сутулая — много работает с бумагами. Возможно, слегка близорук, но очки не носит. Худощавый интеллигент. Скорее всего, физически не особо сильный. Но двигается уверенно. Мария Павловна встала. Поздоровалась с девушками и попросила тишины. Тишина наступила почти мгновенно. — Вас представить? — Спасибо, я сам. Интеллигент поставил трость к роялю, а цилиндр положил сверху. Он кашлянул. Посмотрел на одну из кофейниц. Потом выцепил взглядом кого-то из синих. Воспитанница шёпотом сказала: — Ой. Потом посмотрел в глаза одной из серых платьев. «Раньше не работал с таким количеством барышень», — подумал Илья. — «Не знает, как обратиться». — Уважаемые... — человек в чёрном пальто и вправду подбирал слово. — Студентки. Меня зовут Константин Дмитриевич. И я ваш новый инспектор классов.

LXV.

— Итак, барышни, — сказала Элеонора Эдуардовна, раскладывая ткани на столе, — сегодня мы поговорим о том, что благородная дама должна уметь делать. И о том, чего она делать не должна. Синие платья притихли. Аня посмотрела на стол. Перед ней лежали кружевной воротничок, вышитый платок и старый мужской сюртук с аккуратными заплатками на локтях. — Вот это, — учительница подняла кружево, — рукоделие благородной дамы. Терпение, вкус, украшение дома. Она положила кружево и взяла сюртук. — А это — работа по необходимости. — Тут грубее стежки, — заметила Варя. — Потому что задача здесь не красота, а прочность, — кивнула Элеонора Эдуардовна. — Смолянка должна уметь чинить вещи семьи. Но благородная дама никогда не должна шить ради заработка. Ада нахмурилась. — Почему? — Потому что тогда работа становится ремеслом, а не искусством. — Но ремесло тоже может быть сложным, — сказала Ада. — Может. — И полезным. — Безусловно. Ада осторожно потрогала место штопки. — Зато это крепче, чем кружево. Варя закатила глаза: — Якушина, ты мыслишь как фабрикант. Попробуй мыслить как воспитанная дворянка. Кто-то прыснул. Алеся задумчиво посмотрела на нитки. — Мне кажется, вещи всё чувствуют. Все обернулись к ней. — Когда их шьют спокойно, они потом спокойные. А когда торопятся или сердятся — это тоже остаётся. Кто-то тихо захихикал. Но Элеонора Эдуардовна неожиданно серьёзно сказала: — Иногда мне кажется, что вы правы, мадемуазель. Она трижды хлопнула в ладоши. — А теперь работаем. Попробуйте сделать две строчки: одну — для красоты, вторую — для прочности. В мастерской снова зашелестела ткань. Аня шила и думала, что Смольный учит девочек жить так, будто им никогда не придётся работать по-настоящему. В коридоре вдруг послышались быстрые шаги. Элеонора Эдуардовна подняла голову ещё до стука. Дверь открылась. Дарья Ивановна вошла быстро, но лицо у неё было совершенно спокойным. — Прошу прощения, Элеонора Эдуардовна. Всем воспитанницам нужно собраться в зале. Несколько девочек переглянулись. — Сейчас? — спросила учительница. — Да. Как можно скорее. Элеонора Эдуардовна посмотрела на Дарью Ивановну так, будто поняла что-то важное. Но ничего не спросила. Только сказала: — Девочки, быстро уберите рабочие места. Это прозвучало слишком спокойно. — Что случилось? — шёпотом спросил кто-то. — Может, приехала великая княгиня? — Тогда бы нас предупредили заранее. Алеся подняла голову от пялец. — Обычно так собирают перед плохими новостями.

LXVI.

Девочки сидели в зале. Перед ними сидела Леонтьева, а рядом стоял какой-то неприятный мужчина с бакенбардами. В руках он сжимал трость. — Порядочные люди с тростью уже не ходят, — заметила Варя. — Может, это Третье отделение всё-таки забирает расследование? — шепнула Аня Аде. — Вряд ли. Не похож он на сыщика. Скорее уж на врача. Может, какая-то эпидемия? — подумала Ада вслух. — Или нас сейчас будут прививать от оспы. — Как это? — спросила Алеся. — Втыкают иголку вот сюда, — Якушина показала на плечо, — потом неделю гигантский нарыв, болит и мыться нельзя. А потом на всю жизнь шрам остаётся. — И зачем тогда её делают, если больно и шрам? — Ну... лучше один шрам на руке, чем сотня по всему телу. Мария Павловна поднялась с кресла и оглянула смолянок. — Барышни, тишина! — она сказала это почти не напрягаясь. Но голос был такой громкий, что его услышали даже белые платья в последнем ряду и Илья Георгиевич возле дверей. Начальница института посмотрела на гостя. — Вас представить? — Спасибо, я сам, — ответил мужчина с тростью. Он задумался на несколько секунд. — Уважаемые... — побегал глазами по аудитории, словно пытаясь понять, перед кем он выступает, — студентки. — Серьёзно, студентки? — шепнула княжна Оболенская. — Мы что, в университете? — Меня зовут Константин Дмитриевич, и я ваш новый инспектор классов. Кто-то из белых шепнул: — Наконец-то. — Как и многое в Смольном, моё назначение благословлено Его Величеством. И это назначение имело одну весьма интересную цель. Скажите, зачем нужен Смольный институт благородных девиц? Смолянки переглянулись. Он что, хочет закрыть Смольный? — Я уточню вопрос. Училище правоведения выпускает юристов. И каждый знакомый вам чижик однажды станет судьёй, прокурором, адвокатом или, на худой конец, полицейским. Университет готовит инженеров, и там каждый выпускник может собрать паровоз. Кадетские корпуса выпускают солдат, а семинарии — священников. А кого выпускает Смольный институт? — ...благородных девиц, — сказал кто-то. — Хорошо, благородных девиц. А что отличает благородную девицу от какой-нибудь другой? Константин Дмитриевич, кажется, перестал стесняться полного зала девочек. Он говорил достаточно строго, чтобы бояться перестать его слушать, но достаточно интересно, чтобы не хотелось переставать. — Благородная девица не работает за деньги, — недовольно буркнула Ада себе под нос. Но Аня услышала и улыбнулась. Кто-то из белых поднял руку. — Слушаю, — сказал новый инспектор. Встала девушка с лицом замученной отличницы. — Смольный задумывался как институт для жён российских офицеров и чиновников. По задумке императрицы Екатерины, лучшие девушки России должны стать жёнами достойнейших мужей. И вместе работать на общее благо. — Точно, — сказал инспектор. — Достойнейших жён на благо империи. И жена, разумеется, должна поддерживать мужа. Это была первая мысль. А вторая мысль такая: вы наверняка замечали, что мир вокруг меняется. Всё больше механизмов, поезда, телеграф и даже, говорят, самоходные пушки. Мне нужен доброволец, — он сделал паузу. — Мне нужна доброво... — ещё одну. — В общем, пусть поднимет руку та, кто не боится опозориться на благо империи. Данилевич вытянула руку выше всех. — Отлично! Встаньте. Ксюша встала. — Представьте: ваш будущий муж сидит вечером над... над опытным образцом новой паровой трубы. И просит передать ему, ну, скажем, штангенциркуль. Вы знаете, как выглядит эта штука? — Я у Якушиной спрошу, — нашлась Данилевич. — Мы будем соседями! — Ну, кто-то и вправду может помочь. А если его отправляют в командировку, скажем, в Великий Новгород — на сколько дней брать еды? — Пусть деньги берёт, их везти легче. — А, скажем, — не унимался инспектор, — приказчик-француз намерял в имении плодородных земель на десять гектаров. Сколько это в саженях? Ксюша попыталась посчитать, но, кажется, поняла, что это бессмысленно. — Всё! Я сдаюсь! Вы раскусили нас: мы не знаем ни геометрии, ни географии, ни штангенциркулеведения. И будем ужасными жёнами. Инспектор жестом предложил Ксюше сесть. — Не переживайте: стать ужасными жёнами Смольный институт вам не позволит. Поэтому мы... скажем так, начнём давать знания, которые вернут институту его высокое назначение. Не все сразу, но даже новые предметы появятся. Ада наклонилась вперёд. Кажется, фраза про новые уроки ей понравилась. — А значит, нам надо определить, что вы знаете, а чего — ещё нет. — К чему это он? — шепнули где-то позади. — В ближайшие две недели вас ожидает много контрольных работ, барышни. Возможно, даже по тем предметам, которых у вас не было. Я надеюсь, что после нашей беседы все понимают, зачем это нужно. Инспектор, который до этого ходил по залу, вернулся к роялю. Смолянки стали шептаться. Кажется, разговором о контрольных он перечеркнул всё то великое и прекрасное, о чём рассуждал до этого. Потому что высокое назначение института — это одно, а контрольные каждый день — это другое. — Всё! Классных дам прошу забрать воспитанниц, а преподавателей — остаться для обсуждения новых дел. Девочки встали. Аня подошла к стайке серых платьев. — Контрольные по предметам, которых у вас не было. Звучит как что-то, что надо законодательно запретить, — сказала Ветка. — Беспредел, — согласилась Ксюша. — Это не инспектор, это инквизитор какой-то.

