Отсвет бронзы

В коридоре перед покоями Бэйлора было холодно, несмотря на летнюю ночь, и каменный пол вытягивал тепло сквозь тонкие подошвы домашних туфель. Я сидела прямо на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела на дверь. За ней — тишина, только изредка нарушаемая скрипом половиц под тяжелыми шагами дяди Гюнтора, который мерил комнату из угла в угол, как медведь в клетке. Я не молилась. В прошлой жизни я вообще не была религиозна, а в этой — несмотря на все старания септы Марилы — моя вера в Семерых оставалась скорее привычкой, чем убеждением. Но сейчас, в эти бесконечные часы между ночью и рассветом, я обнаружила, что беззвучно шевелю губами, повторяя одни и те же слова. «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть он выживет. Я больше никогда ни о чем не попрошу». Глупо, конечно. Богам нет дела до моих просьб. Когда дверь наконец отворилась и на пороге появился мейстер — усталый, ссутуленный, в заляпанном кровью переднике, — я вскочила на ноги прежде, чем он успел что-то сказать. Сердце бухнуло в грудь с такой силой, что на мгновение я перестала слышать. — Леди Алисанна, — голос мейстера, глуховатый и утомленный, донесся словно сквозь толщу воды, — ваш брат вне опасности. Мы остановили кровотечение и наложили швы. Ему потребуется покой — несколько дней в постели, не меньше, — но угрозы жизни больше нет. Я просто кивнула, потому что голосовые связки будто скрутило узлом. В висках зашумело от облегчения — такого сильного и внезапного, что пришлось ухватиться за дверной косяк, чтобы не осесть обратно на пол. Мейстер еще что-то говорил — про маковое молоко, про смену повязок, про то, что к утру больной очнется, — но я почти не слышала. «Вне опасности. Будет жить. Мой глупый, храбрый, безрассудный брат будет жить». Из-за спины мейстера вышел дядя Гюнтор. При свете факелов, чадивших в коридоре, его лицо казалось вырезанным из старого дуба — глубокие морщины, залегшие тени под глазами, седина, которой в бороде за эту ночь стало, кажется, вдвое больше. Но он улыбался — скупо, одними уголками губ, как улыбаются люди, которые давно разучились радоваться открыто. — Я побуду с ним до утра, — сказал он, и его огромная ладонь легла мне на плечо, теплая и тяжелая, как одеяло. — А ты иди к себе, Лиса. Ты едва на ногах стоишь. Я хотела возразить, что никуда не уйду, что хочу видеть Бэйлора прямо сейчас, и не смогу уснуть, пока не услышу его голос. Но дядя посмотрел на меня тем самым взглядом — спокойным, непреклонным, — которым он смотрел на нас с братом, когда мы были совсем маленькими и пытались спорить с ним по пустякам, — и я поняла, что спорить бессмысленно. — Только до рассвета, — сдалась я. — Как только он откроет глаза, ты пошлешь за мной. — Обещаю. *** Я не смогла уснуть. Лежала на кровати, не раздеваясь, и считала трещины на каменном потолке. Их было двадцать три — я пересчитала трижды, но каждый раз получалось разное число, потому что мысли разбегались, как испуганные рыбы.Перед глазами снова и снова вставала одна и та же картина: песок, пропитанный кровью, разорванная ткань дублета, белое, заострившееся лицо Бэйлора и мои руки, прижимающие края раны, — маленькие, бесполезные, дрожащие. Его кровь до сих пор была у меня под ногтями, сколько бы я ни терла их мочалкой. Я смотрела на свои пальцы в полутьме и думала, что, наверное, никогда не смогу смотреть на них иначе. Когда за узким окном начало сереть, я поднялась. Умылась ледяной водой из кувшина, который заботливая Лиззи, должно быть, принесла еще затемно, — она всегда угадывала, что мне понадобится, раньше, чем я сама это понимала. Переплела волосы в простую косу, без лент и украшений. Надела первое попавшееся платье — серое, из мягкой шерсти, без вышивки и кружев, — то самое, в котором обычно ходила дома, когда не нужно было изображать леди. Дверь в покои Бэйлора была приоткрыта. Я замерла на пороге, боясь сделать лишний шаг, спугнуть тишину, которая царила внутри, — вдруг она означает что-то плохое, и за время моего отсутствия, все изменилось и мейстер ошибся? Но Бэйлор не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный до синевы, с тенями под глазами, которые делали его лицо старше и тоньше, чем я привыкла видеть. Левая рука, плотно забинтованная от плеча до шеи, неподвижно покоилась поверх одеяла — чужая, словно не принадлежащая его телу. Но глаза — темно-фиолетовые, яркие, живые — смотрели прямо на меня, и в них теплилась знакомая, чуть смущенная улыбка. — Ты похожа на призрак, — прошептал он, и от звука его голоса — слабого, хрипловатого, но такого родного — у меня защипало в носу. Я не побежала к нему (Семеро, как же это было тяжело!), просто подошла — медленно, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить дядю, — и опустилась на колени рядом с кроватью, так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Моя рука сама собой потянулась к его здоровой ладони, переплела пальцы — холодные, чуть влажные, но живые. — Призраки выглядят лучше, чем я сейчас, — сказала я севшим голосом. — Как ты себя чувствуешь? Сильно болит? — Как будто меня проткнули ножом, — он попытался усмехнуться, но вышло не очень убедительно. — Мейстер говорит, повезло. Шрам останется, но рука будет работать. — Ты потерял столько крови, что я думала… — Я запнулась, потому что слова застряли в горле, колючие и острые, словно стекло. — …ты не выживешь. Он помолчал, глядя куда-то в потолок, а потом тихо сказал: — Я слышал тебя, даже когда уже ничего не видел. Я сглотнула и отвела глаза, чтобы он не увидел слез. Не хватало еще разреветься перед ним сейчас, когда ему самому нужен покой. — Прости меня, — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык. — За все, что я тебе наговорила тогда, перед похоронами. И эта пощечина…я была дурой, Бэйли. — Ты? Извиняешься? — Его брови поползли вверх, и на бледном лице мелькнуло выражение почти комичного изумления. — Лиса, ты не извинялась передо мной с четырех лет, когда ты случайно порвала мою любимую книжку с картинками. Это я должен просить прощения. Я нарушил слово, я… — Замолчи, — перебила я, легонько сжав его пальцы. — Ты спас Эймонда. Джейкерис рассказал королю все — как ты встал между ними, как отвел нож. Ты поступил как рыцарь, Бэйлор. Он моргнул, и на его щеках проступил слабый, едва заметный румянец — то ли от удовольствия, то ли от смущения. — Король знает? — Знает, — я улыбнулась, впервые за эти бесконечные сутки. — И сказал, что, когда ты поправишься, он лично посвятит тебя в рыцари. Представляешь? Сам король Визерис опустит меч на твое плечо. Бэйлор прикрыл глаза, и его губы зашевелились — кажется, он шептал слова благодарности, то ли богам, то ли судьбе. Я смотрела на его лицо, расслабленное, почти умиротворенное, и думала о том, сколько раз за эти годы он чувствовал себя вторым. И вот теперь — рыцарство, которым он заслужил сам, своей кровью, своей глупой, безрассудной храбростью. Может быть, хоть это поможет ему поверить в себя. — А что было потом? — спросил он, снова открывая глаза. Вот он, тот момент, которого я ждала и боялась одновременно. Я заранее решила, что не стану рассказывать ему всего. Ему нужен покой, а не дворцовые дрязги. Я рассказала лишь как король призвал всех в малый зал и велел рассказать правду. Как Эймонд и Джейкерис подтвердили, что Бэйлор встал между дерущимися и закрыл Эймонда собой. Как король был опечален случившимся и благодарил наш дом за проявленную доблесть. Обо всем остальном — о взаимных обвинениях, о злых словах, о том, как я кричала на собственного отца, — я умолчала. Вместо этого перешла к тому, что могло его порадовать. — И тогда я попросила у короля награду, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти беззаботно. — Раз уж он предложил нам просить что угодно. Бэйлор нахмурился — та самая морщинка между бровей, которая появлялась у него всегда, когда он подозревал, что я что-то задумала. — Какую награду? — Я попросила разрешения попробовать оседлать взрослого дракона. На Драконьем Камне. — Я пожала плечами, будто речь шла о новой книге или отрезе ткани на платье. — Король согласился. — Ты? Дракона? — Он дернулся на подушках, пытаясь приподняться, и тут же зашипел от боли в плече. Я подалась вперед, чтобы поддержать его, но он уже и сам опустился обратно, тяжело дыша. — Лиса, ты же всегда говорила, что тебе не нужен дракон! Что у тебя есть я, и Кейли, и… — Я соврала, — призналась я тихо. — Мне всегда был нужен дракон. Просто я не хотела, чтобы ты думал, будто я тебе завидую. Это была полуправда, но достаточно честная, чтобы прозвучать убедительно. Я действительно не завидовала Бэйлору — его радость всегда была отчасти моей, — но дракон мне был необходим. Мне нужно было средство самообороны, а в этом мире дракон—все равно что ядерное орудие.