Я знаю

Чимин машинально скользит пальцами по голове, чувствуя мягкое покалывание коротких черных волос. Вместо густых, шёлковых прядей у него на голове сейчас длина немногим превосходящая стрижку под ноль — не больше полутора сантиметров, может, двух. Но привычка пропускать волосы сквозь пальцы, поправлять их, особенно когда он нервничает, въелась под кожу слишком глубоко. Всё кажется ему непривычным. Странным. Не так, как во сне или в кошмаре, от которого ты не можешь проснуться, когда вокруг всё мутное, странное и неразличимое, но… Странное. Чимин отвык от обычной жизни давно, раньше, чем смог бы с уверенностью назвать себя полноценно сформированным человеком. Гастроли, тренировки, жесточайший график, давление и слава, падение и почёт. Жизнь, которую многие бы не выдержали и в течение недели, была Чимину привычна, как привычна живому существу его естественная среда обитания. В армии было странно.   Его достижения, его распорядок, даже привычка улыбаться и приосаниваться каждый раз, когда рядом оказывался кто-то помимо мемберов — всё переломилось о колено новой роли. Солдатской роли. Тренировки, но не танцы и вокал. Распорядок, не имеющий ничего общего с тем, к которому он привык, который въелся к нему под кожу. Контроль, но отсутствие славы. Отсутствие восхищения, любви, питающих его, словно корни питают дерево. И единственным, что позволило Чимину сохранить хотя бы какую-то стабильность у себя в голове, стал Чонгук. Чон, с присущим ему достигаторством, включился в новую роль с удовольствием и самоотдачей золотого макне. Глядя на него, Чимину становилось легче. Возвращалось ощущение чего-то привычного, хорошо знакомого, ведь все эти годы — не важно, в общаге, на сцене или на Мальте — Чимин никогда не был в этом один. Но. При всех своих безусловных плюсах Чонгук не мог дать ему всего. И вот это заставляло Чимина лезть на стену гораздо больше, чем отсутствие его драгоценных уходовых баночек, гражданской одежды и самгёпсаля, больше, чем выдаваемый по часам телефон и железный контроль. Секс. Точнее, его отсутствие. Тело Чимина было инструментом — лелеемым, любимым и нежно настраиваемым после долгих лет, которые он потратил, чтобы полюбить себя, чтобы взглянуть на себя глазами Юнги. И для полноценного, счастливого функционирования ему нужен был секс. Много, много секса.  Секс давал Чимину энергию, расслабленность, ту самую внутреннюю легкость и кокетливость, на которую оборачивались как мужчины, так и женщины. Но Чимин был в армии. И Юнги-хён был в армии. Секса не было. Чимин медленно зверел. Чонгук, мудак, давился от смеха. Чимин кусает пухлую нижнюю губу, потерев голову мягкими ладонями. Неудовлетворенность пульсирует у него под кожей мягкими волнами, тупым, пустым ощущением передержанного желания. Это ненавистное ощущение гоняет по голове бесполезные мысли и заставляет его вести себя глупо.  Неуверенно. Неуверенность, так старательно, методично заталкиваемая им внутрь себя, глубже, и глубже, и глубже с каждым счастливым годом, лезла обратно уродливо и неотвратимо, как и всегда, когда Чимину по какой-то причине не доставало удовлетворенности. Чимин делает прерывистый вдох и на мгновение прикрывает глаза, сосредотачиваясь, прокручивая в голове намджуновские пранаямы. Намджун, со своей высокой натурой истинного творца, в армии мучался ничуть не меньше, а может даже и больше, чем Чимин. От того то ли преисполнился, то ли слегка повредился в уме, и перешел на дыхательные практики. Рабочие, надо отдать ему должное.  Он медленно выдыхает через нос, напрягая диафрагму, повторяет несколько раз, успокаиваясь, и устало потирает лоб. С этим нужно что-то делать прежде, чем он начнет бросаться на людей и вынудит Бан Шихёка растерять последние волосы на фоне неизбежного скандала.  В общем-то, Чимин прекрасно знает, что нужно делать, и у него чуть ли не впервые за два года даже есть для этого все возможности. Но неуверенность наползает на него со спины, давит на плечи тяжелыми уродливыми лапами. Короткие черные волосы, полностью открывающие лицо и лоб. Набранный в армии вес — усиленные тренировки, плотное трехразовое питание, установленный рацион… Чимин знает об этом даже без весов. О том, как округлились щечки и задница, как упруго налились его бёдра. Сознательно он понимает, конечно, что Юнги никогда не относился к округлости его задницы с чем-то кроме глубокого удовольствия. Но подсознательно… Чимин снова кусает губу, поборов желание прикусить подушечку пальца и пытаясь усилием воли вымести из головы лишние мысли. Получается плохо. И не в последнюю очередь из-за того, что персистирующие сомнения во внешности не являются единственной причиной его беспокойства. Он хорошо помнит, каким был Юнги-хён до того, как они все стали известны. От кого впервые сладко и трепетно заныло его подростковое