LXVII.

Метель завывала в трубах, где-то в коридоре глухо хлопнула дверь, а в дортуаре синих кипела жизнь. Ну как кипела. Теплилась, насколько возможно. Ну как жизнь. Разве это жизнь, если каждый день писать несколько контрольных работ? Варя лежала поверх одеяла с учебником географии на груди и смотрела в потолок. — Если завтра он опять задаст что-нибудь вроде: «Определите по карте расстояние от Твери до Москвы», — сказала она, — я просто уйду в монастырь. Как царевна Софья. — Она туда не сама ушла, её отправили силой, — машинально поправила Ада, не отрываясь от тетради по истории. — То есть я ещё и историю не знаю? Кошмар! — простонала княжна. — Зачем вообще благородным дамам знать про Тверь и Москву? Какое мне дело до провинции? Алеся сидела у окна, поджав ноги, и смотрела на снег за стеклом. — Мне кажется, Инквизитор специально делает контрольные трудными. Аня невольно улыбнулась. Прозвище Инквизитор прилипло к Константину Дмитриевичу в первый же день. И если даже Алеся теперь называла его так — значит, заслужил. — Спасибо, мадемуазель Ланевская, — вздохнула Варя. — Если это правда, дальше будет только хуже. — Нет, — спокойно продолжила Алеся. — Не чтобы нас мучить. А чтобы посмотреть, как мы думаем, когда нам страшно. На несколько секунд стало тихо. Даже метель за окнами словно притихла. Княжна Оболенская повернулась к Аде: — Ну а ты что? Ты же у нас теперь поклонница нового инспектора. — Я не поклонница, — нахмурилась Якушина. — Просто он первый взрослый в Смольном, который разговаривает не как учебник хороших манер. — Он разговаривает как учебник артиллерии, — возразила Варя. — Зато интересный. — Ага. Аж зубы дрожат, — княжна перевернулась на бок и натянула одеяло почти до носа. — Ладно. Завтра хоть на рукоделии отдохнём. Она помолчала секунду. — Элеонора Эдуардовна ведь не станет задавать контрольную по рукоделию?

LXVIII.

— Возьмите листы и подпишите их, — сказала Элеонора Эдуардовна. — Серьёзно?! — не выдержала княжна Оболенская. Вместо иголок и ниток на столах стояли чернильницы и лежали металлические перья. Между корзинками с клубками громоздились стопки бумаги. На доске были написаны задания. Первое — посчитать, сколько аршин ткани потребуется, чтобы перешить зимние платья для трёх младших сестёр из одного старого материнского салопа. Второе — определить, какие вещи выгоднее штопать, а какие дешевле заменить новыми, если после сырой зимы в доме испортились два шерстяных одеяла, три пары чулок, мужской сюртук и детская шапочка. Третье — составить порядок работ по подготовке гардероба семьи к весне так, чтобы сначала выполнялись самые срочные дела, на кухне всегда оставалась скатерть, а дети не оставались без тёплой одежды дольше суток. Под заданиями аккуратным почерком было приписано: «Отвѣты должны быть подробными и сопровождаться объясненіемъ рѣшеній». — Вообще-то, — спокойно заметила Элеонора Эдуардовна, — всё это мы уже обсуждали на занятиях. Так что те, кто приходит сюда не болтать за вышивкой, должны справиться. По классу прокатился тяжёлый вздох. Аня принялась считать в уме. Она много раз видела, как маменька разбиралась с подобными вещами в деревне, так что задача была не столько сложной, сколько… взрослой. Ада тем временем осторожно крутила головой, пытаясь понять, у кого можно списать. Хоть даже у Оболенской. Княжна сидела, глядя на задания так, будто её отправляли в Сибирь. — Пункт первый, — пробормотала она себе под нос, — позвать приказчика. Она взяла перо. Подумала. И решительно добавила: — Всё. Второго пункта нет. Из полуоткрытой двери тянуло холодным сквозняком. Из коридора был слышен голос Инквизитора: — Какие, к чёрту, гуси?! Нормальные металлические перья! На нормальных деревянных ручках! У нас не подушки прохудились — барышням писать нечем! — Так а зачем же, ваше благородие, им столько писать? — неуверенно ответил кто-то из служителей. — Неужто они в конторах работать пойдут? В коридоре кто-то хихикнул. — Отставить, — резко сказал Инквизитор. — Сколько вы получаете в год? — Четыреста рублей ассигнациями, барин. С квартирой и харчами, — уже заметно тише ответил служитель. — Солидная сумма. Тогда ещё два вопроса. Как быстро мы найдём человека на вашу должность? И с какой вероятностью новый человек сумеет пойти и купить нормальные перья? В коридоре сразу стало тихо. — Так а с этими-то что делать, ваше благородие? Дверь кабинета качнулась, закрылась, и остаток разговора Аня уже не услышала. Зато через минуту Инквизитор сам постучал в кабинет. — Элеонора Эдуардовна, — сказал он, — там небольшая накладка вышла. Так что у меня сегодня освободится пара часов. Работы я заберу вечером. — Но я не успею всё проверить. — А всё и не нужно, — инспектор оглядел класс. — Проверьте… штук пять. Остальное посмотрю сам. Выглядел он уставшим. Под глазами темнели мешки, между бакенбардами пробивалась щетина. Наверное, так выглядит человек, который слишком много работает и слишком мало спит. Но держался он всё равно уверенно. Инквизитор быстро вышел из кабинета — почти выбежал.

LXIX.

