Сдаëтся дом

«Они больше не ломают кости. Они ломают дух. Это гораздо, гораздо вкуснее».

4.1. Десять лет тишины После гибели семьи Миллер Блэквуд-Холл снова погрузился в спячку. Десять лет он стоял заколоченным, и десять лет голодные призраки ждали. Они не скучали. У них было чем заняться. У них появился новый товарищ. Душа Джона Миллера, застрявшая в стенах особняка, стала четвёртым голодным призраком. Но в отличие от Элиаса, Мэгги и Томаса, которые давно забыли, кем были при жизни, и превратились в чистые сгустки голода, Джон помнил. Помнил всё. Каждую секунду той страшной ночи. Каждое лицо. Каждое имя. И это было его личным адом - вечно переживать убийство собственной семьи и знать, что он сам поднял топор. Первое время он прятался в самых дальних углах подвала, подальше от остальных, и его призрачный голос без конца повторял одни и те же слова: «Мэри... Мэри... прости...». Элиас находил это забавным. Мэгги - скучным. А Томас просто рычал и скалил призрачные зубы. Но голод меняет всё. Даже мёртвых. Постепенно, месяц за месяцем, год за годом, Джон начал чувствовать то же, что и они. Пустоту. Холод. И голод бесконечный, неутолимый голод, который высасывал из него остатки человечности. К началу 1960-х Джон Миллер перестал просить прощения. Он начал просить еды. — Когда? — спрашивал он Элиаса, и его голос, некогда густой и низкий, теперь звучал как скрежет ржавого железа. — Когда придут новые? — Терпение, — отвечал Элиас, покачиваясь на потолочной балке. — Терпение, дорогой мой Джон. Мы ждали десять лет. Подождём ещё немного. Голод - лучший маринад для страха. Когда мы наконец начнём есть, еда будет божественно вкусной. И они ждали. А в 1961 году их терпение было вознаграждено. *** Семья Хендерсон въехала в Блэквуд-Холл в мае 1961 года. Если Миллеры были семьёй рабочих, простых и грубоватых, то Хендерсоны принадлежали к совершенно иному типу. Они были интеллигентами. Тихими, образованными, вежливыми, и глубоко, безнадёжно несчастными. Генри Хендерсон - глава семейства, сорока трёх лет, работал старшим библиотекарем в городском архиве. Это был человек, который, казалось, сам постепенно превращался в книгу. Сухой, пыльный, с тихим голосом и вечно опущенными плечами. Он носил вельветовые пиджаки с кожаными заплатками на локтях, пах старой бумагой и чернилами, и передвигался по миру так, словно постоянно извинялся за сам факт своего существования. Его лицо бледное, с тонкими чертами и небольшими, аккуратными усиками, почти никогда не выражало сильных эмоций. Только в глубине карих глаз, когда он думал, что никто не видит, мелькало что-то похожее на глубоко спрятанную, застарелую боль. Дело было в том, что Генри Хендерсон боялся. Боялся всего. Пауков. Высоты. Темноты. Грозы. Незнакомых людей. Открытых пространств. Закрытых пространств. Собственной тени. Своего начальника. Своей жены. Самого себя. Его страх был не тем страхом, который заставляет кричать и бежать. Это был тихий, ползучий, всепроникающий ужас, который годами точил его изнутри, как вода точит камень. Он просыпался среди ночи от собственного крика и не мог вспомнить, что ему приснилось. Он вздрагивал от телефонных звонков. Он трижды проверял, заперта ли входная дверь, и всё равно не мог уснуть, потому что ему казалось, что кто-то стоит за окном. И никто, даже его жена, не знал истинной причины этого страха. Генри хранил тайну. Тайну, которая жила в нём уже много лет, со времён войны. Тайну, о которой он не рассказал ни одной живой душе. Тайну, которая - он был уверен - могла разрушить всё, что у него было. Эмили Хендерсон его молодая жена, тридцати восьми