И если, чтобы защитить мой дом, дядю и глупого, доверчивого брата, мне придется поставить жизнь на кон, в попытке оседлать дракона—я это сделаю. Даже если мне это будет стоить новой жизни. Он открыл рот, чтобы что-то спросить, но не успел. Дверь скрипнула, и в комнату вошел Деймон Таргариен. Я вскинула голову, чувствуя, как по спине пробежал холодок — не страх, скорее инстинктивное напряжение, которое всегда охватывало меня в его присутствии. Он был одет в темно-красный дублет без гербов, простой и дорогой одновременно, с мечом на поясе и кинжалом за голенищем сапога. Серебряные волосы, собранные в низкий хвост, блестели в свете утреннего солнца, которое уже начало пробиваться сквозь узкое окно. На лице — то же непроницаемое выражение, что и всегда: смесь скуки, ленивого любопытства и чего-то еще, что я не могла разгадать до конца. — Рад видеть тебя в сознании, сын, — произнес он, останавливаясь в нескольких шагах от кровати. — Ты проявил храбрость. Пусть это и было невероятно глупо. Бэйлор замер. Я буквально видела, как он расцвел — не лицом даже, а весь, целиком, будто кто-то зажег свечу в темной комнате. Его глаза вспыхнули той самой отчаянной, голодной надеждой, которую не могло утолить ни мое признание, ни похвала дяди, ни рыцарство, обещанное королем. Только слово отца. — Спасибо, отец, — прошептал он. Деймон перевел взгляд на меня, и в его фиолетовых глазах мелькнула знакомая усмешка — легкая, почти ленивая. — А ты времени зря не теряла, я слышал. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня. — Дракон и жених за одну ночь? Неплохой улов, дочь. Я мысленно похолодела. «Жених». Бэйлору я об этом не сказала, и сейчас Деймон — то ли намеренно, то ли по обычной своей беспечности — едва не разрушил мою тщательно выстроенную ложь. Но брат, к счастью, не заметил. Он все еще был погружен в сияние отцовского одобрения и, кажется, пропустил слово «жених» мимо ушей. Или не придал ему значения — мало ли что мог иметь в виду принц Деймон. — Кстати, о драконе, — продолжил Деймон, привалившись плечом к дверному косяку. — Мы с твоей сестрой сегодня отправляемся на Драконий Камень. Король дал дозволение, а я решил, что незачем откладывать. Я удивленно моргнула. «Мы»? Вместе? В первую секунду мне захотелось возразить — я не просила его о сопровождении, и меньше всего на свете мне хотелось оставаться с ним наедине, да еще и в полете, где я буду полностью в его власти. Но прежде чем я успела открыть рот, я перехватила взгляд Бэйлора. Он смотрел на нас — на меня и на отца — и улыбался. Той самой улыбкой, от которой у меня всегда щемило сердце: открытой, доверчивой, почти детской. Он думал, что мы помирились. Думал, что его отец и сестра наконец нашли общий язык, что мы летим вместе, как настоящая семья, что все его мечты, которые он столько лет шептал в подушку перед сном, начинают сбываться. Я сжала губы и промолчала. Если брату нужно верить в эту сказку, чтобы поправиться, — пусть верит. Я не стану его разубеждать. В кресле у камина зашевелился дядя Гюнтор. Он проснулся не сразу — сначала пошевелился, потом заворочался, стряхивая с себя остатки тяжелого, неудобного сна, и наконец открыл глаза. Плед сполз на пол, сапоги были расшнурованы, борода всклокочена. Он уставился на Деймона с тем самым выражением, с каким смотрят на змею, заползшую в дом: не страх, не гнев, а холодная, собранная в кулак неприязнь. — Что здесь происходит? — спросил он, и его голос, еще хриплый со сна, прозвучал неожиданно грозно. Я поднялась с колен, отряхнула платье и повернулась к нему. — Я собираюсь на Драконий Камень с принцем Деймоном, дядя. Попробовать приручить дракона. Он поднялся — медленно, тяжело, всем своим огромным весом, — и на мгновение мне показалось, что сейчас он скажет что-то, о чем потом пожалеет, или что-то, о чем пожалеет Деймон. Но дядя сдержался, только посмотрел на принца долгим, неприязненным взглядом — таким, от которого любой другой человек на месте Деймона, наверное, отвел бы глаза, — и перевел взгляд на меня. — Когда? — Через час, — ответил за меня Деймон. — Я бы посоветовал леди Алисанне надеть что-нибудь удобнее, чем платье. Лететь недолго, но Караксес — не прогулочная лодка. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел — легко, бесшумно, как хищник, который не считает нужным оглядываться. Дядя проводил его взглядом и тяжело вздохнул. — Он тебя убьет, — сказал он мрачно. — Не убьет. Я ему еще нужна. — Зачем? —Он удивленно поднял кустистые брови. — Понятия не имею, — я пожала плечами, поправляя складку на одеяле Бэйлора. — Но раз он сам предложил меня сопровождать, значит, у него есть причина. А я не настолько глупа, чтобы отказываться от помощи всадника, который летает на драконе с двенадцати лет. Гюнтор хотел сказать что-то еще — я видела, как он поджал губы и нахмурился, подыскивая слова, — но в итоге просто махнул рукой. То ли сдался, то ли решил, что спорить со мной сейчас — все равно что спорить с каменной стеной. — Иди, — сказал он. — Но если этот змей попробует что-нибудь… — Ты его убьешь, — закончила я за него. — Я знаю, дядя. Я наклонилась и поцеловала Бэйлора в лоб — он уже снова начал проваливаться в дремоту, убаюканный теплом и присутствием семьи, — и вышла из комнаты. *** Час спустя я стояла на пляже, и ветер с залива хлестал по лицу, забираясь под плащ, под платье, в рукава, куда только мог дотянуться. Море сегодня было серым и неспокойным — волны с шипением накатывали на песок, оставляя после себя белую пену, похожую на кружево. Я выбрала самую практичную одежду, какую только смогла найти: простое серое платье из плотной шерсти — то же самое, в котором была утром, — а под ним брюки и сапоги Бэйлора. Лиззи, верная Лиззи, которая, кажется, вообще не спала эту ночь, набила носки тряпками, чтобы сапоги не спадали, и затянула шнуровку на моих брюках так туго, что я едва могла дышать. На плечи я накинула дорожный плащ, позаимствованный у дяди, — он был мне велик размера на три и волочился по песку, но хотя бы укрывал от пронизывающего ветра. Волосы я заплела в тугую косу и закрепила простой шпилькой — никаких украшений, никаких лент, ничего, что могло бы зацепиться за драконью упряжь или отвлечь меня в самый неподходящий момент. Караксес ждал на песке. Он стоял в нескольких десятках шагов от воды, и его темно-красная чешуя блестела в утреннем свете, как засохшая кровь. При моем приближении дракон повернул голову и уставился на меня золотистым глазом с вертикальным зрачком, узким и холодным. От него исходил жар — сухой, почти осязаемый, как от раскаленной печи, — и запах дыма, серы и чего-то еще, древнего, как сама земля. Деймон уже стоял рядом с драконом, положив руку на его бок, и что-то негромко говорил на высоком валирийском — низкие, гортанные слова, которые Караксес слушал с тем же выражением, что и его хозяин: смесь скуки и снисходительного внимания. Когда я подошла ближе, Деймон обернулся. Солнце падало на его лицо сбоку, и в этом свете он выглядел моложе — или, может быть, просто менее усталым, чем прошлой ночью, когда стоял у колонны в малом зале, безучастный ко всему. — Не показывай страха, — сказал он негромко. — Он чувствует. — Я знаю. Я действительно знала. Но одно дело — знать, и совсем другое — сделать. Сердце колотилось где-то у горла, и ладони вспотели, несмотря на ледяной ветер. Я смотрела в золотистый глаз Караксеса и думала о том, что этот дракон мог бы проглотить меня целиком и даже не поперхнуться. — Ты удивила меня вчера, — произнес вдруг Деймон. Я перевела взгляд на него, не уверенная, что расслышала правильно. В его голосе не было насмешки — только спокойная, почти задумчивая констатация. Мне хотелось спросить: «Тем, что кто-то сказал правду вам в лицо?». Однако, говорить такое человеку, с которым ты вскоре полетишь на Драконий Камень чревато.