В столовой царил траур. Разве что духового оркестра не было. Ветка и без того худая, а после нескольких бессонных ночей над книгами стала совсем прозрачной. Она лениво поднимала ложкой борщ и выливала его обратно в тарелку. — У нас сегодня была письменная работа по рукоделию, — мрачно сообщила Ада. — А у нас — по физике, — отозвалась одна из серых. — Письменная работа по рукоделию звучит страннее. — Письменная работа по предмету, который нам не преподавали, — ещё страннее. Нам надо было написать первый и второй законы Ньютона. А я их не знаю. Ксюша плюхнулась за стол с подносом. — А я написала: первый закон — не убий, второй — не укради. Не думаю, что это правильно, но пусть попробует поспорить. Она покосилась на Веткин пирожок. — Ветка, ты его будешь? Или мне помочь? — Мне его даже жалко немного, — сказала Ада. — Он же наши работы сам проверяет. И, судя по виду, вообще не спит. — Жалко? Этого изверга? — Ксюша чуть не подавилась. — Ты подумай о кофейницах! У них, между прочим, тоже контрольные. А они едва азбуку выучили. И о преподавателях подумай — им ведь эти контрольные ещё придумывать пришлось. Думаешь, это легко? Аня машинально посмотрела на младших. Кофейницы были перемазаны чернилами все до одной. Она вспомнила свой первый день в Смольном, испачканный фартук и ужас от того, что внешний вид оказался недостаточно безупречным. Тогда ей казалось, что хуже этого ничего быть не может. А потом выяснилось, что по Смольному ходят чудовища. Металлические. И педагогические. — Нет, он чудовище. Это факт, — задумчиво сказала Ксюша. — Но если Инквизитор сам проверяет письменные работы… то у меня есть идея, как испортить ему жизнь. Она вскочила и направилась к столу белых платьев. — Ну как борьба с учительским произволом? — Ну… — неуверенно сказала одна из старших. — Мы ему вчера духи на шляпу пролили. Он потом полчаса ругался. Кажется, даже при фрау Фогт. — Есть способ лучше, — заговорщически сказала Ксюша. — Мне тут сообщили, что он проверяет работы сам. Значит… План у неё оказался предельно прост. Если каждая смолянка вместо одного листа станет сдавать три — пусть даже исписанных совершеннейшей ерундой, — Инквизитор рано или поздно либо перестанет их проверять, либо сойдёт с ума. Ксюша обошла почти всю столовую. Сначала белые платья. Потом серые. Потом синие. Она даже собиралась подойти к кофейницам, но вовремя одумалась. Им и без того сейчас жилось несладко. Наконец Ксюша вернулась и победно плюхнулась на место. — Всё. Примерно две трети Смольного готовы нести справедливое возмездие. Она снова посмотрела на Веткин пирожок. — Так что там с капустой? Аня машинально перевела взгляд в дальний угол столовой. Там, за маленьким отдельным столом для преподавателей, сидел Инквизитор. Перед ним возвышалась стопка тетрадей высотой почти с керосиновую лампу. Рядом стояла тарелка с борщом, к которому он, кажется, так и не притронулся. Константин Дмитриевич быстро листал работы, делая пометки прямо во время обеда. Иногда хмурился. Иногда улыбался. Иногда что-то зачёркивал. Иногда подчёркивал. Один раз даже устало потёр глаза. Щетина между бакенбардами уже почти превратилась в бороду. Сейчас он выглядел не как страшный инспектор. Скорее как человек, который пытается в одиночку переспорить весь институт. Наверное, борщ у него давно остыл.

LXX.

Через два дня интеллектуальный центр сопротивления педагогическому беспределу снова собрался в дортуаре синих. Ксюша даже притащила пару выпускниц из белых платьев. Все вместе они пытались выяснить, сколько человек способен прожить без сна. Но из-за количества контрольных, самостоятельных и прочих письменных работ это внезапно превратилось не только в эксперимент над Инквизитором, но и над самими смолянками. Ада лежала на полу и выводила в тетради огромные буквы. — Нет, так не пойдёт, — сказала Ксюша. — Нужно увеличивать не размер букв, а их количество! Аня лежала на кровати, подложив под себя руки, и уже третий раз переписывала один и тот же абзац — исключительно ради увеличения объёма работы. — Никогда бы не подумала, — призналась она, — что буду намеренно делать домашнюю работу хуже. — Это не «хуже», — возразила Ксюша. — Это гражданское сопротивление. Как во Франции. Алеся сидела у окна с раскрытой тетрадью и задумчиво смотрела в темноту за стеклом. — Мне кажется, Инквизитор всё понял ещё вчера. Все замолчали. Это звучало слишком правдоподобно. — Ну и что? — Ксюша пожала плечами. — Пусть понимает. Главное, что теперь на каждую работу у него уходит втрое больше времени. — А если он просто перестанет их проверять? — Не перестанет, — неожиданно сказала Ада. — Он псих. В коридоре послышались быстрые шаги. Потом — металлический звон. Потом ещё раз. Девочки переглянулись. Ксюша первой соскочила с места и осторожно приоткрыла дверь. По коридору двое служителей тащили огромный деревянный ящик, окованный железом. А следом за ними быстрым шагом шёл Константин Дмитриевич. — Если вы разобьёте батареи, я вычту их стоимость из жалованья, — говорил он на ходу. — А этот сундук стоит как хорошая лошадь. — И весит так же... — пропыхтел один из служителей. Они остановились передохнуть. Второй устало перекрестился. — Ну-ка... эть... И ящик снова потащили дальше по коридору. Ксюша медленно закрыла дверь и обернулась к остальным. — Приятно осознавать, что он издевается не только над нами. А что за батареи, как думаете? Не артиллерийские же... — Гальванические, — сказала Ада. — Которые электричество вырабатывают. — Электричество? — Ну... вроде молнии, — объяснила одна из выпускниц. На несколько секунд стало тихо. Каждая подумала об одном и том же. Но вслух сказала только Аня: — Как рога у Минотавра?

LXXI.

А ведь это был очень сомнительный план. Илья понял это примерно на четвёртый день. Потому что, кроме как ходить по коридорам, в Смольном решительно нечего было делать. Тут даже библиотеки не было. Тоже мне институт. Нет, первые два дня ещё сохранялось ощущение расследования. Он осматривал лестницы, разговаривал со служителями, пытался понять, где здесь вообще можно спрятаться, а где — нет. Несколько раз спускался в подвал. Измерил все ямки, похожие на следы. Записал. Но потом выяснилось страшное: Смольный институт жил по расписанию. И если в семь утра воспитанницы шли на молитву — значит, в семь утра они шли на молитву. Если в девять был французский — значит, в девять был французский. Если в половине второго обед — значит, весь институт одновременно ел суп. Даже преступления здесь, казалось, должны были происходить строго по расписанию. Через неделю Илья уже почти ненавидел звонки. Он шёл по пустому коридору второго этажа, машинально перекатывая карандаш между пальцами. За окнами мело. Где-то вдалеке кашлянули. Где-то хлопнула дверь. Потом снова стало тихо. Лукин остановился. Из-под двери кабинета инспектора классов пробивался свет. Несколько секунд Илья просто смотрел на узкую полоску света под дверью. Потом всё-таки постучал. — Войдите! — сразу отозвался знакомый голос. В кабинете пахло чернилами, кофе и плавленым воском. Весь стол был завален тетрадями. Нет. Не завален. Погребён под ними. Стопки лежали даже на полу. Между ними стояли стеклянные банки, катушки проволоки и латунные детали, подозрительно похожие то ли на научный прибор, то ли на часть артиллерийского орудия. Посреди этого хаоса сидел Константин Дмитриевич. Без сюртука. В жилете. С закатанными рукавами. — А, господин сыщик, — сказал он, не поднимая глаз от тетради. — Проходите. Только осторожнее. Не наступите на электричество. Илья машинально посмотрел под ноги. — Вы храните приборы на полу? — Пока да. Кабинет физики ещё не готов. Инспектор поставил размашистую девятку, отложил тетрадь и потянулся за следующей. Илья ещё раз оглядел бумажные завалы. — Вы же понимаете, что они нарочно пишут больше, чем человек способен прочитать? — Разумеется, понимаю, — усмехнулся Константин Дмитриевич. — Но контрольные закончатся, а навык сочинительства останется. Да и пусть уж лучше бунтуют против меня, чем... сами понимаете. Он перелистнул страницу. — Ко мне вчера прибегали Селиванова с Якушиной, — заметил Лукин. — Считают, что вы и есть Минотавр. — Ну... — инспектор задумался. — Чудовищная сила мне бы сейчас действительно не помешала. Он наконец поднял взгляд. Очень-очень уставший взгляд. — Вы, кстати, не знаете, где можно достать красной икры на четыреста человек? Дёшево.

LXXII.

