Исповедь

Тедди смотрит на небо. Вздыхает с лёгким намеком на улыбку. Джонатану неуютно в церквях. Он рассматривает побитые временем фрески, витражи, цветные пятна света на стенах. — Сделаешь мне одно одолжение? — Конечно. Едва слышный, задумчивый вопрос. Твёрдый, уверенный ответ. Тедди тихо подходит ближе. Берёт за запястья, оглаживает выступающие вены. Опускается на колени. Кладёт чужие ладони себе на плечи. — Исповедуй меня. И благослови. Джонатан качает головой. Но не убирает рук с плеч. И не может отвести от тёмных, тёплых, ласковых глаз взгляда. Непривычно. Обычно Тедди дерзок, порывист, груб. — Я не священник. — И всё равно. Глаза Тедди не глаза преступника. Этот мягкий, отчаянный, умоляющий взгляд принадлежит кому угодно, но не тому, кем его упорно делает Роупер. Так могут смотреть грешники на иконы, так могут смотреть шлюхи на клиентов, так могут заглядывать матерям в глаза капризные дети. — Это несложно. Ты должен знать. Это ведь ваша вера. — Но не моя. Больше нет. Бог где-то далеко, ледяной и глупый, сам с собой играет во что-то дурацкое и бесполезное, пока под его Престолом муравьи — людишки — грызут и рвут друг друга и всё вокруг. А Тедди здесь. Близко. Очень. Стоит ему чуть склонить голову и его лоб упрется Джонатану в живот. Он задумывается. Мягко скользит ладонью с плеча на шею, гладит колючую щеку, зарывается в буйные кудри. Тедди прикрывает глаза. Мягко размыкаются его губы. Проходящие сквозь витражи лучи солнца синими пятнами ложатся на его лицо. Прерывает задумчивую тишину тихий голос Тедди. — Возьмёшь меня? Больше нет в его взгляде чего-то такого хрупкого, тоскливого. Он теперь глядит жарко, лукаво. Так, верно, смотрели на своих глупых жертв далёкие японские кицунэ. Мольба сменяется приглашением. Открытым, порочным, но — удивительно — не пошлым. Джонатан качает головой вновь. — Я не такой. — Не такой? — Тедди расплывается в насмешливой ухмылке: — А твой палец у меня во рту зачем? И правда. Оттянутая губа. Горячая и влажная под подушечкой большого пальца. Мягкая. — Это не рот. — И где же, по-твоему, начинается рот? Джонатан неохотно, с усилием отрывает палец от губы. Тедди ловит его зубами. — Отпусти, Тедди. Я не такой. Тедди красив. Красив по-южному, всё ещё не привычной для британца красотой. И есть в его лице что-то волчье. Острое, дикое. Не чета холёной красоте белых аристократов и богачей, которых Джонатан часто видел, работая в отеле. И это «Что-то» особенно контрастирует с его тёмными, влажными, слезящимися глазами. И особенно хорошо сочетается с похотью. Джонатан назвал бы его волооким, но глаза Тедди яркие и живые. В них нет дымки, почти нет спокойствия, они горят и сияют, переливаются, слепят, затягивают. Тедди разжимает жемчужные зубы. Как можно? Как у Роупера хватает жестокости это нежное и прекрасное дитя использовать вместо щита? Джонатан убирает руки, но Тедди, прикрыв глаза, тянется за ним, за ладонями. Тянется телом и, кажется, всем своим существом. Ловит за ремень. — Тогда хотя бы благослови. — Я не могу. — Я прошу тебя об одном маленьком одолжении. А ты ничего из этого не можешь. — Тедди фыркает, морщит нос, а после скалится с мрачным весельем: — И хочешь, чтобы я по твоему слову рисковал жизнью? Тедди фырчит. Встаёт. Закуривает. У него дрожат руки. Он выдыхает Джонатану в лицо дым. Джонатан крепче сжимает зубы, лишь бы не поддаться соблазну… И всё равно вдыхает его, прикрыв глаза. Ладонями он обнимает лицо Тедди, мягко склоняет его голову. Целует в лоб. Выдыхает: — Благословляю. «Лишь бы ты выжил». Тедди накрывает ладонями его запястья. С выдохом из его рта вырывается дым. Джонатан вновь ловит его губами, вдыхает. А Тедди — порывистый и жаркий — ловит его губы своими. И прижимается. Сильный. Юный. Он льнёт ближе, прижимается грудью к груди, обжигая даже сквозь одежду. И невозможно его