Катарсис.

Иорвет шел по сухостою, оставляя нечеткие следы на траве по узенькой тропе. Он не хотел быть найденным так быстро, если в принципе вообще хотел - в любом случае эти медленные шаги такая мелочь по сравнению с тем как сильно ныли икры. Медлительность сковывала похлеще яда. Привычка не торопить время отзывалась болезненным теплом. Иорвет не был из того вида существ которым нравится бойня и ароматная ниточка чужой крови, струящаяся под чувствительный нос с воротника гамбезона. Лес, имевший привычку заглатывать и эхом возвращать поглощенные звуки наконец затих, оставив шебуршащие кроны и листву. Иорвет огляделся глазом влево: укрытая кустистыми папоротниками тропа была пуста, даже не предпринимая попыток вглядеться в зрителя. Принятый сын, проводник, искусный топограф. Затем голова повернулась вправо – ничего не произошло. Лес снова отзывался молчанием. Он ступил ногой на усохшуюся траву, издавшую хруст и явное недовольство от собственной встревоженности. Еще шаг. Еще. Движение плавное, почти ощупывающее – попытка прочертить стопой новую точку на карте из хрустящей смеси. Да, это не был песок, лишь обычная земля перед единственным глазом. Тонкая подошва позволяла переступать с одной кучки сухостоя на другую. Как зверь минует раздражитель потенциально опасную местность. Вдруг кроны деревьев проснутся и пожрут звук, выдавливая эхо? Весь лес казался важным, в той же степени опасным рельефом, где нужно отрегулировать каждую реакцию. Иорвету не составляло труда взобраться ловкими движениями на толстую ветвь дуба. Таких стариков в лесу водилось много, и в сути своей каждый дуб имел свою историю, отзывающуюся эхом в шуршании листвы. Даже тон голоса деревьев был отличающимся. Эльфы с легкостью умели определять эти мелочи и фиксировать их на будущее, разговаривая с лесами в ответ. Возможно это также было одной из причин гонений расы по всему континенту, о которой Аэн Сеидхе задумывался очень отрывисто, словно в рассуждениях не было и зерна смысла. В длительной конфронтации против людей оно вовсе было обречено на жалкое существование, сравнимое с многовековым. Иорвет оперся правой ладонью о крону дуба, слегка мотнув головой уже в противоположную сторону, прислушивался как дятлы трещали вдалеке, журчал водопад. Когда в последний раз приходилось слышать… тишину? Не давящую, от которой веяло холодом, предвещающим беспокойство, а более собранную? Отсутствие звуков было обволакивающим ощущением, нужным для реабилитации пошатанных нервов. Эльфы не запатентовали за своей расой статус самого спокойного народа, но природа явно действовала на каждого как седативное. Иорвет слегка обстукал ветку дерева задней частью ботинка, проверяя состояние дуба и его способность выдерживать вес восьмидесяти пяти килограммового мешка с белкой внутри. Как показала практика – ветка выдержит. Единственный глаз окинул местность: деревья напротив, кусты и сухостой под ногами чтобы вновь удостовериться в отсутствии лишних ушей. В его зеленом гамбезоне с левой стороны хранилось две вещи: небольшая записная книжка размером с ладонь и каким-то чудом помещающаяся флейта, почти у сердца. Сегодня Иорвет не стал доставать дневник, рука медленно тянулась к кончику флейты под подкладом, будто и не была его вовсе. Духовой инструмент был расписан особенной выточкой ножа: резные узоры темного дерева плавно ползли к дулу флейты сначала с утолщёнными изгибами, похожими на ветви с листьями дуба, и к самому концу утончались, образуя плавный визуально рельеф. Сама же флейта имела достаточно простую форму, на первый взгляд, и ничего особенного в ней не таилось. Но секрет был не в формах и не в эльфийских выточенных узорах, а в голосе. Каждый инструмент всегда обладал своей тональностью и манерой «общения» со средой, особенно когда местность не сковывала ни единой ноты. Иорвет с легкостью подправил нижнюю часть формы, выпирающую из под зеленого гамбезона и следом чуть отогнул воротник в сторону, чтобы запах чужой крови не мельтешил под носом. Поднеся флейту близко к губам ничего не оставалось кроме как издать свист, фильтровавшийся с помощью дульца, и флейта беспрекословно повиновалась. Мелодия медленно струилась по воздуху, будто приоткрывала новые грани восприятия, казалось бы, самой неприметной опушки у водопада. Птицы подлавливали тонкий, нежный свист своими ушами и молчали, будто не собирались прерывать тонкий момент мелодии, когда она играется от уставшей души, причем совсем забывшей что такое музыка. Пальцы в перчатках ловко, одновременно плавно перебирали вырезанные клапаны на тельце флейты, пальцы помнили на ощупь каждую тональность. Какая играла нежнее и выше, а какая наоборот – все также нежно, но с некоторой тяжестью, которую можно принять