лет, была женщиной, которая когда-то подавала большие надежды. В молодости она училась в консерватории, играла на фортепиано так, что у слушателей наворачивались слёзы, и мечтала о сцене Карнеги-холла. Но жизнь распорядилась иначе. Война, бедность, замужество, рождение сына, и вот она уже не пианистка, а домохозяйка, которая раз в неделю играет гаммы в церковном хоре и вытирает пыль с клавиш старого пианино, стоящего в гостиной. Эмили была красива той особой, увядающей красотой, которая напоминает о розе, забытой в вазе. Светлые волосы, убранные в строгий пучок, тонкие губы, чуть тронутые помадой, и серые глаза, в которых застыла глухая, безнадёжная обида. Обида на мужа, который не оправдал ожиданий. Обида на сына, который отнимал её время и силы. Обида на саму себя: за то, что сдалась, за то, что выбрала безопасность вместо мечты. Она не любила Генри. Может быть, когда-то, в самом начале, ей казалось, что любит. Но годы, проведённые с этим тихим, боязливым человеком, который вздрагивал от каждого резкого звука и никогда - никогда! - не мог постоять за себя, убили в ней все нежные чувства. Она презирала его. Презирала тихо, не говоря ни слова, но это презрение пропитывало каждый их разговор, каждый взгляд, каждый совместный ужин. Леонард «Лео» Хендерсон - их сын, шестнадцати лет, был точной копией отца в юности. Такой же тихий, такой же нескладный, с такими же карими глазами и вечно испуганным выражением лица. Но в отличие от Генри, Лео не боялся мира. Он боялся своего отца. Вернее, не самого отца, а того факта, что он может стать таким же, как он, - жалким, ничтожным, вечно дрожащим. Лео стыдился Генри. Стыдился до жгучей, подростковой ненависти, которая жгла его изнутри и заставляла грубить, закатывать глаза, уходить в свою комнату и хлопать дверью. Он носил чёрные свитера, слушал пластинки с новой, «бунтарской» музыкой, которую Генри не понимал, и мечтал сбежать из этого дома, из этого города, из этой удушающей, беспросветной жизни. Он хотел стать кем-то. Кем-то значительным. Кем-то, кого будут уважать, а не жалеть. И у него тоже была тайна. Тайна, которую он прятал под матрасом в своей комнате. Дневник. Чёрный блокнот, исписанный мелким, убористым почерком, полный ядовитых, беспощадных слов о своём отце. «Мой отец - жалкий червь». «Я ненавижу его. Ненавижу то, как он чавкает за столом. Ненавижу то, как он сутулится. Ненавижу то, как он извиняется перед всеми, даже перед официантами». «Иногда мне хочется, чтобы он умер. Тогда мы с мамой были бы свободны». «Мне приснилось, что я задушил его подушкой. Это был хороший сон». Семья, въехавшая в Блэквуд-Холл, была идеальной добычей. Они уже были сломаны. Голодным призракам оставалось лишь слегка подтолкнуть их в нужном направлении. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Голодные призраки многому научились за годы, прошедшие с гибели Миллеров. Они поняли, что грубая сила и громкие голоса, это не самый эффективный метод. Люди, с которыми они имели дело, были разными. Кого-то нужно было запугать. Кого-то, возможно даже соблазнить. А кого-то - медленно, терпеливо, день за днём, лишать воли к жизни. Хендерсоны не были похожи на Джона Миллера. Генри не обладал ни его физической силой, ни его душевной стойкостью. Он был сломлен задолго до того, как переступил порог Блэквуд-Холла. Поэтому призраки выбрали иную тактику. Они решили не нашёптывать ему приказы, а убеждать. Показывать. Доказывать. Медленно, но верно разрушать его и без того хрупкую связь с реальностью. Первое собрание призраков по этому поводу состоялось в подвале, в той самой яме, где когда-то доктор