сердечко. Отстраненный, немного холодный, властный, с тихим, тяжелым взглядом чёрных глаз, низким голосом и острым, как бритва, языком. У них не было ни шанса — ни у самого Чимина, ни, тем более, у его глупого сердечка. Чимин влюбился по уши, кажется, даже до того, как они нормально дебютировали. Сначала признаться в этом было просто страшно; даже себе, не говоря уже о ком-то другом. И сладко, и стеснительно, и постыдно, и… Чимин хорошо помнит это ощущение. Хорошо помнит тяжелый взгляд, от которого у него дрожали колени и сладко сводило низ живота. Тот Юнги, пугающий настолько же, насколько притягивающий, остался в далеком прошлом, до их концертов, до нежных разговоров по ночам, до слёз, до страсти. До их любви. Но сейчас, почти два года спустя, это зыбкое ощущение прошлого накрывает Чимина с прежней силой. Армия изменила Юнги, как изменила каждого из них. Может быть, вытащила из него что-то, что было давно погребено под годами успеха, работы над собой, самоанализа… Он снова стал тише. Юнги никогда не был громким, но в последние годы его тишина смягчилась, стала более комфортной, мягкой. Эта же висит тяжело. Вязко, словно разреженный озоном воздух, тишина, в которой Юнги когда-то писал сайферы, в которой впервые взял имя Агуста, а не Шуги.  Чимин считывает это с полувзгляда, полувздоха. В том, как Юнги двигается, в том, как перекатываются напряженные сильные плечи. Как он смотрит, как говорит. Как Намджун рядом с ним тоже становится больше похож на себя прежнего, с испытывающим взглядом, с туго скрещеными на крепкой груди руками. Как непроизвольно вытягивается Чонгук. И эти изменения неизбежно затрагивают и его самого. Прежние сомнения поднимаются в Чимине с новой силой, вязкие, шепчущие, плещущиеся на краю сознания, как много лет назад. Я привлекаю его? Что если ему все равно на меня, что, если я недостаточно хорош для него, если моё тело недостаточно хорошо, если я слишком громкий, или слишком мягкий, или… Или. Или. Или. Благо, не вернулась долгое время мучившая молодого Чимина дилемма насчёт ориентации хёна. Тогда он вообще не был уверен, что Юнги привлекают мужчины. Или женщины. Или что-то, что не музыка, не рэп и не баскетбол. Чимин встряхивается ещё раз. Всё это глупости, он знает, всё это из-за недостатка секса и внимания, переросшего все прежние пределы. Проторенная дорога самобичевания, на которую его изможденный разум шагнул заново, как десятки раз до этого. Но Чимин не позволит своим глупым, деструктивным мыслям в очередной раз выставить его перед Юнги неуверенным, бесстыдно нуждающимся мальчиком. Он будет собран, спокоен и горяч, как всегда, и он будет расслаблен и… Дверь его квартиры открывается с тихим скрипом, и Чимин мгновенно замирает, словно его взяли на прицел. В одно мгновение страх накрывает его так тяжело, что практически душит, в следующее исчезает, оставляя в голове только душную, звенящую пустоту.  Его окатывает холодом, затем жаром. Чимину хорошо знакомо это чувство, чем-то напоминающее мгновение перед падением с высоты, страх и восторг. Когда-то он ощущал его перед каждым выходом на сцену, до того, как любовь и слава вознесли его на недостижимую вершину, когда любая ошибка могла обернуться провалом. Он медленно поворачивает голову. Юнги. Не в форме и не в сценическом костюме, в свободной черной футболке, в мягких спортивных штанах, без сценического макияжа, в очках в узкой титановой оправе. Мягкая белая кожа, резной разрез кошачьих век, приоткрывающих темные нечитаемые глаза. Короткие тёмные волосы, обнажающее красивое лицо с заострившимися скулами. Юнги. Юнги. Юнги. Между ними всего несколько шагов, но Чимину кажется, будто это вся тысяча ли. Он тихо сглатывает, сделав медленный, почти неуверенный шаг. Они виделись после армии, конечно, не один и даже не два раза, они встретились, встречали друг друга, но сейчас всё почему-то снова ощущается как встреча после долгого прощания. Юнги делает шаг ему навстречу, неторопливый, но твердый, с присущей ему тихой уверенностью. Его большие ладони ложатся к Чимину на талию и в первое мгновение Чимин вздрагивает от их жара.  — Чимин-а, — глубокий, низкий голос хёна заставляет его задрожать, судорожно сжав в пальцах ткань футболки у него на груди. Чимин сжимает зубы и слабо утыкается лбом хёну куда-то в плечо, обмякая против воли. Его горло сжимает чем-то одновременно болезненным и сладким, вязким, как шум пульсации у него в ушах. Юнги повторяет ещё раз, прижимая его крепче: — Чимин-а? Что такое, детка?  