Уже с утра в Смольном было шумно. Не то чтобы на самом деле всё стало громче. Но после двух недель контрольных Ане казалось, будто само здание наконец научилось дышать свободнее. Прощёное воскресенье, — говорил отец Афанасий. Масленица, — говорили все остальные. По коридорам тянуло горячим тестом, маслом, мёдом и сладким чаем. Служители с самого утра носились с подносами, гремели посудой и едва не сталкивались с классными дамами. — Осторожнее! Ради Бога, осторожнее! — возмущалась Фогт, прижимаясь к стене, пока мимо неё проносили целую башню тарелок. — Простите, барыня! — пропыхтел служитель. — Все претензии к Константину Дмитриевичу! Это объясняло примерно всё. К завтраку столовая уже гудела. На длинных столах стояли блины — целыми стопками, будто их собирались выдавать вместо учебников. Рядом — сметана, мёд, варенье, солёная рыба и несколько огромных мисок с красной икрой. Настоящей. Яркой. Солёной. После почти целого года жидких супов и пресных каш это казалось почти невозможным. И да — сегодня им даже официально разрешили есть руками. Словно слово «благородных» на один день куда-то исчезло из названия института. Ксюша намазывала икру на блин с видом человека, намеренного пользоваться ситуацией до последнего. — Если это попытка педагогического состава нас задобрить, — заявила она, — то я готова простить примерно половину физики. — А как же законы? — спросила Ада. — Про любовь к ближнему, например. Третьим должен быть. — Их что, больше двух?! — ужаснулась Ксюша. — Ада, не томи: сколько вообще законов у Ньютона? Там что — целое соборное уложение? За соседними столами стоял такой шум, какого Аня ещё ни разу не слышала в Смольном. Девочки смеялись, тянулись через весь стол за вареньем, спорили, менялись начинками и ели так, будто институт осаждали. Даже классные дамы выглядели растерянными. Дарья Ивановна несколько раз попыталась восстановить порядок, но потом махнула рукой и сама взяла третий блин. И за всем этим балаганом наблюдал Инквизитор. Бакенбарды окончательно срослись на подбородке. — Ой, у вас борода странная, — сказала одна из белых платьев. — Вы похожи на одного американского адвоката. Я видела портрет. Говорят, он борется за свободу...

LXXIII.

Прогулку тоже сделали раньше. Воздух пах уже по-весеннему. Мокрый снег прилипал к подошвам. Ксюша, естественно, тут же бросилась кидаться снежками. Но Фогт её остановила. — Мы всё-таки Смольный институт, а не провинциальная гимназия. Даже если число контрольных вас превратило в гимназистов. Ксюша обняла Аню и Аду. — Не расслабляйтесь. Мы просто подождём, пока она уйдёт. А во дворе служители мастерили чучело. Обещали сжечь на закате. Ветка подбежала к подругам и шепнула: — Пойдёмте, кое-что покажу... Она провела девчонок за кусты, покрытые толстым слоем снега. Потом — за ограду. — Ты же в курсе, что Антон по праздникам не приходит? — Мы не к нему. У нас тут вот... Она остановила подруг возле старой поленницы и предложила заглянуть за неё. За поленницей Инквизитор катал огромный снежный ком. А Илья Георгиевич шёл рядом. — Значит, физика и география? — Ну не только... Ещё математика, логика... историю литературы отдельно от всеобщей истории ещё будем давать. И биологию. Ксюша вытаращила глаза. — Они что, лепят снеговика? — Да, — шепнула Ада в ответ. А Лукин не унимался. — Получается, как в гимназии? — Получается, так. Подмените-ка. Инспектор классов отошёл от кома, а Лукин упёрся ладонями в снег и со всей силы толкнул. Огромный снежный шар медленно покатился дальше. — И не боитесь, что смолянки, как говорит Фогт, превратятся в гимназистов? — Не превратятся, — инспектор задумался. — Смолянки мужественнее. Теперь второй. Он начал загребать руками снег. Получившуюся кучку медленно покатил вперёд. Иногда прилипший снег оголял пожухлые листья. — Вы ведь понимаете, — сказал Лукин, утрамбовывая снег, — что половина этих барышень через пять лет будет думать только о балах и детях? — Половина ваших офицеров тоже думает только о балах и картах, — заметил Инквизитор. — Однако же им почему-то не запрещают учиться арифметике. Он поднял средний ком и установил на нижний. — Здоровый получается, — заметил Илья Георгиевич. — Основательный! — парировал инспектор. — По-моему, — заметил Лукин, — вы просто хотите открыть в Смольном университет и не признаётесь. — Упаси Господь, — фыркнул инспектор классов. — Университеты у нас и с мужчинами-то пока не особенно получаются. Он оглядел две трети снеговика критическим взглядом. — Надо голову. — Маленькую? — Нет, — Инквизитор прищурился, — чиновничью. Илья Георгиевич засмеялся. — Тогда снега не хватит. Инспектор классов уже сгребал новый ком. На этот раз снег был мокрее и тяжелее. Он налипал на рукава, перчатки и сапоги. Инквизитор работал быстро и зло, будто пытался не снеговика слепить, а победить что-то невидимое. — Но ведь если барышни начнут изучать всё это всерьёз, то потом захотят... не знаю... жить иначе. А придётся жить не как хочется, а как получится. — И что? — Ну... — Илья Георгиевич пожал плечами. — Странно это. В детстве готовиться к одной жизни, а потом прожить совсем другую. Инспектор несколько секунд молчал. Потом вдруг спросил: — А вы сами в детстве изучали устройство петербургской полиции? — Нет. — Вот видите. Он утрамбовал снег ладонями. — Я не пытаюсь сделать из них чиновников или профессоров. Просто человек должен понимать мир, в котором живёт. Хотя бы немного. — Даже если это сделает его несчастнее? — На этот вопрос у меня пока ответа нет. Но я точно знаю, что люди образованные умеют решать свои проблемы значительно эффективнее. Тем временем он накатал уже верхний ком. — Подсаживайте. — Он же тяжёлый. — А кто из нас герой войны? — Это был подлый удар. — Но действенный. Лукин засмеялся и подошёл ближе. Вместе они подняли голову снеговика и кое-как водрузили сверху. Конструкция опасно качнулась. Замерла. И устояла. — Барышни! — крикнул инспектор. — Да-да, за поленницей. Данилевич, Мезенцева и кто там ещё. — Статистически наиболее вероятно, что Селиванова и Якушина, — сказал Лукин. Девочки вышли. — Вы угадали, Илья Георгиевич. — Работа такая, — сказал помощник следователя. — Барышни, — обратился Константин Дмитриевич к смолянкам, — бегите на кухню и скажите, что Инквизитору нужна самая большая морковка, какая только у них есть. Ане почему-то стало одновременно стыдно и смешно. Странное чувство. И ещё она поняла, что теперь называть инспектора Инквизитором будет неинтересно. Девчонки пошли за морковкой. — Я только не поняла, — сказала Ксюша, — он что... добрый, что ли? — А я говорила! — сказала Якушина. — Или он умело втерся в доверие, — сказала Ветка. И стало опять несмешно.

LXXIV.