слухом. Музыка была апогеем искусства среди эльфов, и значение придавали каждой, в данный момент свистящей ноте. Водопад неподалеку подлавливал мелодию и журчал словно ей в такт. Такой тоскливой, тихой, наполненной светлой печалью мелодии. Громадные дубы тоже молчали, наконец услышав то, что было озвучено только для них и внимали как старцы. Иорвет уже отвык от мелочей – сидеть на ветке свесив ногу вниз, не остерегаясь того что её отрубят, или так просто впитывать природный воздух без опаски, не задумываясь о том все ли с отрядом в порядке. Сегодня был спокойный день, пусть скоя`таэли и находились при своих постах в лагере, разбитом неподалеку после удачной стычки с нильфгаардским патрулем. В округе все чисто и все чисты, но это не должно мешать осмотрительности, развитой за годы вынужденной подготовки. Вины эльфов в ней не было, а может виноваты и все одновременно, даже они сами. Иорвет продолжал играть, представляя мельком образы: Яэвинн, с которым никогда не доводилось ладить и сходиться в романтическом настроении бойни наконец молчал, всматриваясь в листву. Такая мелочь, но чужой голос в голове сходил на нет. Изенгрим, представший в образе привычном, на лице, не обрамленном загаром от Зерриканских земель прикрыл глаза, скрестив ладони на груди. О чем думал суровый Железный Волк Севера никогда не представлялось возможным узнать, да и не то что бы требовалось – он и при жизни не уклонялся в длительные рассказы, морща брови к переносице, а шрамы на лице становились только ярче. Впрочем, Иорвету не привыкать – эльф случайным образом перенял чужие повадки, и морщил губу иногда слишком точно как Зерриканский Волк, и это ненавидел. Эльдайн, казалось, и вовсе сидел на ветке перед ним, чуть склонившись привычно над настройкой любимой лютни, которую еще из прошлой жизни таскал с собой. Даже будучи образом в голове Иорвет запомнил эльфа таким – не столь жестоким, в какой-то степени даже бережным, когда тот только начал сознательно проживать скорбь по потерянной семье. Конечно, боль чужую он выдерживал, как и рассказы про чужую дочку, бегающую по лесной чащобе с распущенными русыми волосами, или собранными в маленькую косичку набок для того чтобы было удобнее плясать под аккомпанемент уличных мелодий не растрепав. Или выдерживал разговоры про жену, которую никогда в глаза не видел, но почему-то искренне поверил в то, как искусно она пекла блины с клубникой или улыбалась на солнце так, будто пшеница цвела на поле при свете ярких теплых лучей. Конечно Иорвет верил, ибо соврать о подобном — сродни кощунству, которое нельзя ничем оправдать. Мелодия постепенно преобразовывалась в тягучий свист, подпитываемый ритмичным журчанием водопада, даже ветер старался подстроиться под настроение, настраивая листву на еле доносящееся шуршание. Последний раз вспоминать своих близких доводилось… очень давно. Сестры, братья, старшие и младшие – имена каждого выгравированы на подкорке подсознания так, будто их выжгли раскаленной кочергой, и не то что бы это было далеко от правды. Иорвет помнил как пытали этим и его подопечных, слой за слоем прокалывая эльфийскую кожу до глубоких ожогов, зачастую смертельных. И его самого пытали тоже, без исключений. Той же кочергой, которая не успела остыть, и на плоском резном кончике имела запекшуюся кровь с поджарыми кусочками мяса. Или кусками – смотря как повезет и как будут измываться в этот раз, способствовала лишь воля случая вперемешку с настроением живодеров. Под носом пахло не только кровью, но и палёным мясом — своим собственным, и аромат казался хуже боли. Губа настороне шрама чуть поморщилась, свист флейты дернулся в такт дрожанию, точно отразив как зеркало состояние владельца, но звучать не перестала. Физическая память отобразилась и говорила сама за себя, провернув воспоминания по телу рваными электрическими импульсами, сравнимыми по ритмичности с пищанием утят около водопада поодаль. Теперь мелодия приобретала грязные оттенки, уступая нежности в неравном бою с тупой болью. Лес слушал монолог эльфийского полководца как тайный соучастник преступления. И сам Иорвет совершал преступление - вполне осознанное, заставляя память вытаскивать кадры все более жестокие и привычные, нарушая негласный уговор помнить, но не проживать. Флейта на мгновение замолкла. Лес не торопил. Времени на скорбь не было, всегда приходилось бежать и прятаться, отбрасывая образы в долгий ящик до будущих времен, которые за столетие так и не наступили. Свист флейты стал глубже, пальцы в перчатке перебирали резные клапаны более отчетливо, а лес обрамлял звуки в своеобразный купол так, чтобы Иорвет мог слышать себя сам. Дневник в кармашке под зеленым гамбезоном хранил тонкие очерки воспоминаний, иногда ткани с