Финч мучил своих пациентов. Четыре светящиеся фигуры - Элиас, Мэгги, Томас и Джон, они сидели, или вернее сказать - парили вокруг воображаемого стола. — Он уже напуган, — начал Элиас, и его призрачный палец вычертил в воздухе силуэт Генри. — Посмотрите на него. Он боится собственных мыслей. Это не охота. Это сбор урожая. — Он мне не нравится, — прогудела Мэгги, покачивая на руках своего призрачного младенца. — Слишком тощий. Слишком пресный. В нём нет... огня. — Зато в его жене есть, — заметил Джон. Его голос, всё ещё хранивший отголоски человеческой боли, звучал глухо и надтреснуто. — Она презирает его. Я чувствую это. Это горькое чувство. Презрение. Оно как полынь. — МАЛЬЧИШКА ЛУЧШЕ, — прорычал Томас. — МАЛЬЧИШКА ПОЛОН ЗЛОСТИ. ЗЛОСТЬ ВКУСНАЯ. КАК СЫРОЕ МЯСО. — Мы возьмём всех, — подвёл итог Элиас. — Но сначала возьмёмся за отца. Он ключ. Он - слабое звено. Сломаем его и остальные посыплются сами. А теперь, коллеги... давайте обсудим детали. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Странности начались, как и в случае с Миллерами, с мелочей. Но на этот раз они были тоньше, изящнее, коварнее. Генри, любивший порядок и систему, сразу заметил, что в доме что-то не так с планировкой. Комнаты, казалось, менялись местами. Он заходил в гостиную, точно помня, что оставил книгу на журнальном столике, но столик стоял в другом углу. Он поднимался по лестнице, считая ступеньки. Его любимая старая привычка, успокаивающая нервы, и каждый раз насчитывал то четырнадцать, то шестнадцать, хотя вчера их было пятнадцать. Он говорил себе, что это просто усталость, просто рассеянность, просто старый дом с плохим освещением. Но потом начались звуки. Сначала громкие шаги на чердаке. Чёткие, размеренные, как будто кто-то ходил взад-вперёд прямо над его кабинетом. Генри поднимался на чердак с фонарём - там никого не было. Только пыль, старые коробки и запах, слабый, едва уловимый - что-то среднее между гнилыми яблоками и формалином. Затем - шёпот в стенах. Тихий, неразборчивый, словно где-то далеко разговаривали несколько человек. Генри прижимался ухом к обоям, задерживал дыхание, но шёпот стихал, как только он пытался вслушаться. И возобновлялся, когда он отходил. Эмили и Лео тоже что-то чувствовали, но по-своему. Эмили стала ещё более раздражительной. Она срывалась на мужа по пустякам, часами сидела в гостиной, уставившись в одну точку, и иногда, когда Генри проходил мимо, ему казалось, что она смотрит на него не просто с презрением, а с какой-то холодной, расчётливой ненавистью. Лео, в свою очередь, стал ещё более замкнутым. Он почти не выходил из своей комнаты, и оттуда доносились звуки его пластинок. Резкая, дисгармоничная музыка, от которой у Генри болела голова. Но самое страшное случилось, когда Генри нашёл дневник сына. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Это произошло случайно. Во всяком случае, так думал Генри. На самом деле ничего случайного в этом ничего не было. Призраки, умевшие проникать сквозь стены, отлично знали, где Лео прячет свой дневник. И когда Генри в очередной раз проходил мимо комнаты сына, Джон Миллер, тот самый Джон, который когда-то убил своих детей по навету голосов, тихо прошелестел ему в ухо: — Проверь под матрасом. Ты должен знать, что он о тебе думает. — Генри остановился. Дверь в комнату Лео была приоткрыта. Сына не было дома. Эмили ушла в церковь. Он был один. И голос, тихий, вкрадчивый, почти дружеский, звучал так разумно, так логично: — Разве ты не хочешь понять своего сына? Разве ты не чувствуешь, что он отдаляется? Может быть, это поможет тебе наладить с ним отношения? Генри