Чимин издает жалкий звук, что-то среднее между всхлипом и сдавленным смехом, и обмякает. Чувство облегчения на мгновение оглушает его, выбивая из головы последние внятные мысли. Юнги здесь. Его Юнги, его глубокий голос, уловимо мягче для Чимина — всегда только для Чимина — его руки, Юнги, Юнги, Юнги. — Хён, я… — он пытается было выдавить из себя что-то, попытаться объяснить сжимающую грудь смесь из стыда, облегчения, собственной глупости, но только зарывается лицом глубже в чужую футболку, глубоко вдыхая запах. От Юнги пахнет свежим стиральным порошком и самим Юнги, его телом, его теплом, и от одного этого запаха все глупые чиминовские мысли забываются сами собой. Чимин молчит ещё несколько мгновений, а потом тихо, слабо выдыхает: — Поцелуй меня. Ему есть о чём сказать. О любви, о сомнениях, о том, как всё между ними неуловимо изменилось, о собственном страхе из-за того, как эти изменения могли заложить между ними незримую черту. Но сейчас Чимин просто опускает ресницы, делая то же, что он делал до этого сотни и сотни раз. Доверяясь Юнги. Руки хёна, большие и теплые, обхватывают его лицо с характерной нежностью. Они мозолистее, чем Чимин помнит, лишь чуть грубее, но прикосновение все такое же ласковое. Большие пальцы оглаживают его щеки, слегка приподнимают лицо, и Юнги медленно целует его. Его губы мягкие и уверенные. Чимин выдыхает, его ресницы непроизвольно вздрагивают, когда он расслабляется в этот поцелуй, сцеловывая со рта Юнги привкус персиковых жевательных конфет. Юнги всегда был чутким, несмотря на кажущийся тяжелым и непробиваемым внешний фасад, и лучше других знал, когда Чимину было болезненно необходимо это ощущение. Не страсти, но любви. Дома. Юнги целует его медленно. Не так, как целуют после разлуки, не так, как целуют в первый раз. Юнги хорошо знает вкус его губ, знает каждый сантиметр его тела, и вот как он целует его. Знающе. Кажется, именно это позволяет тугой пружине напряжения, сидевшей у Чимина внутри, медленно расслабиться, кольцо за кольцом. Когда они наконец медленно отстраняются друг от друга, Юнги ещё раз ласкающим жестом оглаживает его щеки. В его темных глазах плещется смесь из тепла, застарелого беспокойства и смеха. Хён негромко ворчит, сплющив лицо Чимина в сильных пальцах, и нежно кусает его за румяную смявшуюся щечку: — Глупый. Такая хорошенькая головка и такие глупенькие мысли, что я слышу их отсюда, Чимин-а. Попытаешься произнести их вслух? Чимин смешливо морщит носик, вяло зашлепав Юнги по груди в ответ на игривый укус, но не пытается отстраниться. Он слегка мотает головой, наконец улыбнувшись: — Нет. Я знаю, что они глупые. Юнги фыркает, ткнувшись лицом ему в щеку, а затем целует его в лоб, голос уловимо смягчается: — Ты никуда от меня не денешься, Чимин-а. Ни ты, ни твоя славная задница, ни твои глупые мысли. Я люблю тебя целиком, каждый маленький упрямый кусочек. Ты ведь знаешь об этом, верно?  — Знаю, — Чимин слабо кивает, а затем обмякает в руках Юнги ещё сильнее, прижавшись. Когда-то давно им было тяжело говорить открыто друг с другом. Многое оказывалось недосказанным, были и ссоры, и недопонимания, и, конечно, оба они были достаточно упрямы, чтобы молча страдать там, где хватило бы пары слов. Они были молоды, конечно, и даже сейчас сложно сказать, что Чимин жалеет об этом времени, но… Что-то из оставленных в прошлом проблем оказалось давно позабытым, что-то отголосками отдавалось и сейчас. Разница, пожалуй, в том, что сейчас Чимину хватало и доверия, и смелости для того, чтобы произнести в слух то, на что прежде он бы не решился. — Ты хочешь меня? — Чимин поднимает голову, чтобы взглянуть Юнги в глаза. Его уши слабо мажет смущением от того, как прямо, резко звучит вопрос, но он находит в себе достаточно сил, чтобы не стушеваться.  Лишь на долю мгновения глаза Юнги расширяются, выдавая позабавленное изумление, а затем его губы медленно расплываются в усмешке. Тягучей, неторопливой, хищной, от которой всё у Чимина в животе тянет и щекочет. Сильные ладони у него на талии сжимаются чуть крепче, большие пальцы очерчивают под футболкой линии Адониса, дразня и лаская.  — Это вопрос или предложение, Чимин-и? — голос Юнги снижается, приобретая бархатную, практическую мурлыкающую глубокую нотку. Кажется, будто температура между их телами мгновенно подскакивает сразу на несколько градусов. — Потому что для предложения звучит очень заманчиво… — А если и так? — Чимин слегка опускает веки, глядя на Юнги снизу вверх. Его неуверенность плавно и неотвратимо сменяется игривостью. Он мягко ведет пальцами по крепкой груди хёна сквозь футболку, словно заново вспоминая, как флиртовать, и слегка склоняет голову к плечу, нежно дрогнув ресничками: — Ты примешь такое предложение, хё~он? Его знойный голосок сбивается на сладкое хихиканье, когда игриво зарычавший Юнги подхватывает его на руки. Все невнятные сомнения об увеличившемся весе выметаются из головы сами собой, когда эти сильные, большие ладони жадно и уверенно сжимают Чимина за задницу, подняв его в воздух одним твёрдым движением. Чимин обвивает ногами крепкую талию хёна, хватается пальцами за напряженные сильные плечи и зарывается лицом