оттолкнуть. Необходимо. Правильно. Невозможно. Тедди утягивает его на пол, седлает. Пылкий и отчаянный. Красивый. Скользят ладони по крепким спинам, забираются под рубашки, звенят в пальцах Тедди пряжки ремней. Безумие. Джонатан перехватывает его, чтобы остановить. Замирает. Это, кажется, первая мужская задница в его руках. Кажется, лучшая. Дрожат руки. Сводит судорогой пальцы. Тедди вжимается пахом в пах. Почти больно. Утыкается лбом в лоб, тихим вздохом обжигает скулу, скользит по ней мягкими, влажными губами. Порочный, притягательный, опасный, колючий. — Ему ты тоже говорил, что не такой? И тоже потом лапал задницу? — Нет. Тедди, — он жмурится, качает головой, закусывает губу. — боже, конечно же нет. Тедди тихо и низко смеётся. Прикусывает мочку уха, вжимается телом в тело крепче, почти буквально обжигая своим жаром. И физически, и душевно. Джонатан никогда не разглядывал чужие члены подробно. Свой, впрочем, тоже. Но сейчас, когда Тедди на нём, не может оторвать взгляда от тёмной головки, плотно прижатой к его собственной. Кажется, что-то идёт не так. Кажется, Тедди тоже не может оторвать взгляда. Члены трутся друг о друга, плотно зажатые в кулаке. Кусает губы Тедди. Поддаваясь порыву, целует его Джонатан. Он не поддаётся Тедди, не позволяет всему перетечь в грубую, страстную лизню. Он неспешно ласкает этого безумного юношу губами, ловит его дыхание, вздохи. И не позволяет отстраниться. Стоит Тедди податься на миллиметр назад Джонатан ловит его вновь, снова утягивает в размеренный поцелуй, снова дышит им, снова мягко, едва ощутимо прикусывает губы. Чем сильнее замедляет их поцелуй Джонатан, тем неистовее дрочит им Тедди. Сумасшествие. — Закрой глаза. Тедди велит между короткими, тихими, почти нежными вздохами. И нельзя не подчиниться. Тихие шаги. Шебуршание. Что-то совсем рядом капает на пол. Разливается в воздухе яркий и сладковатый запах. Джонатан распахивает глаза. Он бы вскочил, встряхнул бы Тедди и прекратил бы всё это сразу же, если бы взглядом не прикипел к блестящей от масла заднице. К погруженному внутрь пальцу. К смуглым ягодицам, к болтающимся на одной щиколотке штанах. Джонатан не смеет дышать. И не имеет на это сил. И за них умер Иисус. Тедди вновь опускается перед ним на колени. Наливает на ладонь ещё масла, смазывает им член, крепко сжимая. Ложится на спину. И всё это время он смотрит Джонатану в глаза. Всё это только для него. Кажется, Джонатан видел когда-то картину с таким сюжетом. Порочная красота, разметавшиеся волосы, тёмный взгляд. Тедди смотрит ему в глаза. Неотрывно. Спокойно. Хитро, чуть насмешливо, оценивающе. Раздвигает ноги, приглашая. И раздвигает ягодицы, показывая. — Я не девственник. Безумие. Абсолютное сумасшествие. Тедди лежит на проходе, на каменному полу меж рядами скамей, перед алтарем, в церкви. Тедди горячий и узкий. Слезятся его неземные и глубокие черные глаза. Слетает вздох с губ, скатывается из уголка глаза слеза. Он небрежно смахивает её, обнимает за плечи руками и за талию — ногами. Улыбается и подмигивает: — Не обращай внимания. Бывает. Прячется. За словами, за улыбкой, за насмешливым подмигиванием. Нельзя не обратить на такое внимание. Джонатан замечает следующую юркую слезинку, ловит её губами, расцеловывает веки и лицо. Мягко толкается. Ничего выдающегося. Ничего кардинально нового. Кроме красоты под ним. Колется щетина. Нежные, мягкие губы, словно у женщины. Короткие волосы. Крепкая шея, широкие плечи, особенно болезненные царапины на спине. Тихие, низкие стоны. Тяжесть члена в ладони. Тедди выгибается. Красивый. Дуга спины как с картинки пошлого журнальчика. Он за волосы крепче вжимает в свою грудь. Джонатан даже никогда и не думал, что мужская грудь настолько притягательна. Он вообще о мужской груди не думал. Но сейчас его мир сужается до одного лишь Тедди. До его крепких мышц под пальцами и губами, до его