одежд поровну с портретами незнакомых кому-то из отряда остроухих эльфов. И иногда Иорвет мрачно ухмылялся, думая, что руки его все еще способны на искусство. Людям в случае смерти ставили надгробия и кресты, в то время как скоя`таэлям положена лишь братская могилка без подписей, а в довесок приличный плевок. Несправедливость порождала насилие, а насилие в свою очередь порождало тупую боль, ведущую к несправедливости их камерного мира. Круг замыкался, и Иорвет давно перестал искать в нём выход. Он вырос из периода подросткового бунта, когда виноваты все кроме тебя, и ты один сидишь с чистыми ладонями, пропахнувшими специальным маслом для стрел и тонкими, не вспухшими от перетягивания джутовых веревок мозолями. Вонзаешь одну стрелу, вторую – на третьей уже обучившись попадаешь точно в темя, а не в древесную кору. Пальцы помнили такие мелочи вместе с пером, помогавшим выписывать буквы погибших как некролог, только Боги знают да Иорвет сколько этих дневников пришлось переписать. Единственная видимая бровь, не закрытая платком, сломилась ближе к переносице пока глаз оставался закрыт. Сознание подкидывало теперь более теплое, как морской бриз воспоминание, подтасовывая его этой боли как отдушину – эльфийку, сидящую спиной перед Иорветом в красном платьице, в волосы которой он зарывается грубыми ладонями слишком бережным движением, перебирая пряди для косы. — Я не из фарфора, крути сильнее и не стесняйся, - почти с усмешкой и бархатным голосом пролепетала она, чуть повернув голову влево где раскинулись полевые ромашки, — если ты так боишься, то не бойся, ха-ха. Звучит просто и легко, знаю, как собрать желуди на дубу… Подол платья был измазан болотной грязью, но она словно не замечала. Эльфийка издала тихий смешок и снова повернулась прямо. Иорвет почему-то продолжал заплетать косу и перебирать подушечками пальцев сухие кончики волос, будто ощущая влагу которой быть не должно. Губа дернулась со стороны шрама чуть выше, защемляя багровую отметину сильнее, выглядывающую из под карминового платка. Она становилась отчетливее и ярче, как и брезгливость, вспыхнувшая также быстро. Подтасованный сознанием образ ничем не отличался от предыдущих, а скорее напоминал об одной мелочи граничащей с безумием – Иорвету она недоступна, и жизнь такая слишком далека от той, которую в любом случае проживет. Он резко открыл глаз. Флейта издала короткий, не музыкальный всхлип. Ни эльфийка, имени которой он не знал, ни ромашек на зеленом лугу, ни нежности, которая щипала кончики пальцев. Тело дернулось вперед резким выпадом, и таким же выпадом по позвоночнику следом ударила крона дерева несмотря на броню. Удар спиной прозвучал глухим стуком и Иорвет затылком коснулся древесной коры, с нажимом потираясь об нее платком. Из под карминовой ткани выбились короткие пряди черных волос. Подобные моменты были слишком опасны, позволяя заглянуть в себя глубже чем в убийцу и заклеймённого террориста Севера. Лес лишь понимающе отвечал согласием, стараясь не перебивать. Табака как назло в мешочке не было, как и смеси трав поинтереснее, хотя он ими и не баловался несмотря на боль. Слезы не текли, подобное желание начисто атрофировалось десятками лет ранее, и ничего не оставалось кроме как свести брезгливо поднятую губу вдохом, а тремя секундами позже - усталым выдохом. Единственный зеленый глаз устремился взглядом ввысь, рассматривая рассекающих в завалившемся облаками небо гарпий. Они были не важны, как и флейта больше не участвовала в лесном театре одного актера, находясь в крепкой хватке длинных эльфийских пальцев. Они не разжимались, пока костяшки не побелели, медленным усилием заставляя их ослабнуть — как учат делать после боя, чтобы те не задубели. Ни ненависть, ни любовь не были настолько выжигающим чувством как их производное в лице скорби – она есть катарсис искусства, до мысли о которой так и не дошел Яэвинн в своих романсибельных балладах. — Esseath a D'yaebl, Yaevinn… Шепот заглушил звук кричавших гарпий и помог еле разжать челюсти так, чтобы желваки перестали играть на острых чертах эльфа словно струны лютни, которые кто-то резко оборвал на самой высокой ноте. Возможно эта передышка была к лучшему, как и мысль о том, чтобы вернуться в лагерь для перепроверки снаряжения наряду с отрядом. Чуткий слух не улавливал звуков битвы или стонов, закручивая солнечное сплетение как джутовую веревку на перьевом кончике стрелы, Им не нужна была помощь: они справлялись в одиночку и с худшими врагами при более отвратительных условиях, но беспокойство за тех, кого может окончательно не стать впервые брало вверх над расчетливостью. Спустя пару минут послышался треск сухостоя, а дубовая ветвь опустела, внимая в звуках водопада свое тихое одиночество.