Поэтому сказала только: — Чем же? — Твой брат истекал кровью, весь двор орал друг на друга, а ты стояла и требовала дракона и свадьбы, как будто у тебя был запасной план. У большинства взрослых лордов кишка тонка для такого. А тебе — двенадцать, — он чуть пожал плечами, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся. Я на мгновение растерялась. Комплимент от Деймона Таргариена — это было что-то настолько неожиданное, что я просто не знала, как на него реагировать. Вместо ответа я сказала первое, что пришло в голову: — У меня не было иного выхода. Я была обязана отстоять честь моего дома. Подобное нельзя спускать. — Именно это я и говорю. — Он усмехнулся уголком губ. — Долг — это либо есть, либо нет. У твоего брата есть, и у тебя, как выяснилось, тоже. Он протянул мне руку — открытой ладонью вверх, как протягивают ее равному, а не ребенку, которого нужно подсадить в седло. — Идем. Караксес не любит ждать. Я вложила свою ладонь в его, и его пальцы сомкнулись вокруг моих — сухие, горячие, удивительно сильные для человека его сложения. Он помог мне взобраться по канатам, свисавшим с седла, и устроил меня впереди, как маленького ребенка, которого берут в первый полет. Я чувствовала себя неуклюжей куклой — платье задралось, открывая брюки, плащ путался под ногами, а ремни, которые Деймон затягивал поперек моих бедер и груди, были жесткими и пахли старой кожей. — Летать когда-нибудь приходилось? Я покачала головой, не в силах выдавить ни слова. В горле пересохло, и язык казался чужим, неповоротливым. — Тогда держись крепче. — В его голосе мне послышалось что-то похожее на веселье — не злое, скорее азартное. — Первый раз — самый запоминающийся. Он сел позади меня, взялся за поводья, и в следующее мгновение Караксес оторвался от земли. Я думала, что готова к этому. Как же я ошибалась. Мир провалился вниз, как будто кто-то выбил опору у меня из-под ног. Желудок подскочил к горлу, а потом рухнул обратно, и ветер ударил в лицо с такой силой, что из глаз брызнули слезы. Я вцепилась в переднюю луку седла — так крепко, что побелели костяшки, — и зажмурилась, пытаясь не закричать, не завизжать, не выдать того ужаса, который скрутил все внутри в тугой узел. А потом — спустя бесконечно долгие мгновения, в течение которых я была уверена, что мы разобьемся о скалы, — полет выровнялся. Караксес набрал высоту, расправил крылья и теперь парил, почти не взмахивая ими, покачиваясь в восходящих потоках воздуха, как огромный темно-красный парус. Ветер стал ровнее и тише, и вой в ушах сменился ровным гулом. Я рискнула открыть глаза. Внизу, насколько хватало взгляда, расстилалось море — бескрайнее, серо-синее, подернутое белыми барашками волн. Дрифтмарк превратился в крошечную точку на скалистом острове, которая уменьшалась с каждым мгновением, пока не скрылась за горизонтом. Небо вокруг было пронзительно-голубым, без единого облака, и в этом небе мы были совершенно одни — только дракон, два человека и бесконечный простор, раскинувшийся до самого края света. Я вдруг поняла, что больше не боюсь. Страх ушел — не полностью, он еще теплился где-то глубоко, притаившись до поры, — но его место заняло что-то другое. Что-то огромное, светлое и совершенно неожиданное— чистый восторг. *** Драконий Камень вырос из воды, как хребет спящего чудовища. Черный вулканический камень, острые скалы, дым, поднимающийся из трещин в земле, — все это выглядело так, будто сам остров был живым существом, древним и опасным. Замок Таргариенов, вырезанный прямо в скале, казался не творением человеческих рук, а естественным наростом, порожденным вулканом. Караксес начал снижаться — плавными кругами, как огромная хищная птица, высматривающая добычу. На этот раз я не зажмурилась. Смотрела, как земля приближается, как растут в размерах черные башни замка, как выбегают из ворот крошечные фигурки людей. Приземление было жестким — дракон сложил крылья и тяжело опустился на каменную площадку перед входом в Драконье Логово, так что меня тряхнуло всем телом. Деймон спрыгнул на землю первым — легко, привычно, — а я спускалась медленнее, потому что ноги дрожали и отказывались слушаться. Из ворот Логова уже спешили драконоблюстители — трое мужчин в тяжелых кожаных доспехах, вооруженных длинными шестами с крюками на концах. Старший из них, седой, с лицом, обожженным до самых бровей, поклонился Деймону и окинул меня быстрым, оценивающим взглядом — тем самым, которым смотрят на людей, скорее всего обреченных. — Леди Алисанна Ройс, — представил меня Деймон. — У нее дозволение короля попробовать приручить дракона. — Какой дракон интересует леди? — спросил седой, и в его голосе мне послышался с трудом скрываемый скепсис. — Начнем с Сереброкрылой, — ответил Деймон. — Если не ошибаюсь, она осталась без всадницы после смерти королевы Алисанны. Драконоблюститель кивнул. — Сереброкрылая кротка, это правда, но она стара и привередлива. Со дня кончины старой королевы она никого к себе не подпускала. — Было бы забавно, если бы вторая Алисанна стала ее наездницей. — Деймон бросил на меня короткий взгляд, и в его глазах блеснул азартный огонек. — Тебе не кажется? Мне не казалось. Мне было страшно — так страшно, что все внутри сжалось в холодный, тугой комок. Но я не собиралась показывать это ни ему, ни драконоблюстителям, ни самой себе. Я пришла сюда за драконом и не уйду без него. Или не уйду вообще. — Ведите, — сказала я, и мой голос, к собственному удивлению, прозвучал почти спокойно. Внутри Логова было темно и жарко, как в печи. Тьму разгоняли лишь редкие факелы, закрепленные на стенах, да оранжевые отсветы лавы, текущей по каменным желобам где-то в глубине вулкана. Воздух был густым от запаха серы и драконьего мускуса — тяжелый, влажный, он оседал на языке металлическим привкусом. Каждый шаг отдавался эхом под высокими сводами, и где-то в отдалении слышалось низкое, утробное гудение — дыхание спящих драконов. Сереброкрылая появилась не сразу. Мы стояли в огромной пещере — Деймон у входа, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к каменной стене, я в центре, на почтительном расстоянии от темного провала, уходящего в глубь горы, — и ждали. Прошло пять минут, десять, пятнадцать, и с каждым мгновением моя решимость, такая твердая снаружи, начинала трещать по швам. Я уже почти убедила себя, что драконица не придет вовсе — что она чует во мне чужачку и не желает тратить время, — когда из темноты выплыл силуэт. Она была красива — не огромна, как Вхагар, не агрессивна, как Караксес, а именно красива, той спокойной, умиротворенной красотой, которая приходит с возрастом и мудростью. Ее чешуя отливала серебристо-голубым, словно лунный свет на свежевыпавшем снегу, а глаза — большие, темные, с вертикальными зрачками — смотрели на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Не враждебно, но и не дружелюбно. Скорее — оценивающе. Она остановилась в нескольких шагах и замерла, ожидая. Я набрала в грудь побольше воздуха — горячего, пропитанного серой, — и произнесла ту самую команду, которую столько раз слышала от Бэйлора: — Dohaerās, Сереброкрылая. Голос предательски дрогнул на последнем слоге. Эхо подхватило слова и понесло их под своды пещеры, искажая и множа. Сереброкрылая моргнула — медленно, величественно, как кошка, которую окликнули по имени, но которая не видит причин подходить. Потом она выдохнула — струя горячего воздуха прошла надо мной, пахнущая серой и раскаленным металлом, — и я почувствовала, как пряди волос, выбившиеся из косы, прилипли к вспотевшему лбу. Драконица постояла еще мгновение, глядя сквозь меня, словно я была пустым местом, и так же неторопливо развернулась и исчезла в темноте, откуда пришла. Я осталась стоять одна посреди пещеры, чувствуя себя маленькой и совершенно ничтожной. — Хм, — произнес Деймон из своего угла. В его голосе не было ни разочарования, ни злорадства — только констатация факта. — Не срослось. Я не ответила. Во мне боролись два чувства: облегчение (потому что драконица меня не тронула) и досада (потому что она меня попросту проигнорировала, даже не сочла достойной того, чтобы разозлиться). Меня не отвергли — меня просто не заметили. И это было почти обиднее. — Есть