вошёл в комнату. Его руки дрожали. Он сунул руку под матрас и достал чёрный блокнот. Открыл на первой попавшейся странице. «Сегодня отец опять опозорился. Пришёл к директору школы и умолял не ставить мне двойку. Умолял. Я стоял рядом и готов был провалиться сквозь землю. Все смотрели на нас. Все видели, какой он жалкий. Ненавижу его. Ненавижу, ненавижу, ненавижу». Страница поплыла перед глазами Генри. Но он перевернул ещё одну. «Мама заслуживает лучшего. Она красивая, умная, талантливая. А вышла замуж за... за это. Иногда я думаю: а что, если бы его не стало? Если бы он просто исчез? Мама бы плакала, конечно, но потом... потом она была бы свободна. И я был бы свободен. Мы бы уехали отсюда. Начали новую жизнь». И ещё одна страница - последняя, свежая, датированная вчерашним днём. «Мне приснилось, что я его убил. Я взял подушку и надавил ему на лицо. Он дёргался, как рыба на берегу, а потом затих. Я проснулся и улыбался. Господи, я проснулся и улыбался. Что со мной не так? Или, может быть, со мной всё так, а это с ним что-то не так?» Генри закрыл блокнот. Его руки тряслись так сильно, что страницы шуршали, как осенние листья. Он аккуратно, очень аккуратно, положил дневник обратно под матрас, вышел из комнаты, закрыл дверь и сполз по стене на пол. Из его горла вырвался странный звук. Не то всхлип, не то смех. — Вот видишь, — прошептал голос Джона у него над ухом. — Твой собственный сын желает тебе смерти. Твоя жена презирает тебя. Ты здесь чужой. Ты здесь лишний. Ты обуза. — Замолчи, — прошептал Генри. — Я мог бы замолчать, — голос стал почти ласковым. — Но это не изменит правды. Ты читал. Ты видел. Ты знаешь. — Это не правда. Он просто подросток. Он не это имел в виду. — Конечно, Генри. Конечно. Продолжай себя обманывать. Ты в этом мастер. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Пока Элиас, Джон и Томас работали с Генри, Мэгги взяла на себя Эмили. Это был её проект, её охота, и она наслаждалась каждым мгновением. Эмили никогда не видела призраков напрямую, так как они были осторожны, слишком осторожны, чтобы показываться ей во всей красе. Но она чувствовала их присутствие. Ощущала холодные сквозняки, проносившиеся по комнатам, когда все окна были закрыты. Слышала звуки фортепиано, доносившиеся из гостиной по ночам, хотя инструмент был закрыт и заперт на ключ. Видела своё отражение в зеркалах, но отражение это иногда запаздывало на долю секунды, двигалось не в такт, а однажды, когда Эмили красила губы перед зеркалом в ванной, её отражение повернулось и посмотрело прямо на неё, хотя сама она стояла неподвижно. Мэгги нашёптывала ей на ухо, когда она засыпала. Но в отличие от Генри, которому нашёптывали страхи, Эмили нашёптывали мечты. Сладкие, манящие, почти неотличимые от реальности. — Ты могла бы быть знаменитой, — шептала Мэгги голосом, похожим на шёпот осеннего ветра. — Карнеги-холл. Аплодисменты. Цветы, летящие на сцену. Ты могла бы носить бархатные платья и бриллианты. Ты могла бы путешествовать по всему миру. Париж. Лондон. Вена... — Я выбрала семью, — отвечала Эмили во сне, и её лицо кривилось от боли. — Я выбрала Генри. — Генри это - тяжёлый якорь. Генри - ржавая цепь. Он утаскивает тебя на дно. Посмотри на него. Посмотри, во что он превратился. Он даже не мужчина. Он лишь тень мужчины. Ты заслуживаешь большего. Ты заслуживаешь свободы. — Свободы... — повторяла Эмили, и во сне она улыбалась. Во сне она играла на огромном чёрном рояле, и зал был полон, и все смотрели только на неё, и Генри не было. Вообще не было. Никогда. Мэгги пила эти сны. Они были горько-сладкими на вкус, как дорогое вино с привкусом желчи. Чем больше Эмили мечтала о свободе, тем сильнее она ненавидела Генри наяву. Чем сильнее ненавидела, тем вкуснее становилась её энергия. Однажды, за ужином, Генри поперхнулся супом и закашлялся. Жалко, судорожно, брызгая слюной. Эмили посмотрела на него и впервые подумала, отчётливо и ясно: «Как было бы хорошо, если бы ты просто умер». Мэгги, сидевшая на пустом стуле рядом с ней, невидимая, но очень довольная, тихо засмеялась. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Призраки знали о тайне Генри. Они знали всё о каждом, кто жил в этом доме. Секреты были их любимой пищей, потому что они были насыщенными, концентрированными, как бульонные кубики страха. Тайна Генри была проста и ужасна одновременно. Во время войны он служил писарем в штабе. Но не на передовой, нет-нет, он был слишком хлипким для передовой. Но однажды, когда линия фронта приблизилась и началась эвакуация, он струсил. Он бросил свой пост. Бросил папки с секретными документами, которые мог бы спасти. Бросил раненого сослуживца, который умолял помочь ему дойти до машины. Просто побежал, спасая свою мерзкую шкуру, и спас её, но той же ночью немецкая артиллерия накрыла оставленный штаб. Все, кто там был, погибли. Все до единого. А Генри несправедливо выжил. Он никому не рассказал. Сказал, что был контужен, что ничего не помнит. Ему поверили. Его даже наградили, дав какую-то медаль, которую он спрятал в шкафу и никогда не доставал. Но он помнил. Помнил каждую секунду. Помнил лицо того сослуживца - молодого парня, кажется, из Оклахомы, который кричал: «Хендерсон! Не бросай меня! Хендерсон!» И он, Генри, бежал, не оборачиваясь, и крик этот становился всё тише, пока не стих совсем, и тишина эта была страшнее любого крика. Он был трусливым дерьмом. Он знал это. И теперь, в Блэквуд-Холле, голоса знали это тоже. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ К сентябрю 1961 года Генри Хендерсон находился на грани нервного срыва. Он почти не спал. Когда он закрывал глаза, ему снился тот самый парень из Оклахомы, который стоял над его кроватью и спрашивал: «Почему ты бросил меня, Хендерсон? Почему?» И голос парня мешался с голосами призраков, и все они вместе нашёптывали Генри одну и ту же мысль: «Ты ничтожество. Ты предатель. Ты трус. Ты заслуживаешь смерти». Днём он ходил по дому как призрак, вздрагивая от каждого звука. Книги в его библиотеке начали падать с полок сами собой, всегда раскрываясь на страницах, где описывались смерти, предательства, казни. За едой он чувствовал странный привкус. Еда казалась пресной, как зола, или, наоборот, отдавала тухлятиной. Эмили и Лео ничего не замечали, ведь они ели то же самое, но им всё казалось нормальным. Потому что призраки портили еду только для Генри. Только он чувствовал вкус гнили. Только он ощущал этот запах. Сладковатый, тошнотворный, неотвязный. Однажды он зашёл в ванную и увидел на запотевшем зеркале надпись. Она была написана изнутри, пальцем, и гласила: «ТРУС». Буквы были корявыми, детскими, но Генри узнал свой собственный почерк. Тот самый, которым он писал в юности, до войны, до всего. — Это не я, — прошептал он, пятясь от зеркала. — Я этого не писал. — Конечно, ты, — отозвался голос Элиаса из сливного отверстия раковины. — Кто же ещё? Ты всегда знал, кто ты такой. Ты просто боялся признаться. Ты - трус. Ты всегда был трусом. И всегда им будешь. — Замолчи! — Генри схватил полотенце и начал яростно стирать надпись. Буквы размазывались, но не исчезали до конца, отчего оставались грязные серые разводы, похожие на следы пальцев. Он выбежал из ванной и столкнулся в коридоре с Эмили. Она