чувствительных сосков. У мужчин они разве вообще бывают настолько нежными? Дрожь чуткого тела, жар и узость задницы, жадность губ, грубость кожи. Сейчас во всём мире есть лишь волчьи черты и крепкое тело. Из мягкого в Тедди лишь губы и нутро. Не только то, в которое сейчас погружён Джонатан. То, которое известно полностью лишь Богу. Церковь должна полнится молитвами, шёпотом верующих, сильными голосами проповедников, тихим шелестом сутан, звонкими и чистыми голосами хористов. Сейчас церковь полна вздохов, бряцания пряжки ремня, шлепков, хлюпанья, тихих вздохов, едва слышных стонов. В церкви должны взывать к Богу, но сейчас они зовут лишь друг друга. Церковь должна быть полна любви. Но что сейчас между ними? Елей и страсть. Красота и отсутствие сил перед ней устоять. Тедди не стонет. А Джонатан — да. В губы Тедди, в его грудь, уткнувшись лбом в его плечо, в крепкую шею, зарывшись носом в кудри. Невозможно сдержаться. И кощунственно. Такой красоте необходимо показать, насколько она невероятна и лишает разума. Тедди же дрожит, непрестанно и сладко, лишая этим Джонатана рассудка окончательно. Он сжимается на члене, насаживается глубже, упрямо пытается задать свой ритм. Тихо вздыхает, прикрыв глаза и закусив губу. Довольно, облегчённо. Его сперма заставляет пальцы Джонатана вздрогнуть. И залюбоваться. Тедди расслабляется. Ёрзает. Велит продолжать, притягивает к себе обвитыми вокруг талии ногами, вжимает в себя. Улыбается хитро, нагло. Чувствует ли он, как Джонатан заливает его изнутри? — Всё-таки ты благословил меня, да? Печально. Джонатан целует его. Вновь неспешно, нежно, трепетно. Едва касаясь губами по началу. Всё-таки поддаваясь настойчивости Тедди, мягко оттягивая зубами его губу. — И всё-таки, кто ты? То ли имя я шептал сейчас? — Я не могу рассказать. Потом. — Не будет «Потом». — Будет. Тедди пожимает плечами. Снова глядит в окно, задумчиво перебирает волосы Джонатана. Прикрывает глаза, когда вновь рассыпаются по бронзовому телу поцелуи. Тедди выскальзывает. Как фантом. Тень. Грёза. Медленно, тягуче, течёт особенно бледная на контрасте с кожей капелька спермы по бедру. Тедди затягивает ремень. Застёгивает рубашку, задумчиво глядит на алтарь. В церкви. На полу. С елеем вместо нормальной смазки. Тедди, кажется, догадывается об этой мысли Джонатана. Пожимает плечами. Собранный, отстранившийся. Вновь юный гангстер, а не отзывчивый любовник. — Бог простит. — подмигивает: — Но я запомню. Так и не скажешь своё имя, Мэттью? Должен же я знать за кого умру. Тедди снова прячется. За золотой цепью, лихой ухмылкой, шальным блеском глаз. А Джонатан хочет поддаваться Тедди. Его провокациям, смешкам, губам, рукам, капризам. И он делает шажок назад. Маленький. Первый из, кажется, многих: — Ты не умрёшь. И я расскажу. Потом. Тедди кивает. Закуривает. А Джонатан, расхристанный, с приспущенными штанами, так и не может отвести от него взгляда и встать. — Надеюсь так, Мэттью Элис, — Тедди выдыхает дым, запрокинув голову. И повторяет фальшивое имя вновь, будто стараясь его распробовать как следует. — Забавная вышла исповедь, да, Мэттью? Тедди может шутить. Но Джонатан убирает ему кудри за уши и молча улыбается. Тедди рассказал ему парой вздохов больше, чем говорил на исповедях И всё это словно сон. Этот мальчишка, его губы, его нутро, следы зубов на его шее. Джонатан всё-таки собирается с силами. Тоже одевается. И ничто больше не напоминает о том, что между ними случилось. Ничто, кроме пустых глаз Тедди и его хриплого, смешливого «Имя того, за кого я умру», что приходят в кошмарах. Сладкое безумие в церкви оборачивается проклятьем. И незабываемое «Мэттью» — тихое, протяжное, подкрепляемое болью от ногтей на спине. И шутливое ворчание Тедди «Либо трахни, либо усынови. А лучше и то, и то» — уничтожает, разъедая изнутри. И Джонатан знает: это с ним навсегда. Это. Но не Тедди.