еще варианты? — спросила я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал глухо, но твердо. Драконоблюстители, стоявшие поодаль, переглянулись. Седой откашлялся, явно подбирая слова. — Вермитор, — сказал он наконец с той осторожностью, с какой говорят о смертельно опасных вещах. — Но я бы не советовал, миледи. — Почему? — Он очень агрессивен. Двое драконоблюстителей были покалечены, один погиб. Вермитор — старый боевой дракон, он привык к битвам, любое неосторожное действие и… «…тебя сожрут к чертям собачьим». Примерно подобное повисло в воздухе. «Пан или пропал», — сказала я себе мысленно, и от этой глупой фразы из прошлой жизни, которая здесь, в мире драконов и мечей, звучала так же верно, как и там, мне вдруг стало легче. Из горла едва слышно вырвался нервный смешок. — Ведите к Вермитору, — сказала я, проведя рукой по лицу. Седой драконоблюститель посмотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось что-то похожее на жалость, но спорить не стал. Он развернулся и зашагал в глубь пещеры, а я двинулась за ним, чувствуя, как с каждым шагом жар становится все сильнее, а воздух — все тяжелее. Деймон шел следом, и его молчание говорило громче любых слов. Логово Вермитора находилось в самом сердце вулкана. Здесь лава текла не тонкими ручейками, а целыми реками, и их оранжевое свечение заливало пещеру дрожащим, неверным светом, от которого по стенам метались причудливые тени. Было так жарко, что пот катился по вискам градом, а одежда прилипла к телу, став тяжелой и неудобной. Вермитор спал. Он лежал в центре пещеры, свернувшись в огромный клубок, и его бронзовая чешуя тускло поблескивала в свете лавы. Дракон был старым — очень старым, гораздо старше Сереброкрылой, старше Караксеса, старше, наверное, всех драконов, которых я видела, кроме Вхагар. Его чешую пересекала сеть шрамов — одни старые, побелевшие от времени, другие более свежие, еще розоватые по краям. Один рог был сколот, на боку зияла глубокая отметина, похожая на заросшую расщелину в скале. И даже во сне от него исходила такая мощь, такая древняя, утробная сила, что у меня подкосились колени. Я замерла на месте, не в силах сделать ни шагу. — Бронзовая Ярость, так его называли при Старом Короле, — раздался за моей спиной голос Деймона. Он говорил тихо, почти шепотом, и в этом шепоте мне почудилось что-то похожее на уважение. — В молодости он был самым свирепым драконом во всем Вестеросе. Джейхерис летал на нем с четырнадцати лет и до самой смерти. Если тебе удастся его приручить… Он не закончил, но я и так поняла. Я сделала шаг вперед. Один-единственный шаг, который дался мне с таким трудом, будто ноги были налиты свинцом. Вермитор открыл глаза. Это произошло мгновенно — только что он спал, и вот уже два огромных золотистых глаза с вертикальными зрачками смотрят прямо на меня. Дракон поднял голову — медленно, плавно, как поднимается из воды морской змей, — и по пещере прокатился низкий, вибрирующий рык, от которого зазвенело в ушах и задрожали каменные стены. Я замерла как вкопанная. Рык становился громче. Вермитор приоткрыл пасть, и в глубине его горла заклубилось оранжевое пламя — пока еще не огонь, только предупреждение, но даже от этого предупреждения мои внутренности сжались в ледяной ком. Дракон смотрел на меня, и в его глазах не было ни любопытства, ни узнавания — только глухое, древнее раздражение, какое бывает у старика, которого разбудили среди ночи. «Что я делаю? — пронеслось в голове. — Что я, черт побери, здесь делаю? Я должна была сидеть в Шанхае, пить латте и жаловаться на дедлайны, а не стоять в вулкане перед драконом, который может сжечь меня заживо! Зачем я согласилась на это? Зачем я вообще рот открыла перед королем?» И тут в голове всплыла фраза Деймона, сказанная как бы между прочим, пока мы шли через Логово: «Можешь попробовать спеть что-нибудь. Драконы чувствуют ритм, это их успокаивает. Иногда». Спеть. Я истерически хохотнула. Звук вышел тонким, срывающимся, каким-то лающим, но именно он заставил Вермитора замереть. Дракон склонил голову набок — точно так же, как совсем недавно делала Сереброкрылая, но с совершенно