посмотрела на него. На его бледное, покрытое испариной лицо, на трясущиеся руки, на безумные глаза, и ничего не сказала. Просто поджала губы и прошла мимо. В её взгляде было столько презрения, что Генри физически почувствовал его, так как если бы мужчине сейчас дали пощёчину. — Видишь? — прошептал голос Джона. — Даже она. Даже твоя собственная жена. Она считает тебя жалким. Она была бы счастлива, если бы ты умер. И сын твой был бы счастлив. Ты читал дневник. Ты знаешь. — Они не это имеют в виду, — прошептал Генри, но его голос звучал неубедительно даже для него самого. — Имеют. Ещё как имеют. Они просто ждут. Ждут, когда ты наконец исчезнешь. Может, тебе помочь им? Может, тебе исчезнуть самому? — Нет. — Подумай об этом, Генри. Просто подумай. Ты устал. Ты так устал. Разве не было бы прекрасно... просто закрыть глаза... и больше никогда не просыпаться? Никаких голосов. Никаких кошмаров. Никакого страха. Только покой. Вечный покой. Генри закрыл лицо руками и заплакал. Он стоял в коридоре своего собственного дома, и плакал, и не мог остановиться. А четыре голодных призрака стояли вокруг него, невидимые, но очень довольные, и пили его отчаяние, как изысканный коктейль. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Мальчик держался дольше всех. В нём была злость - та самая, которую учуял Томас, и злость эта служила ему щитом. Призраки не могли пробиться к нему напрямую. Его разум был закрыт, защищён бронёй подросткового цинизма и ненависти к миру. Но у них было другое оружие. Сны. Лео начал видеть кошмары. Не просто страшные сны, а подробные, мучительно реалистичные видения, в которых он снова и снова переживал свою самую глубокую, самую постыдную фантазию: он убивал отца. Душил подушкой. Топил в ванной. Сталкивал с лестницы. И каждый раз, просыпаясь в холодном поту, он не мог отделаться от мысли: «Это был просто сон. Но каким же реальным он был. И каким... приятным». — Тебе понравилось, — шептал Элиас, когда Лео засыпал снова. — Признайся. Тебе понравилось чувствовать свою силу. Чувствовать, как его жизнь уходит под твоими руками. Ты не такой, как он. Ты сильный. Ты можешь сделать это по-настоящему. — Я не убийца, — шептал Лео сквозь сон, мечась по подушке. — Пока нет. Но ты хочешь им быть. Где-то глубоко внутри, в том месте, куда ты боишься заглядывать, ты знаешь, что его смерть это решение всех проблем. И твоих, и маминых. Просто подумай об этом. Просто представь... И Лео представлял. Против своей воли, против своего желания, он представлял. И от этих мыслей его начинало тошнить, но они возвращались снова и снова, как навязчивый мотив, который невозможно выкинуть из головы. Однажды утром он спустился на кухню и увидел отца, сидящего за столом с пустым, отрешённым видом. На мгновение - всего на долю секунды ему показалось, что отец уже мёртв. Что это труп сидит за столом, а не живой человек. И эта мысль не испугала его. Она принесла облегчение. Лео резко развернулся и выбежал из кухни. Его тошнило. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Октябрь 1961 года. Прошло пять месяцев с тех пор, как Хендерсоны въехали в Блэквуд-Холл. Пять месяцев медленного, методичного разрушения. Генри больше не был похож на человека. Он похудел на двадцать фунтов, под глазами залегли чёрные круги, руки постоянно тряслись. Он перестал ходить на работу, сказав, что заболел. Он сидел в своём кабинете, уставившись в стену, и разговаривал с теми, кого никто, кроме него, не видел. Эмили открыто его презирала. Она больше не пыталась скрывать это. Она называла его «бесполезным», «никчёмным», «обузой». Она говорила, что лучше