в обнаженную шею. Он лижет белую кожу, слегка сжимает её в зубах, осторожничая, чтобы не оставить видимых следов и разрываясь между желанием наконец пометить Юнги снова. Увлекшись, Чимин невольно охает, когда Юнги бесцеремонно опрокидывает его на кровать. Он приподнимается на локтях и игриво возмущается: — Грубо, хён! Неужели ты… — Чимин запинается в середине неубедительной жалобы, потому что Юнги одним движением снимает с себя футболку, обнажая мускулистый торс, и ему становится как-то совсем не до жалоб. Чимин жадно оглаживает взглядом крепкую широкую грудь, плоский живот… короткую, жесткую дорожку черных волос, соблазнительно скользнувшую от пупка вниз, до края серых спортивных штанов, и сглатывает: — Хён… — Что такое, Чимин? — Юнги усмехается, чёрные глаза насмешливо блестят в мягком полумраке. Он раздевается быстро и беззастенчиво, по-армейски (ну или по-айдольски, не велика разница, в общем-то), уверенный и горячий. — Давай, детка, договаривай. Неужели хён что? — Неужели хён такой засранец, — Чимин беззлобно огрызается, совершенно позабыв содержание первоначальной своей  претензии. Он запускает пальцы под тугую резинку черных боксеров, притянув за неё Юнги к себе, вынуждая нависнуть над собой. Пальцы его второй руки скользят вверх к шее Юнги, к его загривку, чтобы притянуть его в новый жадный поцелуй. — Чем издеваться лучше поцелуй меня… — Дерзко, — Юнги давится низким смехом ему в губы, но отвечает, горячо толкнувшись влажным языком в послушно распахнутый рот. Его ладони бесцеремонно гладят бока, стягивают с Чимина штаны прежде, чем тот успевает опомниться, мнут упругие, сильные бёдра, сладко налившиеся на трехразовом армейском питании. Мин кусает пухлую нижнюю губу, заставив Чимина хныкнуть, и спускается вереницей горячих поцелуев вниз по подставленной нежной шее, горячо шепча: — Очень дерзко… Армия не научила моего сладкого маленького хубэ послушанию, м-м, Чимин-и? Огрызается, язвит… Большая, горячая ладонь притискивает его ближе к полыхающему жаром телу хёна, вторая оставляет тяжелый, властный шлепок на верхней части бедра, в сантиметрах от круглой упрямой попки. Чимин всхлипывает в губы Юнги, содрогнувшись всем телом, пальчики у него на ногах поджимаются от практически позабытого, острого импульса удовольствия. Нет ничего на свете, что он любил бы больше, чем моменты, когда Юнги ставит его на место. — Ах… — Чимин кусает нижнюю губу, глотая мягкий, уязвимый звук удовольствия, его щеки теплеют. Он бормочет, и в этот раз, к собственному сладкому стыду, его голос уловимо податливее, слаще: — Хён, хён… — Так-то лучше, крошка… — Юнги довольно урчит, поцеловав его в уголок распахнутых в судорожном вдохе губ, и нежно, но твёрдо командует: — Давай, на животик.  Чимин хныкает, но послушно переворачивается на живот, сладко засопев. Он утыкается лицом в мягкие подушки, непроизвольно напрягаясь — пальцы Юнги медленно, дразняще скользят от затылка и вниз, вдоль всего его позвоночника, вынуждая Чимина покрыться крупными мурашками и сладко задрожать. Низ его живота тянет, набухший член пульсирует, зажатый между твердыми линиями мышц собственного живота Чимина и мягкой поверхностью хлопковой постели. Не удержавшись, Чимин снова издает мягкий, почти капризный звук: — Хён… — Тише, — Юнги мурлычет, помассировав большими пальцами Венерины ямочки у Чимина на спине. Под этим знакомым, сладким давлением колени у Чимина разъезжаются сами по себе, без всякого его ведома. Ладони Юнги соскальзывают ниже, жадно, почти грубо сжимают упругие, круглые, полные ягодицы, бесстыдно разводя их и вынуждая Чимина сладко заныть. — Хён позаботится о своей нуждающейся крошке… Но для этого ей нужно вести себя так, так хорошо… Ты сможешь вести себя хорошо, Чимин-а? — Да… ах! — очередной тяжелый, размашистый шлепок в этот раз обжигает пухлую сладкую ягодицу. Чимин взвизгивает, но послушно глотает стон, пряча покрасневшую мордашку в подушке. Его дырка ноет, запульсировав в ответ на властное, хозяйское обращение. — Д-да, хён. — Вот и славно, — Юнги горячо выдыхает, слегка прикусив порозовевший загривок задрожавшего Чимина. Пак чувствует томящее скольжение чужого дыхания вниз, вслед за лаской сильных пальцев, и кусает губу. Он знает, чего Юнги хочет, чего жаждет после всех этих месяцев невольного воздержания, и от одной мысли об этом всю нижнюю половину его тела бросает в сладкий жар. Чимин непроизвольно прогибается в пояснице, приподнимая попу повыше в восхитительно гибком, порочном изгибе, подставляясь, и слышит сзади приглушенный хриплый стон: — Да, детка, вот так… Это не первый раз, когда Юнги трогает его так. Не первый раз, когда кто-то ласкает его, но… Чимин едва удерживается от того, чтобы взвизгнуть, когда горячий, умелый язык наконец размашисто скользит по его дырке. Его член вздрагивает, запульсировав и заныв, колени