иным выражением. Не с безразличием — с недоумением. «Я знаю только одну песню наизусть, — подумала я. — И это детская песенка из мультика про синий трактор». Мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Я стояла в сердце вулкана перед одним из самых грозных драконов в истории — и собиралась спеть ему детскую песенку. Чтож, бесчисленные часы проведенные с племянниками, оказались жизненно полезными. Пекло, это точно реальность?! Тянуть больше было нельзя. — По полям да по лесам… — голос дрожал, срывался, но я продолжала, медленно, шаг за шагом приближаясь к дракону, — синий дракон летит к нам… Вермитор издал звук — не рык, а что-то среднее между ворчанием и урчанием, похожее на отдаленный гром. Его голова качнулась ближе ко мне, и я увидела собственное отражение в золотистом глазу — крошечная фигурка в сером плаще, с белым как мел лицом. — Что же, что же… у него в когтях… Выходило не очень складно, но Вермитор слушал. Он перестал рычать, его пасть закрылась, и он поворачивал голову то одним глазом, то другим, словно пытался рассмотреть меня получше — как огромный, покрытый бронзовой чешуей пес, который не может решить, укусить незнакомца или дать себя погладить. — Брыкается и блеет, что же это, малыш? Я была уже совсем близко. Теперь я могла разглядеть каждую чешуйку на его морде, каждую деталь шрама пересекающую его пасть. От него пахло пеплом, серой и горячим металлом — расплавленной бронзой, самой сутью этого вулкана. — …Правильно—это овечка… Какой ты молодец… Я протянула руку. Пальцы коснулись чешуи — горячей, чуть шершавой, покрытой мельчайшими зазубринами, как наждак. Прямо над пастью, на месте шрама, я погладила его — осторожно, почти невесомо, как гладят норовистого коня, с которым еще не знакомы. Рык прекратился полностью. Вермитор закрыл пасть и выдохнул — долгий, шумный выдох, от которого мои волосы откинуло назад. А потом он опустил голову еще ниже — так низко, что его морда оказалась на уровне моей груди, — и замер. — Dohaerās, Вермитор, — прошептала я, не прекращая гладить его чешую. — Dohaerās. Дракон коротко, отрывисто рыкнул — не грозно, а скорее утверждающе, словно ставил точку в долгом разговоре, — и опустил плечо, подставляя спину. То самое движение, которое я сотни раз видела у Кейли, когда Бэйлор собирался на нее садиться. Приглашение. Я не стала медлить. Ухватилась за ремни старого седла — того самого, в котором когда-то летал король Джейхерис, — и подтянулась вверх. Мышцы заныли от напряжения, но адреналин, бурливший в крови, придавал сил, и я забралась в седло, чувствуя себя победительницей, взошедшей на трон. Пальцы, все еще дрожащие, но послушные, защелкнули пряжки — поперек бедер, поперек груди. Кожа была старой, потертой, но крепкой — она выдержала десятилетия, выдержит и меня. Я погладила дракона по чешуе и подняла глаза. Деймон стоял у входа в пещеру, и на его лице было выражение, которого я никогда раньше не видела. Рот приоткрыт, брови подняты, глаза — широко раскрытые, горящие — смотрели на меня с изумлением. «Да, я тоже думала, что меня сейчас поджарят на месте, а вон как оно вышло…» Вермитор расправил крылья — огромные, бронзовые, они заняли всю пещеру, от стены до стены, — и оттолкнулся к выходу из пещеры. Мир рванулся вверх, и мы взлетели. В этот раз я не зажмурилась. Я смотрела, как стремительно удаляется земля, как огни лавы превращаются в крошечные оранжевые точки, как расширяется передо мной небо — бескрайнее, синее, полное солнца и ветра. Вермитор летел иначе, чем Караксес, — не нервно и резко, а мощно, тяжело, с какой-то неумолимой, вековой грацией, и каждый взмах его крыльев отдавался дрожью во всем моем теле, словно само время пульсировало в такт этим ударам. Подставив лицо полуденному солнцу я рассмеялась. Смех получился странным — срывающимся, почти истерическим, со слезами на глазах, но мне было все равно. Я получила то, за чем пришла. Где-то внизу остался Деймон со своим Караксесом, драконоблюстители, Драконий Камень. Где-то далеко, за морем, лежал Дрифтмарк, где в гостевых покоях лежал мой брат и ждал моего возвращения, и я обязательно вернусь к нему.