бы она никогда не выходила за него замуж. Что он разрушил её жизнь. Лео старался держаться подальше от обоих. Он запирался в своей комнате, включал музыку на полную громкость, пытался заглушить голоса в голове. Но голоса звучали громче любой музыки. И вот, двадцать девятого октября, за два дня до Хэллоуина, случилось то, что сломало Генри окончательно. Он спустился на кухню поздно вечером, чтобы выпить воды. Эмили и Лео уже спали. В кухне было темно, только лунный свет падал на старый деревянный стол. И на этом столе лежала книга. Это был не дневник Лео. Это была старая, потрёпанная книга в тканевом переплёте, которую Генри никогда раньше не видел. На обложке было вытиснено золотыми буквами: «ЛИЧНЫЕ ДЕЛА СОТРУДНИКОВ ШТАБА. 1944 год». Генри открыл книгу. Его руки тряслись так, что страницы шуршали, как крылья вспуганной птицы. На первой странице была фотография. Молодой парень, почти мальчик, с открытой улыбкой и ясными глазами. Подпись: «Рядовой первого класса Томас Эверетт Уилкинс. Оклахома-Сити. 1922–1944». Это был он. Тот самый парень. Тот, кого Генри бросил. — Откуда это здесь? — прошептал Генри, и его голос сорвался на хрип. — Этого не может быть. Это невозможно. — Ты украл его жизнь, — прошептал голос. Но на этот раз это был не Элиас, не Джон, не Мэгги. Это был новый голос - молодой, высокий, с лёгким южным акцентом. — Ты украл мою жизнь, Хендерсон. Я мог бы вернуться домой. У меня была девушка. Мэри-Энн. Мы собирались пожениться. Но ты бросил меня умирать. Генри обернулся. В тёмном углу кухни стояла фигура. Это был не тот парень с фотографии. Это был Джон Миллер. Но его призрачное лицо на мгновение изменилось, перетекло, и Генри увидел другое лицо - молодое, с веснушками и вздёрнутым носом, искажённое болью и обидой. — Ты бросил меня, Хендерсон. А теперь ты хочешь бросить свою семью? Ты хочешь, чтобы они умерли, как умер я? — Нет! — закричал Генри, и эхо его крика разнеслось по пустому дому. — Нет, я не хотел! Я просто испугался! Я... — Ты всегда боишься, — перебил его другой голос, и из стены вытекла Мэгги. — Ты это воплощённый страх. Ты боишься за себя. Ты боишься за них. Но больше всего ты боишься, что они узнают правду. Узнают, кто ты на самом деле. — УЗНАЮТ ПРАВДУ! — взревел Томас, и кухонная утварь задребезжала на полках. — УЗНАЮТ, И ТОГДА ОНИ БРОСЯТ ТЕБЯ! А ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ЭТОГО ДОПУСТИТЬ! — Есть только один способ сохранить тайну, — подвёл итог Элиас, появляясь из темноты и усаживаясь прямо на кухонный стол, скрестив тощие призрачные ноги. — Если они умрут, Генри, никто никогда не узнает. Твоя тайна умрёт вместе с ними. И ты тоже умрёшь, конечно. Но ты ведь и так почти мёртв, правда? Посмотри на себя. Ты же ходячий покойник. Просто закончи начатое. Закончи свою жалкую жизнь достойно. По крайней мере, в последний раз ты будешь контролировать ситуацию. В последний раз ты будешь не жертвой, а хозяином своей судьбы. Генри опустился на стул. Книга выпала из его ослабевших рук и упала на пол. Он смотрел перед собой, и в его глазах больше не было ничего - ни страха, ни надежды, ни жизни. Только пустота. — Что... что я должен сделать? — прошептал он. — Четыре призрака переглянулись. Если бы у них были рты в человеческом понимании, они бы улыбались. Но их рты были разверстыми чернотами голода, и из них вырывался слабый зеленоватый свет. — Ты знаешь, что делать, — прошелестел Элиас. — Ты всегда знал. .