СИРЕНА

      Конкурс «Евровидение 2006», Афины, за две минуты до финала.

      Знаете, аккурат перед выходом от сцены всегда почему-то пахнет лаком для волос и чем-то электрическим. И хрен его знает; может, это греки спецом тут обрызгали для антуражу? Как бы там ни было, этот смрад задерживается на корне языка и скручивает желудок в узелок. Ясен пень, я должна бы привыкнуть, за пять лет карьеры-то, — но никак. Не знаю что со мной не так, может, я просто дура. Или Кеша был прав и надо было хряпнуть виски с коксом до того, как все начнется. Я под этим делом всегда немного храбрее и пою, говорят, получше.       Администратор, щуплый мужичонка в свитере с логотипом конкурса этого года, подбегает ко мне и по-английски с акцентом говорит, что через две минуты после латвийцев — мы. Я выглядываю на девчонок из-за угла: Настя с Евой проверяют петлички с Кешей и местным звуковиком, Рита нервно теребит висюльки на юбке, съев, кажется, весь блеск с губ напрочь. Надеюсь ее не стошнит.       Меня ждет полмира, там, всего в двух минутах — а мне страшно. Ну, да. А кому бы не было? Вот вам на моем месте? То-то же.       Я стою в этом идиотском серебряном комбинезоне, сшитым Юдашкиным по специальному заказу, который Кеша утверждал лично. «Космическая дева, — сказал Аркаша тогда на прогоне. — Это сейчас тренд в США. Будете выглядеть как пришельки из видеоигр, мужики с ума сойдут». У него все всегда сводилось к мужикам: к их вкусам, их фантазиям и, конечно, их бабкам. Мы были продуктом, а продукт должен продаваться по всем стандартам. Я это понимала. Я своей восемнадцатилетней рукой подписывала контракт, так что, наверное, глупо теперь на что-то жаловаться.       Сейчас, за две минуты до финала, я стою и чувствую, как земля выскальзывает из-под каблуков.       И тут подходит она.       — Нормально все? — тихо вопрошает Соня.       Моя Сонечка. Моя и только, в моем таком же серебряном комбинезоне, только у нее еще эти дурацкие наплечники в виде звезд — обязательный атрибут фронтвумен, чтобы ее сразу выделяли голосующие. Она моя высокая, моя «волосы цвета жареных каштанов», моя «плечи расправлены, грудь колесом», моя «подбородок вздернут» — она всегда так держится перед выходом, по-командирски, и никто не видит, чего ей это стоит.       Никто, кроме меня.        — Нормально, — я едва шевелю деревянными губами.       Соня смотрит на меня и я вижу по ее раскосым синим глазам, что в муть мою она не верит ни на йоту. Она раскусывает меня в два счета, если вру, так что я не знаю, зачем я вообще это сказала, — нервное, стало быть. У нее на меня особый радар, еще с тех времен, когда мы только-только начинали и жили втроем с Ритой в однушке на Войковской. Тогда я врала, что не голодная, а она молча покупала две булочки с маком и одну пододвигала мне. А потом я врала, что не влюблена в нее, — и тут уж она смотрела на меня долгим взглядом и сжимала губы. Это было почти смешно.       Только сейчас мне уже что-то не до смеха.       — Врешь, — шепчет Соня. Я зажмуриваюсь; глотку будто стиснули две крепкие мужские ладони — и давят еще так, со злобой, давят.       — Не знаю, смогу ли я сделать это.       — Сможешь, Ир, сможешь. Мы столько репетировали, на репе для жюри вообще все супер получилось. Выйдем, три минуты отработаем и назад в грин-рум. Хорошо? — говорит Соня, уверенно, но с той затаенной под слогами мягкостью, которую я слышу лишь когда мы лежим вдвоем по ночам, друг напротив друга. Я мотаю головой. — Посмотри на меня, — я зажмуриваюсь крепче.       Холодные руки Сони ложатся на мои бледные щеки.       — Ирусь, на меня, — шепчет она совсем тихо; ее фруктовое дыхание сливается с моим, исчезает во мне лекарством-морфием. Я будто ненадолго выныриваю из-под воды — и тут же захлебываюсь:       — Я не могу больше, Соня, правда, я реально уже вот тут вот все это видела, я правда не хочу, блять, это просто пиздец какой-то…       Я трещу, как припадочная. Слова сыплются из меня горохом, и каждое — про то, как я устала за все эти месяцы подготовки к «Евровидению», как душно в комбинезоне, и от Кешиных «улыбочку, ножку, грудью потряси» тоже душит, и от вечного вранья всем вокруг — фанатам, родным, себе самой. Страшно до хрипоты в разгоряченной годами пения глотке, что весь этот карточный домик рухнет и ее отнимут от меня, но даже зная риски, я больше не могу притворяться, что мы просто подруги, что я не люблю ее, что мне есть дело до того, смотрит ли на нас сейчас кто-то из персонала или даже вся ебаная планета…       А когда я замолкаю, выплевывая из себя все это, потому что воздух совсем закончился, Соня осторожно наклоняется ко мне. Она упирается лбом в мой лоб. Мы стоим так — две дуры в фальшивом серебре, лоб ко лбу, и весь «Олимпик Индур Холл» с его тридцатью камерами может катиться к чертям.       — Солнышко, — молвит она одними губами цвета раздавленной вишни, так что никто, никто в целом мире этого не услышит. — Ты моя. Ты — моя. То, что мы делаем на этой сцене — это просто три минуты работы. Вот и все, ясно?       — Они пиздец как растянулись, эти три минуты, Сонь. Я реально говорю тебе, у меня уже в печенках эта хуйня сидит, — цежу я, стуча ребром ладони по шее.       — Я знаю, у меня тоже. Но у нас с тобой есть правда, она вот. Здесь, — она касается моей груди. — Я и ты… и я тебя никому не отдам. Ни Кеше, ни Первому каналу, ни этой ебаной Европе. Поняла?       Мои губы трясутся, так что я киваю. Тушь осыпалась к чертям собачьим из-за того, как я жмурюсь, но мне спокойнее, совсем капельку, — я чувствую ее лоб своим и ее руки на себе.       — Мы выйдем и сделаем это, — продолжает она, — Все как на сотне прогонов. А потом, когда все закончится, мы поедем в отель и запрем дверь изнутри нахер, и я буду целовать тебя так, что мать родная не узнает.       — Господи, — хихикаю я и касаюсь кончиком носа не носика, вздернутого и холодного. Соня тоже смеется.       — Что, не веришь?       — Тебе я во всем поверю.       — Вот и хорошо.       — Girls, please, you're next! — орет в мегафон ассистентка режиссера, высокая гречанка с гарнитурой в ухе.       Соня отстраняется, отпуская меня — это ощущается прорвавшими кожу тушки крючками — и напоследок проводит большим пальцем у меня под глазом, стирая осыпавшуюся тушь. Глубокий вдох, и передо мной снова «Соня из SIRENA», фронтвумен, готовая разорвать этот зал. А мне все еще хочется держать ее за руку и целовать, а не плясать тут, притворяясь, что я - это не я.       Пять шагов до ослепительного света.