— Внимание! Сейчас будут публично сжигать женщину! — Ксюша! — Не настоящую. Вы идёте или нет? Во дворе служители уже соорудили Масленицу. Огромную. Даже выше того снеговика, которого лепили на Святки. Соломенная юбка трепетала на ветру. Из рукавов торчали жерди. На голове болтался старый платок с выцветшими цветами. Вокруг на снегу валялись куски соломы. Мусор, конечно, но атмосферности придавало. Максим Егорович принёс керосин. Полил юбку, достал огниво. Пару раз чиркнул. Выскочила огромная искра. Как будто огненный воробей. Солома вспыхнула сразу — ярко, с треском. Кто-то ахнул в толпе. Огонь быстро пополз вверх по юбке, побежал по рукам-чурбакам, как живой. Тёплый воздух ударил в лицо. После зимнего холода это ощущалось странно. Будто до этого вообще никогда на улице не было тепло. — Если чучело сгорит не до конца, зима вернётся, — сказала какая-то младшая. Ветка тут же обернулась к ней. Пламя отражалось у неё в глазах. — Если и вернётся — то совсем ненадолго. Весна всё равно наступит. Абсолютно точно. — Точно! — вмешалась Ксюша. — Телеграфировали из небесной канцелярии. Сказали: весна через неделю. Кофейницы уставились на серые платья так, словно перед ними стояли древнегреческие жрицы, знающие тайны мироздания. То есть с предельным непониманием. — Небесная канцелярия — это где жандармы? Которые всё запрещают? Ксюша со всей силы старалась не засмеяться. Аня посмотрела на Ветку. Кажется, Мезенцева была единственным человеком в Смольном, способным всерьёз объяснить младшим устройство государственных учреждений. — Нет, — спокойно сказала Ветка. — Жандармы — это Третье отделение канцелярии Его Величества. И они не запрещают, а ищут всё самое опасное, что есть в России. Если бы существовал прибор, показывающий уровень недоверия к услышанному, то при наведении на Аду его стрелка сейчас бы сломалась. — Опасное? Как Минотавр? — Нет. Минотавра ищет полиция. Вон, видишь мужчину в форме? Лукин стоял ближе всех к огню и грел руки. Снег вокруг чучела почти весь растаял. От пламени шёл жар, и на фоне чёрного дыма его шинель казалась почти золотистой. — Вот он здесь специально, чтобы победить Минотавра. Как древнегреческий герой. В этот момент у Масленицы отвалилась рука и упала в снег буквально в паре шагов от Лукина. Древнегреческий герой сел на снег и стал греть об неё руки.

LXXV.

А если с другой стороны — какие, к чёрту, минотавры? Лукин сидел в комнате и смотрел на стену, освещённую керосиновой лампой. На стене висел план Смольного. Рядом — рисунки Селивановой и Якушиной. В темноте — особенно страшные. Вот и все свидетельские показания. Протоколов, конечно, накопилось на целую папку. Но толку — как с козла молока. Лукин снова посмотрел на рисунки. — А если всё-таки Чебышев? — спросил он вслух. Стена не ответила. Допустим, старик придумал какую-то машину. Костюм. Латы, усиливающие и ускоряющие тело. Чтобы тяжёлую технику таскать. Тогда зачем красть медальон? Человек его положения мог бы и письмо написать великой княгине. Мол, расскажите, Ваше Высочество, что за сплав. И почему тогда не нашли костюм? Университет же перерыли сверху донизу. Если бы такая штука существовала, она занимала бы полкомнаты. Нет. Не сходится. — Тогда студент? — предложил Лукин стене. Стена снова промолчала. Может, Чебышев передал кому-то свои идеи? Но как? Профессор сидит под домашним арестом. Письма проверяют. Посетителей не пускают. Илья потёр переносицу. Нет, и это не сходится. И всё же где-то существовал человек, который сумел построить нечто такое, во что невозможно поверить. — А если... Вместо стены ответила дверь. Постучали. Лукин открыл. За дверью стояли Данилевич и Мезенцева. Перепуганные до чёртиков. — Что случилось? — спросил Лукин. — Там шум, — выпалила Данилевич. — Какой шум? Ксюша посмотрела на Ветку. Ветка посмотрела на Ксюшу. — Подозрительный, — сказала одна. — Очень подозрительный, — подтвердила вторая. — Барышни, это характеристика, а не описание. — Железный, — сказала Ветка. Лукин замер. — Что значит железный? — Ну... — Ксюша развела руками. — Такой. Будто кто-то железом о железо. — И грохочет, — добавила Ветка. — И скрипит. — И опять грохочет. — Где? — В классе возле зала. Лукин почувствовал, как неприятно напряглась спина. Быстро открыл тумбочку, достал пистолет. Подошёл к двери. — Показывайте дорогу. Ксюша сглотнула. — А если это он? — Тогда очень хорошо, что вы пришли за мной, а не полезли сами. Коридоры Смольного ночью выглядели совсем иначе. Днём здесь были воспитанницы, учителя, служители, шум и суета. Сейчас — только лампы. И тени. Где-то впереди действительно что-то грохнуло. БАМ. Данилевич мгновенно оказалась за спиной полицейского. — Вот! — прошептала она. Словно в подтверждение её слов из темноты донёсся длинный скрип. Потом ещё один удар. Илья снял револьвер с предохранителя. — За мной не ходить. — Так точно, — сказала Ксюша. — Разумеется, — сказала Ветка. И обе немедленно пошли следом. Дошёл до кабинета. Оглянулся. У девчонок хватило ума держаться подальше. Но не хватило ума нормально спрятаться. БАМ. Что-то тяжёлое ударилось о пол. Лукин подошёл ближе. Положил руку на ручку. Прислушался. Внутри кто-то выругался. Потом раздался новый грохот. Илья поднял пистолет и зашёл в кабинет.

LXXVI.

На полу лежал Константин Дмитриевич. Основательно придавленный наполовину собранным шкафом. Лукин посмотрел на инспектора классов. Инспектор классов посмотрел на полицейского. — Добрый вечер, Илья Георгиевич, — сказал Константин Дмитриевич из-под шкафа. — Я рад, что полиция приходит на помощь, но вынужден вас попросить опустить пистолет. А то я даже убежать не могу. — А спать под книжным шкафом — это традиция русской интеллигенции, или мне его поднять? Инспектор классов спокойно принял его язвительный комментарий. Лукин убрал пистолет и взялся за край конструкции. Шкаф оказался неожиданно тяжёлым. — Господи, да из чего он сделан? Шкаф удалось поставить вертикально со второй попытки. Константин Дмитриевич поднялся, отряхнул сюртук и с некоторым неудовольствием посмотрел на мебель. Потом на инструкцию. Потом снова на мебель. Очевидно, виновата была инструкция. В дверь немедленно заглянули Данилевич, Мезенцева и непонятно как оказавшиеся тут Селиванова и Якушина. — Вы почему не спите? — строго спросил инспектор классов. — Мы думали, Минотавр. — Тогда почему вы тут? — Потому что не Минотавр. Инспектор классов внимательно посмотрел на девочек. Остановил взгляд на Мезенцевой. Та поняла без слов: схватила Аду и Аню за плечи и увела. Данилевич пошла следом, фыркнув что-то вроде: — Эх, скукота. А может, послышалось. Лукин посмотрел на инструкцию. Потом на шкаф. Подошёл и перевернул одну полку. Стало устойчивее. — А почему вы сами-то этим занимаетесь? Есть же служители. Константин Дмитриевич достал доску, гвозди и молоток. — Со служителями возникла проблема. — Какая? — Они меня ненавидят. Лукин подошёл к двери. — И всё-таки вам бы тоже поспать. — Зачем? — Если вас прибьёт шкафом, следующего инспектора будет трудно найти. Константин Дмитриевич задумался. — Почему? — Все подумают, что должность проклята.

LXXVII.