слабо разъезжаются, а с губ слетает невнятное ругательство. Конечно, Чимин ласкал себя на протяжении этих нескольких лет, иначе он бы точно сошел с ума, и ни Чонгук, ни намджуновские пранаямы никак бы ему в этом не помогли. Но никакая поспешная, механическая дрочка не смогла бы сравниться с этим медленным, горячим ощущением влажного языка хёна. Господи. Чимин всхлипывает, чувствуя, как Юнги надавливает большими пальцами по сторонам от сжавшейся дырки, чтобы развести её шире, заставить раскрыться для бесстыдной жадной ласки. Его попка отвыкла от этого, отвыкла от восхитительного ощущения растянутости, переполненности, которое всегда мог дать ему только хён, его язык, его пальцы, его толстый, твердый член… — Хён… — Чимин плаксиво хныкает, приподнимая бёдра. Словно (наверняка) издеваясь, хён не торопится, медленно, размашисто вылизывая всю его промежность, от дырочки до поджавшихся тугих яичек. — Хён… — Терпение, Чимин-и, — Юнги ухмыляется, Чимин чувствует дразнящий изгиб его губ кожей и это заставляет его разныться лишь слаще. Хён шлепает его ещё раз, размашисто, властно, засвечивая воспаленное алеющее пятно в форме своей ладони. — Мы ведь никогда не спешим, верно?  И Юнги действительно не торопится. Он вылизывает дырку до тех пор, пока она не станет мягкой, послушной, пульсирующей от неприкрытого возбуждения, до слабых нуждающихся звуков Чимина. Только после этого он мягко надавливает большим пальцем на горячую дырочку, медленно массируя, и одним плавным, медленным движением проталкивает его внутрь. Чимин всхлипывает. Всхлипывает, всхлипывает, всхлипывает. В голове горячо, мутно и пусто, ресницы у него влажные от проступивших сладких слёзок. Хён дразнит его горячо и бессовестно, вынуждая изнывать от жажды и желания, и после месяцев воздержания это и вовсе невыносимо. Горячо. Сладко.  Твердый, массивный палец с крупной костяшкой двигается в нём плавно и уверенно, туда-сюда, туда-сюда, и на каждое его движение у Чимина поджимаются пальчики. Он всхлипывает, слабо изгибаясь в спинке, когда Юнги вынимает его, и уже собирается было просительно запротестовать, но чувствует, как вместо этого к дырке прижимается сразу два. — Ах… — Чимин стонет, задрожав, его дыхание частое и сбившееся. Юнги вводит пальцы — наверняка, указательный и безымянный — медленно, позволяя ему прочувствовать каждый сантиметр, каждое мгновение того, как послушно и туго растягивается его отвыкшая дырка. — Ч-чёрт, хён… — Вот так, детка, — Юнги рычит, горячо поцеловав его куда-то в стык между шеей и плечом. Чимин чувствует его нетерпение спиной — горячие волны возбуждения, которое излучает его сильное тело, напряжение мышц, восхитительная, твердая тяжесть, обещающе прижавшаяся к его бедру — но он знает, что хён будет растягивать его до тех пор, пока полностью не убедится в том, что он готов. Горячий, низкий шепот на плечах заставляет Чимина покрыться мурашками: — Сладкий мой, тугая, нежная дырка… Не играл с собой пальчиками, правда, Чимин-а? Оставил сладкую попку для хёна…  Чимин хныкает на развратные, горячие слова, но кивает, не в силах отрицать очевидное. Его нежные ушки теплеют от румянца, заливаясь розовым цветом, колени то разъезжаются, то съезжаются вместе. Его член пульсирует, трется о грубую хлопковую ткань, заставляя все тело содрогаться на каждый глубокий толчок умелых пальцев. Он сбивчиво, сладко лепечет между стонами: — Твой… ах, твой, хён, твоя попка… твоя дырочка… Вторая сильная ладонь скользит по его шее вверх, заставляет приподнять голову, захныкав. Юнги обхватывает его челюсть, не больно, но твердо, вынуждая приподнять раскрасневшуюся мордашку из безопасного укрытия подушки. Он нависает сверху, горячо мажет дыханием по влажной, покрасневшей щечке, и низко, соблазнительно тянет: — Нравится, Чимин-а? Нравится, когда хён трахает тебя в попу пальцами, правда?  — Д-да, — Чимин кусает нижнюю губу, но Юнги уже ведет по её пухлому, сочному изгибу одним из пальцев, лаская и вынимая её из плена нежных зубок. Чимин глотает сбивчивый вздох, его губы послушно округляются вокруг первой костяшки пальца хёна, ещё не посасывая, но придерживая ее. Он стыдливо выдавливает: — Нравится… Чимин-и нравится, когда хён трахает его в п-попу пальцами…. Всё у него в голове сладко, постыдно путается. Юнги вдавливает его в постель своим весом, своим жаром, и Чимин чувствует себя растаявшим и абсолютно развратным. Ритмичные толчки пальцев выбивают из него слабые придыхательные стоны, пока второй рукой хён сминает его щеки и шепчет в ушко жаркие развратности. Он жмурится, чувствуя, как пульсирует член — ещё чуть-чуть...  — Где же твой острый язычок, Чимин-а? — Юнги издевается, точно издевается, засранец, его голос глубокий и бархатный. Он слегка прикусывает край розового ушка Чимина, насмешливо мурлыкнув: — Давай, поговори с хёном. Что ещё нравится его маленькой развратной крошке? Или хёну придётся думать самому? Засранец. Засранец, засранец, засранец. Хён наверняка чувствует, как близок Чимин к тому, чтобы кончить в свой первый (и далеко не последний) раз, и намеренно толкает его ближе и ближе к краю. Чимин всхлипывает. — Нравится… ах, нравится когда хён грязно говорит… — он невнятно бормочет, глаза слабо закатываются, когда Юнги толкается пальцами особенно глубоко, безжалостно массируя простату кружащими движениями. — М-м… б-блять… Чимин-и нравится… нравится, когда хён дразнит, когда… ах… когда входит так глубоко, глубоко, так горячо… Хён… Чимин-и хочет… хочу внутри, хён, хён! Он сбивается, заговаривается, задрожав всем телом. Чимин не в состоянии сдержаться, его бёдра мелко, жалко притираются к постели, пока он трется о грубый хлопок ноющим членом, как нуждающийся непослушный щенок. От острого ощущения удовольствия, лижущего спину, и чрезмерной, почти болезненной чувствительности от грубого трения на глаза накатываются сладкие слезки, воздуха не хватает. Чимин мямлит жалобно: — Хён.. Юнги.. — Знаю, крошка, — Юнги целует его в шею, горячо выдохнув, его голос хриплый. Он чуть ускоряет движение пальцев, вторая ладонь соскальзывает с челюсти Чимина вниз. Не к его нуждающемуся, ноющему члену, нет — к затвердевшему, нежному розовому сосочку. Хён сжимает его между пальцами, нежно пощипывая, перекатыват, лаская и дразня. — Вот так… умница, Чимин-и, сладкий мой… Чимин содрогается всем телом, заскулив, перед глазами на мгновение темнеет. Он дрожит, бёдра отчаянно вздрагивают, разрываясь между тем, чтобы толкнуться к спасительной тесноте постели и насадиться поглубже на безжалостные пальцы, ноги сгибаются в коленях, пальцы сжимают простыни… Оргазм накрывает его целиком. Сладкий, душный, неотвратимый, совершенно не похожий на те, что он выдавливал из себя сам эти несколько лет. Оргазм только от попки невозможно перепутать ни с чем другим, он накатывает медленно, но неотвратимо, до дрожащих колен и ватных ног, до слёз, сжимает внутренности горячей судорогой. Чимин чувствует, как восхитительно пульсирует всё внутри, как ноет его грудь, его член, брызнувший тугой струей семени, испачкавшей постельное белье и его живот. Он дрожит, слабо утыкаясь лицом в подушку и сбивчиво хватая ртом воздух, и медленно обмякает. Он так сильно скучал по этому чувству, что практически всхлипывает от облегчения. — Умница, — Юнги ласково успокаивающе бормочет, покрывая его дрожащие плечи неторопливыми, горячими поцелуями. — Сладкий мой, послушный… Такой хороший мальчик, тугой, мягенький, тесный, любимый мой. Чимин только слабо хныкает, обмякший и осоловевший, когда чувствует, как сильные руки хёна мягко переворачивают его на бок. Горячая, крепкая грудь прижимается к его спине, уверенная рука перекидывает его колено через локоть. Пользуясь его гибкостью, только усилившейся после оргазма, Юнги открывает его абсолютно бесстыдно, положив подбородок на подрагивающее нежное плечо. Его толстый, твердый член, мерно пульсирующий от прилившей крови, плавно скользит между раздвинутыми бёдрами, пока обмякший, подрагивающий член Чимина не ложится поверх его длины. Чимин смотрит вниз мутными глазами, раскрасневшись, и даже сейчас его член слабо вздрагивает, выдавив ещё одну каплю семени.  Юнги медленно, размашисто лижет его покрытую испариной шею, словно слизывая вместе с потом дрожь, и неторопливо, плавно ведёт бедрами, притирась. Чимин слабо мяукает, слишком чувствительный после оргазма, и нежно жмурится: — Х-хён… — Так хочу тебя… — голос Юнги словно мажет по обнаженным нервам, хриплый, сбивчивый. Юнги редко теряет контроль, но когда это всё же происходит, он становится невыносимо, грешно жадным. Чимин покрывается крупными мурашками, дрогнув. — Чёрт, Чимин-а. Ты не представляешь, как я скучал по тебе. По этой тесной, мягкой маленькой дырке… Жадной, горячей, мокрой внутри только для меня. По твоим красивым пухлым губкам, по этому волшебному гибкому языку. Отсосешь хёну, м-м, Чимин-а? Когда я хорошенько оттрахаю этот тугой сладкий зад…. — Д-да, — Чимин хныкает, вжимаясь в горячее тело Юнги спиной. Мурашки маршируют по всему его телу крупными волнами с каждым грязным, бесстыдными словом, срывающемся с губ обычно сдержанного хёна. — Да-да-да, хён, пожалуйста… Хочу тебя, хочу внутри… Его мягкий член сочится смазкой, подрагивая и сладко пульсируя от возбуждения. Толстый член Юнги, горячий и длинный, медленно, почти дразняще покачивается, потираясь между дрожащими бедрами Чимина, под его членом, и от каждого его движения на ногах поджимаются пальчики, а живот сладко тянет. Чимин всхлипывает: — Юнги, ну пожалуйста… Юнги хрипло рычит, уткнувшись лицом ему в шею, и наконец чуть сдвигает напряженные бёдра, перекатывающиеся твердыми мышцами. Чимин чувствует, как толстый член