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ Точные подробности того, что произошло в ночь на 31 октября 1961 года, в Хэллоуин, остались неизвестными. Официальный полицейский отчёт, составленный на основе показаний единственного выжившего - Лео, гласил следующее: “Генри Хендерсон, сорока трёх лет, библиотекарь, примерный семьянин, без каких-либо признаков психических заболеваний в анамнезе, внезапно сошёл с ума. Он приготовил ужин для своей семьи - жаркое с грибами, и подмешал в него крысиный яд. Эмили Хендерсон скончалась первой, через полчаса после еды. У неё начались конвульсии, затем пошла пена изо рта, и как итог - наступила остановка сердца. Лео Хендерсон, шестнадцати лет, успел съесть лишь несколько кусков, прежде чем понял, что с матерью что-то не так. Он попытался вызвать скорую, но телефонный провод был перерезан. Он попытался выбежать из дома, но входная дверь оказалась заперта снаружи на ключ. Тогда он забаррикадировался в своей комнате и слышал, как его отец ходит по коридору, и что-то бормоча себе под нос, смеётся и плачет одновременно. Генри не пытался взломать дверь в комнату сына. Вместо этого он пошёл на кухню, взял нож для разделки мяса, вернулся в гостиную и перерезал себе горло. Когда полиция взломала дверь, из-за того что соседи вызвали их, услышав крики и грохот, они нашли тело Генри на полу гостиной, в луже собственной крови. Он был ещё жив. Его губы шевелились, и полицейский, наклонившийся к нему, услышал последние слова: — Они сказали... что я буду свободен... Они обещали... Лео выжил. Физически - да. Яд не успел нанести смертельного вреда. Но психически он был разрушен полностью. Его отправили в психиатрическую лечебницу. Не в Блэквуд-Холл, конечно, а в обычную, государственную, и там он провёл следующие двадцать лет, рисуя на стенах палаты чёрные фигуры с пустыми глазницами и без конца повторяя одну и ту же фразу: — Они всё ещё голодны. Они всё ещё голодны. Они всё ещё ”... .‧͙⁺˚*･༓☾　☽༓･*˚⁺‧͙ А в Блэквуд-Холле снова воцарилась тишина. Призраки пировали. Получив за один раз три новые души; Генри, Эмили, и, частично, крупица рассудка Лео, которую они успели отгрызть, идеально влились в их жадный голодный хор. Генри Хендерсон стал пятым призраком. В отличие от Джона Миллера, который долго сохранял остатки личности, Генри сломался быстро. Его душа, и без того надломленная жизнью, почти сразу превратилась в чистый сгусток страха и отчаяния. Он ничено не говорил, только плакал, и его плач разносился по коридорам дома, смешиваясь с завываниями ветра. Эмили стала шестой. Но она не плакала. Она злилась. Её призрачная фигура, закутанная в туман, напоминающий концертное платье, часами сидела за старым пианино в гостиной и играла, но из-под её пальцев выходила не музыка, а лишь дисгармоничный, режущий слух звон, от которого трескались стёкла. А голодные призраки: Элиас, Мэгги, Томас и Джон, были довольны. Они наелись до отвала. Но голод, как всегда, вернулся через несколько дней. — Когда придут новые? — спросила Мэгги, качая на руках своего младенца. — Скоро, — ответил Элиас, глядя в окно на огни далёкого города. — Уже скоро. Я чувствую. Время идёт. Люди забывают. Люди всегда забывают. А мы - мы их ждём. И будем ждать. Вечно. — Томас ничего не сказал. Он просто рычал и скрёб когтями по полу, оставляя невидимые борозды в старом дереве. А Джон Миллер, бывший сталевар, бывший любящий муж, бывший человек, стоял у окна и смотрел в темноту. Где-то там, в городе, всё ещё жили люди. Всё ещё любили. Всё ещё смеялись. Всё ещё не знали, что такое настоящий голод. — Скоро, — прошептал он, и его голос, некогда человеческий, теперь был неотличим от голосов остальных. — Скоро мы снова будем есть. И дом на холме стоял, тёмный и молчаливый. Он как и всегда ждал. Ждал своего часа.