Когда план Ильи Георгиевича сработал по-настоящему, стало ясно сразу. Аня проснулась от грохота. Ада уже натягивала платье. — Мы же не пойдём туда, правда? — Разумеется. — Ада протянула Ане одежду. — Давай быстрее. В дортуар влетели Ксюша и Ветка с керосинкой. — От меня не отходить, вперёд не бежать, — скомандовала Мезенцева. — Мы держимся как можно дальше. — Дайте поспать! — проворчала княжна Оболенская. — Ваша светлость, подъём! — съехидничала Ксюша, но Варя её уже не слышала. Ада хотела броситься вперёд, но Ксюша моментально схватила её за воротник. — Нет, — сказала она шёпотом, — мы не полезем в драку с Минотавром. Раздались выстрелы и ругань. Скрежет металла. Мимо пролетел Егорыч с ружьём. Он заметил девчонок, но ему явно было не до этого. Ветка ускорила шаг. Пробежал Дюваль со шпагой. Ещё выстрелы. Ещё ругань. Ветка ещё раз ускорила шаг. Ксюша аккуратно заглянула за угол. Аня — тоже. Савельич целился в облако пара. Дюваль стоял перед ним со шпагой. Грохнула дверь подвала. Тяжёлые шаги смолкли. Пар начал оседать. — Всё, — сказала Ада, — его здесь нет. Егорыч опустил ружьё. Дюваль убрал шпагу. Из белого облака медленно проступили фигуры. Лукин лежал на полу. А над ним стоял инспектор классов с топором. Значит, всё-таки он, на секунду подумала Аня. — Знатно вы его, Константин Дмитриевич, — сказал Лукин, отдышавшись, — прям не ожидал. Инспектор протянул руку полицейскому. — Идти сможете? — Пока нет, но пройдёт, — полицейский с помощью инспектора поднялся и сел на ступеньку. — Ушёл? — спросила прибежавшая Фогт. — Да, ушёл, — ответил инспектор классов, — не догоним. Большой, но быстрый. Лукин морщился от боли, но старался держаться бодро. — Что, даже без обморока? — он посмотрел на Аню. — Так ей не впервой, — сказала Ксюша. — И что — получается, всё? — спросил инспектор. — Нет, — Лукин повернулся к привратнику, — Егорыч, дуй за жандармами. Где хочешь найди. Скажи: по делу смолянок, там всё Третье в курсе. Потом — в моё отделение. Там найди Порфирия Ивановича. Адрес дай, запишу. Он очень тяжело дышал. Принесли бумагу и карандаш. Кое-как нацарапал адрес. Только сейчас Аня заметила кровь. Пол был в крови Ильи Георгиевича. Лестница была в крови Ильи Георгиевича. И вся его одежда тоже была в крови. — Перевязать? — спросила Фогт. — Нееееет, — выдохнул полицейский, — только бинт наложить. Это подождёт. Вообще-то рана выглядела довольно страшно. Но Аня тут же подумала, что Лукин был на войне. А значит, знает, что делать с ранами даже лучше, чем Фогт. Фрау Фогт ведь не была на войне, правда? Коридор наполнялся перепуганными взрослыми. Фогт посмотрела на Аню, Аду, Лизу и Ветку. — И всё же я хочу спросить, барышни. Что вы здесь делаете? — Ne grondez pas les demoiselles, — заступился Дюваль, — не ругайте девочек. Они вели себя на удивление благоразумно. Константин Дмитриевич достал из кармана ключ. Протянул его Ветке и, не отрывая глаз от ноги Ильи, сказал: — Трость. И тумбочка. Ветка поняла что-то, что не понял никто из девочек, шепнула им: «Стойте тут» — и убежала. Было очень тихо. Прям катастрофически тихо. — Тезей-ротозей, — сказал Лукин. Ксюша хмыкнула. — Это я ещё в подвале придумал. Вот, пригодилось. Ветка принесла трость. Отдала инспектору ключ и протянула трость полицейскому. Вот как она по двум словам уставшего инспектора классов поняла, что надо сделать? Лукин встал, опираясь на трость. — План такой. Ждём жандармов и полицию. И надо освободить кабинет. Инспектор растолкал служащих. Как обычно, угрожал и орал, но кабинет подготовили минут за десять. Вынесли все лишние бумаги, тряпки и цветы с подоконников. — Потом не возвращайте ничего без моего ведома, — буркнул он. Потом посмотрел на смолянок. — Будет кабинет биологии. — Может, пойдём? — осторожно спросила Аня. Они ведь и вправду тут не были нужны. — Всё равно не уснём, — сказала Ада. — Давайте ждать. По крайней мере, пока нас не прогонят. Оказалось, все забыли про девочек. Или старательно делали вид, что их тут нет. Жандармов прибежало пять человек. — Это вы тот парень, что железного чёрта ловит? — Я, — ответил Лукин. — Какая помощь нужна? — Прочесать лес, монастырь и подвал. Всё, что найдёте, — несите вот в этот кабинет. — А что мы ищем? — Во-первых, следы. Должны быть, как будто лось сквозь чащу пробежал. Огромный такой лось. В больших железных сапогах. А во-вторых, всё, что похоже на странное оружие, или на детали от паровоза, или на оборудование из университетского кабинета... Если вы смотрите на предмет и не знаете, что это, — значит, это то, что нам нужно. — Слышали? — старший из жандармов развернулся к своим. — А вы обещали не приводить Третье отделение, — сказала Мария Павловна. — А мы не при исполнении, — отбрехался старший жандарм, и вся команда ушла. — Просто если в Петербурге срочно нужна вооружённая сила — проще найти политическую полицию, чем обычную, — шепнула Ада. Леонтьева посмотрела на неё с очень сильным укором. — Девочка дело говорит, — сказал Лукин.

LXXVIII.

За пару предрассветных часов жандармы принесли: обгоревшую кожаную перчатку, кусок медной трубы с какими-то вентилями, три бутылки со странным запахом, сломанный капкан и монастырского кота. Кот орал так, будто именно его и пытались арестовать. — Это зачем? — спросил Лукин. — В подвале сидел, — объяснил один из жандармов. — На нас шипел. Мы ж чёрта ловим, вот и подумали... — Я этого чёрта уже допрашивал. Он в монастыре селёдку ворует. Всё это богатство вываливали прямо на пол. Лукин смотрел на находки, словно пытался что-то понять. Ещё через десять минут туда же кинули свежий номер запрещённой газеты. — Вот, «Колокол», — сказали жандармы, — за воротами валялся. — Я же говорила, всё равно найдут что-то запрещённое, — шепнула Ада подругам. Потом принесли огромный металлический щит с пробоиной. Такой, словно... — Ого, Константин Дмитриевич, это же результат вашего прекрасного удара топором. Оружие русской интеллигенции, блин. Кот продолжал крутиться рядом, словно жандармы могли найти в лесу и принести рыбу или сметану. Бум! — Вот это точно ваше! Из рук жандарма на пол упала механическая нога. Не такая, как у Минотавра. Человеческого размера. От колена и ниже. С большим количеством внутренних деталей, шарниров, пружин и поршней. — Позволите? — Константин Дмитриевич взял протез, покрутил его. Согнул несколько пальцев на механической ноге. Попробовал её поставить на стол. Потом на пол. Нажал сверху. Нога слегка пружинила. — С таким протезом можно двигаться так, что даже хромоты не будет, — сказал он, — ну... гипотетически. — А кто из вас Ушинский? — спросили подбежавшие жандармы. — Я, — ответил инспектор. — Там нашли какого-то купца с огромным сундуком. Сундук вскрывать отказывается, вас требует. — Это для библиотеки. А вскрывать отказывается, чтобы в недостаче не обвинили. Пусть заносит на первый этаж. Там можете вскрывать. — У нас будет библиотека? — Ксюша даже на секунду перестала гладить кота. — Подождите! — сказала вдруг Аня. — Мне нужно вам кое-что сказать. Ветка даже не сразу поняла, что она обращается не к подругам, а к Лукину. — Не думаю, что сейчас время для... — начала Леонтьева. — Это важно! — крикнула Аня и тут же осеклась. Она впервые в жизни повысила голос на взрослых. — В день похорон моего отца какой-то отставной солдат украл у нас какую-то книгу. — Причём тут это? — спросил Ушинский. — При том, что Селиванов Пётр Иванович — тоже механик и дружил с Чебышевым. А Анин дед вообще с Кулибиным переписывался, — объяснил Лукин. — Продолжайте. — А ещё я видела молодого купца... У него на первом этаже мастерская по ремонту шарманок и часов возле рынка. Я ещё подумала, что он похож на того солдата, но решила, что ошиблась. Ноги-то у людей не отрастают. — А тут, оказывается, отрастают, — сказал Лукин, глядя на протез. — Да, потому что ходил он даже не хромая. — Поздравляю, Илья Георгиевич, — сказал вдруг Ушинский, — если в Петербурге количество одноногих механиков не больше единицы, вам только что нашли Минотавра. — Адрес знаешь? — спросил полицейский. — Нет, — засмущалась Аня. — Дорогу сможешь показать? — Исключено! — хором ответили Мария Павловна, Дарья Ивановна и Фогт. — Надо, чтобы девочка ехала с кем-то из института, — пояснил Ушинский, — видимо, это я. — Мы свободны? — спросили жандармы. — Больше вроде бы ничего подозрительного. — Да, спасибо большое, господин... — Беккер, — ответил жандарм, — жандарм Третьего отделения Беккер. Жандармы ушли. Фогт почему-то переглянулась с Лукиным. — Что вы на меня так смотрите? Бывают в жизни совпадения. Фогт выдохнула. — Максим Егорович, готовьте экипаж. — Так точно. — А почему вы дали девочке ключ, Константин Дмитриевич? Вы что, выбегая с топором, заперли кабинет? Я чего-то не знаю о привычках русской интеллигенции? — Илья Георгиевич посмотрел на Ушинского. Потом на кучу вещей, среди которых лежала газета. Потом на Ветку. Пристально так, по-полицейски. А потом как будто что-то щёлкнуло у него в голове. — Вы очень умный человек, Мезенцева, — сказал он наконец, — опасно умный. Ветка вытянулась так, словно её окатили холодной водой. Аня не понимала, о чём они говорят. И вообще ей дико хотелось спать. Когда вышли к экипажу, у дверей уже стоял ещё один полицейский. — Здравия желаю, Порфирий Иванович. — О, это твоя свидетельница? — Одна из двух, — напомнил Лукин. Аня почти засыпала на ходу. Порфирий Иванович посмотрел на её седую прядь. — Дааа... Потрепало, конечно. Куда вы её тащите? — Мы и вас тащим. На Апраксин двор. Аня прислонилась головой к окну и уснула. Дальше она почти не просыпалась. Запомнила только, что вышла из экипажа, прошла по улице, где маменька оставила их с Митричем, повернула в неприметный дворик и указала на мастерскую. — Капитан Приборов, — вслух прочитал Лукин, — починка часов, шарманок, музыкальных шкатулок и иных механизмов. Лукин посмотрел на Ушинского. — Спасибо, — он попрощался, — дальше мы сами.