дразняще мажет под его яичками прежде чем упереться горячей, массивной головкой в чуть приоткрывшуюся мягкую дырку. Его дыхание сбивается. Чимин обожает чувство наполненности, растянутости, но не меньше он любит это вкусное чувство предвкушения, сжимающее животик за мгновение до проникновения. Он сбивчиво выдыхает, запрокинув голову на крепкое плечо, и на мгновение опускает ресницы, обмякнув в крепкой хватке. Юнги входит медленно. Сантиметр за сантиметром, плотно и горячо. Чимин чувствует, как податливо и мягко расходятся мышцы у него внутри, принимая в себя толстый, массивный ствол, туго перевитый пульсирующими венами. Пульс Юнги ритмично отдается внутри с каждым ударом сильного сердца, и трепещущее сердечко Чимина сбивчиво вторит его размеренным ударам. Горячо. Туго. Чимин невнятно стонет, у него на висках выступает испарина, ресницы сладко намокают от выступивших слезок. Юнги заполняет его так сильно, что внутри Чимина словно не остаётся пустого места, давит на живот мягкими, покачивающимися толчками всё глубже и глубже. Хён не медлит, позволяя ему привыкнуть, он плавно толкается внутрь до тех пор, пока к его попке не прижимаются тяжелые, налитые яйца. — Б-блять, — Чимин сорвано хватает ртом воздух, изогнувшись, его грудь часто, порывисто вздымается в мелких судорожных вздохах, голова слегка кружится. Хорошо, что Юнги держит его в своей уверенной, крепкой хватке, иначе колени точно бы его подвели. — Так много… х-хён, хён! — Умница, — Юнги снова медленно целует его в плечо, его голос мягкий, но Чимин чувствует, что хён тоже дышит чаще, чувствует, как напрягаются прижимающиеся к его спине мышцы твердого пресса. Большая ладонь Юнги медленно скользит по низу плоского живота Чимина, чуть надавливая, ощупывая пальцами проступающие очертания толстого члена. Чимин сладко скулит. — Такой хороший, нежный мальчик, принял хёна целиком… Моя послушная крошка. Давай, Чимин-и, сделай для хёна глубокий вдох. Хён хочет увидеть твои сладкие слёзки. Юнги медленно покачивает бедрами, лишь намечая толчок, и ресницы Чимина слабо вздрагивают, расчерчивая его влажные, горящие щёчки. Это не больно, вовсе нет, но так много, так горячо, так слишком-слишком-слишком, что Чимин совершенно не может сдержаться. Он кусает пухлую нижнюю губу, глотая полустон-полувсхлип и совершенно соловеет, когда Юнги проезжается головкой по его простате. На мгновение перед глазами белеет. Душно. Горячо. Жарко. Юнги всё ещё держит его под коленом, вынуждая согнуться, и от этого дышать становится тяжелее, а член внутри ощущается ещё более отчетливо. Чимин хнычет, слабо ерзает, как избалованная маленькая вещичка, и старается не смотреть вниз, между бесстыдно разведенными бедрами. — Что такое, Чимин-и, м-м? — Юнги дразняще усмехается, скользнув горячим языком по краю нежного порозовевшего ушка. Его ладонь плавно скользит с живота Чимина вверх, очерчивает мягкий изгиб мышц, перекатывает между пальцами набухший, затвердевший сосок прежде чем сжать между ними подбородок Чимина, вынуждая его посмотреть вниз. Его голос приобретает особенно бархатную, сладкую ноту, заставляющую Чимина покрываться мурашками целиком, от макушки и до пальчиков на ногах. — Посмотри, крошка, давай же… Так красиво, правда? Чимин издает слабый ноющий звук, его щеки отчаянно краснеют. Из-за позы его грудные мышцы, подкачавшиеся в армии, кажутся мягче, более выраженными. Они слегка покачиваются на каждый неторопливый толчок, заманчиво мелькая набухшими розовыми бусинами сосков. Его затвердевший член, влажный и розовый, вздрагивает, шлепая округлой головкой по низу его живота с развратным маленьким влажным звуком. А ниже… Медленно. Влажно. Его дырка совершенно бесстыдно хлюпает, туго растянутая вокруг основания толстого члена. Юнги специально слегка ускоряет движение практически к самому концу фрикции, чтобы яйца тяжело, пошло шлепнули по влажной коже, а дырочка хлюпнула. Господи. — Н-не издевайся, — Чимин ноет, слегка повернув горячее лицо, чтобы спрятать его в шее Юнги. Впрочем, прерывистое дыхание и предательски подпрыгнувший членик выдают его с головой. — Не смотри так… м-мнх, Юнги, не-ет… — Ну как же не смотреть, Чимин-и? — Юнги горячо, коротко смеётся — звук хриплый и практически лающий, отдающийся вибрацией у Чимина в спине. Он слегка ускоряется, из-за чего грудь Чимина покачиваются ещё более выражено, член сладко шлепает по плоскому животу с каждым толчком. Юнги мажет поцелуем по его виску, чуть ниже линии коротких темных волос, мурлыкнув: — Посмотри как красиво…  такой мягкий, сладкий малыш у меня на члене. Каждый раз, когда ты смотришь вниз, то сжимаешься у меня на члене туже, как хорошая, сладкая детка. Разве тебе не нравится смотреть, как хорошо ты принимаешь хёна, м-м, Чимин-а? Чимин слабо жмурится, непроизвольно хватаясь за шею Юнги. Он чувствует, как под