LXXIX.

Фогт стояла у окна, пила кофий и ждала новостей. Много-много чашек кофию. Кажется, это была пятая. Леонтьева распорядилась отменить занятия. Кажется, смолянки готовы были встретить эту новость овациями. Однако институт жил. И, кажется, он окончательно превращался в гимназию. На первом этаже разбирали книги для библиотеки, на третьем — таскали приборы для кабинета физики. Служители, которые поначалу чертыхались и старались отлынивать, за пару недель научились воспринимать Ушинского как барина. Строгого, но предсказуемого. Экипаж возвращался медленно. Так медленно едут, только если кучера попросить об этом заранее. Дверь открылась. Инспектор вышел не сразу. Он вылез медленно-медленно. Селиванова лежала у него на руках. Фогт даже на миг испугалась, но потом поняла: девочка просто-напросто уснула в дороге после бессонной ночи и сумбурного утра. Ушинскому было тяжело. Выбежал Савельич. Улыбнулся. Наверняка сказал что-нибудь едкое, но Фогт не слышала с высоты третьего этажа. Забрал Аню. Понёс в институт. Инспектор классов остался стоять перед зданием. Поднял голову к небу. И долго-долго смотрел. — Этот человек безумен, — Леонтьева подошла незаметно, — в хорошем смысле этого слова. Упрямый, местами жестокий и готовый всеми силами добиваться своих целей. Как паровоз. Или механический Минотавр. — Нам очень повезло, что он выбрал благородные цели, — сказала Фогт. — Но, Генриетта, — начальница сделала шаг вперёд, — если вы будете брать на себя слишком многое, этот Минотавр сожрёт и вас.

LXXX.

— Соня, подъём! Данилевич сложила руки рупором и нагнулась к Ане. — Я не Соня, я Аня, — ответила Селиванова, еле отрывая себя от подушки. — Сегодня пятница, — сказала княжна Оболенская, — ты спишь уже сутки. Даже Антон сказал, что у него так никогда не было. А простолюдинам вроде него можно доверять в вопросах страдания. — Да, у нас тут Варя влюбилась в Антуана. Новость моментально взбодрила. — Что?! В Ксюшу прилетела подушка. — Ни в кого я не влюблялась! Много чести! — Да? А кто с ним обсуждал прогулки по крышам на Васильевском острове? — Ксюша кинула подушку обратно. — Да мы просто парой фраз обменялись! — Это Смольный, светлость, — сказала Ксюша, смеясь, — тут через неделю будут рассказывать, что ты с ним сбежала! Причём будут рассказывать тебе! В дортуар вошла Дарья Ивановна. — Данилевич, вы сегодня вместо меня? Думаю, Смольный ещё не готов к таким переменам. — Но я могу соперничать с вами в эффективности. Смотрите. Она подошла к кровати Ады. Тряхнула головой, откинув волосы. Сложила руки рупором и громко и чётко произнесла: — Ада, сегодня физика! — А?! Что?! Где?! — рука высунулась из-под одеяла, нашла на тумбочке очки и уползла обратно. Через секунду из-под этого одеяла вылезла вся Якушина целиком. — Вторым уроком, — уточнила Дарья Ивановна. — А сейчас умываемся и в храм.

LXXXI.

Есть места, которые не меняются годами. Есть места, которые не меняются десятилетиями. А церкви, как утверждал отец Афанасий, не меняются столетиями. И потому хранят мудрость веков. Аня же была совершенно уверена, что, если бы триста лет назад существовали институты благородных девиц и при них были бы церкви, то воспитанницы и тогда на задних рядах не слушали бы проповеди, а шептались. — Ну так что? Поймал Лукин Минотавра? — едва слышно спросила Ксюша. — Нет, — шёпотом ответила Аня. — Но они теперь знают, где он жил. Наверное, уже и имя знают, и внешность... и вообще всё, что нужно полиции, чтобы найти человека. — А тебя ранили, да? Девчонки видели, как Егорыч нёс тебя через двор. — Что за глупости? Никто меня не ранил! — Но ты же была без сознания! — Я спала. — И Егорыч тащил тебя через весь двор просто потому, что ты спала? — Ещё скажи, что я умерла, а потом воскресла. — Христос воскресе! — эхом разнеслось по церкви пение отца Афанасия. — Воистину воскресе! — слаженно ответили смолянки. Забавно получилось, подумала Аня.

LXXXII.

— Чур, я тут! — Ада села за переднюю парту. — Я побаиваюсь, — Аня села за ней, чтобы иметь возможность в случае чего скрыться за спиной подруги. — Можно? — рядом с Аней стояла княжна Оболенская. — Не бойся, не укушу. — Укусишь — отравишься, — ответила Аня и отодвинула стул, приглашая Варю сесть. Аня даже удивилась своей смелости. Потому что полгода назад она бы вообще ничего не сказала княжне. А три месяца назад княжна не стала бы с ней сидеть. — Добрый день, — Ушинский влетел в кабинет. — У нас есть два месяца, чтобы изучить физику в пробном, так сказать, режиме. За неимением настоящего учителя физики пока придётся терпеть меня. Он повернулся к доске. Потом сверился с учебником. — Так. Сила тяжести, — он написал тему на доске. — Если я сейчас отпущу яблоко, оно полетит вверх или вниз? — Вниз, — ответил кто-то. — А почему? — Ну потому что всё падает вниз. — Не всё! — сказала вдруг Ада. — Огонь, например, летит вверх. И аэростаты летают. — К аэростатам вернёмся чуть позже, там дело в температуре и плотности. Давайте с яблоками разбираться. Почему они падают? Люди очень долго объясняли подобные вещи словами: «Так устроен мир». Камень падает вниз, дым идёт вверх, а смолянки не любят сочинения короче пяти страниц. Класс захихикал. — Но потом некоторые крайне подозрительные личности начали спрашивать: «А почему?» И выяснилось, что мир подчиняется законам. Он повернулся к доске и нарисовал круг. Получилось неровно. — Это Земля, — объявил он. — Это картошка, — тихо сказала Варя. — Настоящая Земля тоже не идеально круглая. Так что не придирайтесь. Он нарисовал стрелку вниз. — Земля притягивает предметы к себе. Это называется силой тяжести. И вот что забавно. Ушинский поднял карандаш и какую-то гирю. Если я отпущу их одновременно, что упадёт первым? — Гиря, конечно, она же тяжелее... Гиря и карандаш упали на пол одновременно. И Ушинский, как мог, объяснил, что на все предметы действует сила тяжести, и под воздействием этой силы предметы движутся с ускорением. И что ускорение это одинаковое. И что Земля постоянно падает на Солнце, но постоянно промахивается. И даже попробовали решить задачу: с какой скоростью упадёт яблоко, если выкинуть его из окна. — А сколько тут саженей? — Когда учёный начинает что-то измерять в саженях, где-то плачет один француз. Поэтому запишите новый термин. Он взял мел и написал на доске: «Метръ». — Подождите, не записывайте, — полез в книгу. — Что такое? — Честно? Проверяю. Вдруг там ять. Девчонки захихикали. А Аня повернулась к княжне и шепнула: — А почему у нас вообще для одного звука две разные буквы? — Никогда об этом не задумывалась, — сказала Варя. — Бред какой-то. — Метр — это примерно полсажени... Ноль целых сорок семь сотых, — он записал на доске, — а тысяча метров называется километр, и это примерно наша верста. Но девочек интересовали не только метры и километры. К концу урока назрели и более важные вопросы. — Константин Дмитриевич! А где вы в апреле яблоко взяли? — К разгадке этой тайны вселенной вы приблизитесь сегодня в столовой.

LXXXIII.

Когда Лукин в последний раз появился в Смольном, институт уже готовили к выпускному. Оказывается, у белых платьев есть выпускные экзамены. И на них раз в год приезжает сам император! Эта новость Ане сначала показалась странной. Ну какое Его Величеству дело до рукоделия и французского? А потом вдруг вспомнила, что вообще-то первое слово в названии института — Императорский. И что Ушинский говорил, что его назначение благословил император. Получается, что всё, что происходит вокруг, — не просто прихоти взрослых, а дело государственной важности. Лукин зашёл в половине третьего и, зная расписание, сразу побежал в столовую. — Ух ты... — Ксюша первая увидела его. — Смотрите, кто пришёл. Ветка вскочила из-за стола. Остальные — за ней. — Поймали? — Поймали в княжестве Финляндском. Пытался бежать в Норвегию, — сказал Лукин и протянул Ане толстенную папку. — Селиванова, кажется, это ваше. Аня положила папку на подоконник. Открыла. Внутри были письма и чертежи каких-то машин. — Это переписка вашего деда с самим Кулибиным. — Ух ты! — сказала Ада. — Дашь почитать? Она осеклась. — Ну, не личное, конечно. Ксюша улыбнулась: — Да мы поняли, что тебя интересуют только машины. — Да! — сказала Ада и повернулась к Илье Георгиевичу. — А что с костюмом Минотавра? — Всё оказалось настолько предсказуемо, что Мезенцева наверняка расскажет вам без меня. — Третье отделение? — спросила Ветка. — А то! Даже дверь сняли! Аня посмотрела на Ветку и Лукина. — Объясните нормально, — сказала она. — Я опять ничего не понимаю. — Механические латы, которые мы называли Минотавром, — начала Ветка, — вообще-то оружие государственной важности. А всё, что государственной важности, рано или поздно конфискует Третье отделение. И в мастерской твоего шарманщика — тоже. Даже дверь сняли. Видимо, какая-то тоже техническая была. — Да-а-а... — вздохнул Лукин. — Если бы для барышень было своё училище правоведения, вы бы стали отличным следователем. — Рано или поздно появится, — сказал подошедший инспектор. Лукин окинул его взглядом. — Вы ведь сейчас не шутите? — Нисколько. Государству нужны не только офицеры и чиновники. Государству вообще полезно, когда население умеет думать. — Опасная мысль. — Я знаю. Поэтому её и приходится повторять. — Константин Дмитриевич, — обратился Лукин, — мы там кое-что урвали для расследования, пока агенты не видели. По идее, должны хранить пятьдесят лет в архивах. — А на самом деле? — спросила Ветка. — А на самом деле сундук на первом этаже. Глаза Ады стали шире, чем её большие круглые очки. — Мне туда надо! Она побежала по коридору. — Якушина! Стойте! — попытался остановить её инспектор. — Всё в порядке, Константин Дмитриевич, — она остановилась в дверях, — я совру, что вы разрешили!

LXXXIV.

Ада с тех пор вообще пропала. Нет, на уроках она, конечно, появлялась. И в церкви. И в столовой. Но всё остальное время не вылезала из кабинета физики, который стал походить даже не на класс гимназии, а на мастерскую Чебышёва. — Вот, смотрите, — она показала на какой-то прибор, — когда проходит ток, стрелка движется. — Да, — сказала Ксюша, — и что? — А то, что природе вообще-то наплевать, по кругу всё движется или прямо. У Чебышёва в солдатиках вращение пружин превращается рычагами в движение ног. А в паровозе — наоборот: поступательное движение поршней превращается во вращение колёс. И если электричество двигает стрелку — значит, оно может двигать вообще что угодно. — А оно может подвинуть тебя в дортуар? Там вообще-то уже в парадное переодеваются, император приедет через два часа. — Ну царь и царь, — сказала Ада, подключая к электрической цепи какие-то новые штуки, — что я, царя не видела? Аня удивилась. Ну да: почти все в Смольном, кроме неё, видели императора. Кофейницы ещё не видели, которые первый год учатся. В кабинет вошла Дарья Ивановна. — Так! Селиванова, Якушина! Вы знаете, где вы должны быть? — Секунду! — Ада подкрутила какой-то вентиль. Ане было интересно на всё это наблюдать, но её голова отказывалась понимать что-то сложнее швейной машинки. Да и там непонятно, как нитка с обратной стороны оказывается. В Адином устройстве что-то заискрило и... ничего не произошло. — Нужно больше гальванических батарей, — сказала она.

LXXXV.

Служители вытянулись вдоль стен. Классные дамы будто стали выше ростом. Фогт выглядела так, словно готовилась лично отражать французское наступление. Белые платья стояли впереди всех. Безупречные. Натянутые, как струны. В конце концов, впереди был именно их экзамен. Остальным приказали держаться тише воды и ниже травы. Аня почти не слушала. Она смотрела в окно. Во двор один за другим въезжали экипажи. Жандармы. Чиновники. Военные. Люди в мундирах, от одного вида которых хотелось сидеть ровно и не дышать. В коридоре выстроился настоящий военный оркестр. Ане даже показалось, что люди с тяжёлыми инструментами не должны передвигаться так быстро. Видимо, когда появляется Его Величество, законы физики уступают законам Российской империи. Оркестр грянул Преображенский марш. Коридор наполнили вооружённые люди. Аня всегда думала, что царская свита — это пажи и фрейлины, а не до зубов вооружённые казаки, бряцающие саблями. А посреди всего этого металлического шума стоял... ...человек. Аня посмотрела на него внимательно. Ей вдруг стало неожиданно... обычно, что ли. Не сказочный персонаж, не портрет и не профиль на монете. Просто ещё один мужчина в мундире.