его пальцами скользит влажная от испарины, гладкая кожа, как перекатываются под ней напряженные мышцы. Короткие ноготки скользят, слабо царапая и оставляя заалевшие следы. Юнги ухмыляется ему в ушко: — Ай-яй-яй, Чимин-и. Не слушаешься, значит? Чимин не успевает даже вякнуть что-то в свое оправдание, Юнги переворачивает его на живот ловко, властным, привычным жестом. Горячее сильное тело знакомо вминает его в постель, нависает, перехватив запястья одной рукой и вжав их в простыни у Чимина над головой. Ноги в сторону разъезжаются сами собой. Чимин любит эту позу, любит жар и тяжесть, любит ощущение абсолютной беспомощности, жарко накрывающее его с головой. Он может только лежать и принимать, беспомощный, податливый, полностью подвластный воле Юнги. Его член дергается, снова сжатый между его прессом и простыней. В этот раз Юнги входит внутрь одним толчком, властно и горячо, с пошлым шлепком. Они стонут в унисон и мягкий, податливый голосок Чимина сладко обвивается вокруг глубокого, хриплого стона Юнги. Хён переплетает их пальцы, вжимая его в постель, вбивает его толчками сильных бедер, заставляя слегка проезжаться на каждый. Чимин всхлипывает, стонет, вскрикивает сладко, когда толстый член растягивает его внутри особенно хорошо.  Здесь он может кричать и хныкать всласть, пока массивный ствол умело и ритмично разрушает его сладкую попку, безжалостно разминая тугие мышцы. Но Чимин хорошо помнит времена, когда они ютились сначала в одном общежитии, а потом в общих номерах. Горячую, широкую ладонь Юнги, зажимающую ему рот, чтобы заглушить стоны и всхлипы, толкающиеся между беспомощно распахнутых пухлых губок сильные пальцы, покрытые следами его укусов. Его дырочку, отчаянно сжимающуюся вокруг Юнги в страхе, что кто-то застанет их, застанет его в такой бесстыдной, развратной позе… Чимин кусает нижнюю губу, проезжаясь мягкой горячей щекой по сбившейся простыни, глаза непроизвольно закатываются. Он изгибается в талии, подмахивая горячим грубым толчкам, слабо царапает пальчикам по простыням в попытке за что-то подержаться. — Да, вот так… ч-чёрт, Чимин… — Юнги ругается, хрипло рычит, уткнувшись лицом ему куда-то в загривок и прихватывая нежную кожу зубами. Чимин чувствует, как его движения становятся чуть жестче, как член Юнги внутри пульсирует, набухая, и только сладко хныкает от сжавшего его тело предвкушения. — Блять, крошка… Он невнятно низко стонет, прикусив Чимина за плечо, и плотно притирается крепкими бедрами, вбивая в податливую дырку всё до последней капли. Чимин невнятно всхлипывает в постель, содрогаясь; горячее, вязкое, тугое семя набивает низ его живота тяжелым, сладким ощущением принадлежности, растягивая и помечая. Член Юнги внутри пульсирует и Чимин сладко сжимается, выдаивая его до последней капли, тугой и жадный.  Он снова устроил беспорядок, его собственный член слабо подергивается, пачкая сбившиеся простыни, но Чимин слишком сосредоточен на восхитительном чувстве наполненности, чтобы обратить на него внимание. Чимин сглатывает и запоздало разжимает зубы, только сейчас осознав, что закусил в них край одеяла между очередной чередой стонов и сладкого хныканья.  Юнги неохотно, почти лениво приподнимается, медленно выскальзывая из растянутой, чуть покрасневшей дырочки. Чимин слабо протестующе скулит, непроизвольно сжавшись, но хён уже перекатывается на спину и притискивает его поближе к себе, вплотную к сильному горячему боку. Чимин прижимается к нему вплотную, удобно положив голову на крепкое плечо, и ненасытно обвивает всеми своими конечностями, как жадный маленький осьминог. — Чимин-и… — Юнги смеется, его большая мозолистая ладонь по-хозяйски соскальзывает Чимину на ножку, притискивая его ещё ближе. Голос Юнги звучит совсем мягко, когда он снова нежно целует Чимина куда-то в висок: — Соскучился, сладкий мой? — Мхм, — Чимин слабо выдыхает, поплотнее зарывшись ему в шею. Его мягкие, пухлые губы прижимаются прямо под краем острой нижней челюсти, там, где размеренно и ритмично пульсирует сонная артерия. Он вдыхает запах Юнги, его тела, оттененный дурманящий нотой его пота, и слегка приоткрывает губы, слизывая его прежде чем медленно поцеловать. — Ты не представляешь, насколько сильно. Я… Чимин сглатывает слова о неуверенности, о долгих и мучительных бессонных ночах, что он провел, ворочаясь на узкой солдатской койке, думая об этом, думая о Юнги. Он сглатывает, прикусив губу и часто заморгав, потому что чувствует, что опасно близок к тому, чтобы расклеиться. Он снова дрожаще выдыхает: — Я… — Я знаю, крошка, — Юнги целует его в макушку, успокаивающе сжав, и на мгновение в его голосе проскальзывает пропасть, заполненная тоской, любовью, ожиданием, жаждой. Он зарывается носом Чимину в короткие волосы, шумно вдохнув, и гулко бормочет: — Я знаю. Я тоже.  В ответ Чимин крепче сжимает пальцы.