оттенки голубого и желтого

      шелест крафтового пакета с продуктами, смешиваясь с его собственными шагами, разлетается гулким эхом по лестничной клетке подъезда, бетонные стены которого сразу же поглощают утренний шум улицы и города, что только-только начинает просыпаться и сбрасывать с себя остатки ночной дремоты. в стенах здания сатору наконец прячется от утреннего токийского ветра, что буквально пробирается под слои одежды, и едва теплых лучей совсем недавно показавшегося в небе солнца.              в любой другой день он был бы и не против ни свет ни заря выбраться на утреннюю прогулку в город: забежал бы в излюбленную кофейню за несколько кварталов от дома, чтобы взять там самый приторный карамельный айс-латте от одного вида на который у любого здорового человека просто свело бы зубы от вкуса и количества сахара; прошелся бы до той небольшой кондитерской, где в ограниченном количестве продают их фирменный шоколадный торт, и взял бы несколько кусочков навынос; посетил бы ярмарку годзарэ-ити в храме такахата фудо, что как раз выпадала на сегодняшнее воскресенье!              да в целом занимался бы чем угодно, что пришлось бы по душе и под его настроение, но сегодняшняя прогулка даже до супермаркета не приносила и доли привычного для него удовольствия. и причина его глухого и почти детского, пускай уже и напускного, раздражения пополам с недовольством в данный момент времени, как он уверен, посапывает в их общей квартире и видит десятый сон, закутавшись с ног до головы в теплое пуховое одеяло.              эндзин. человек, который на протяжении последних пяти дней возвращался с работы недалеко за полночь и сидел еще до трех-четырех утра, сложившись над планшетом со стилусом в руке в три погибели, и каждый раз с одним и тем же предлогом, когда годжо просыпался ночью из-за отсутствия тепла и тела рядом с собой, ну и потому что хотелось пить: «у меня дедлайн, сатору». он спал от силы несколько часов, убивая себя и свое здоровье бессонницей. и вот наконец, под многочисленные уговоры и весомые аргументы о вреде отсутствия здорового сна и полноценного отдыха для здоровья, у сатору получилось уломать этого упрямого тату-мастера взять свои законные выходные и забыть о всех «горящих дедлайнах» хотя бы на этой неделе. правда, сатору, наивно и уверенно полагавший, что они проведут, как минимум, все сегодняшнее утро и весь день вместе, – от неторопливого совместного завтрака, которого у них за эту неделю было всего раз или два, до глупых дурачеств в виде перекидывания подушки друг в друга, – потерпел почти унизительное поражение.              сатору перепробовал все, выкручивая свое обаяние на полную и стараясь по максимуму пользоваться своим законно отведенным местом в сердце эндзина, но ничего из его способов и методов не сработало: ни сладкие уговоры с обещанием не трогать его весь оставшийся день, что было бы огромной ложью, ни настойчивые, упрямые тычки в бок, из-за которых он точно получил бы хлесткую затрещину, если бы вовремя не поднял голову, ни выстраданные вздохи умирающего почти над самым ухом, ни даже отчаянная попытка силой стянуть одеяло.              и вот ему, смирившемуся с первым в своей жизни поражением, пришлось собираться и в гордом одиночестве мерить уже не такими бодрыми шагами асфальт, топая до круглосуточного, потому что их холодильник оказался предательски пуст в это утро. он мог бы заказать доставку продуктов или, что было бы в разы лучше, уже готовой еды, но какой от этого смысл, если времени потратится столько же, как если бы он сходил в магазин сам еще и с пользой для здоровья; правда, слышать что-то подобное от человека, который в немереных количествах употребляет сахар, было очень странно!              о, он по дороге до дома уже даже успел придумать свой небольшой, но безумно коварный и безупречный план мести. да, он прекрасно понимал, что эндзин заслужил этот отдых и вправе распоряжаться им так, как посчитает нужным (хотя бы в свой первый выходной день), как и спать хоть до самого заката солнца, если ему потребуется. но даже все это в совокупности не отменяло того факта, что длинные пальцы сатору сейчас были до безобразия ледяными от утреннего токийского холода, а также того, что самым лучшим и эффективным способом, чтобы согреть их является бесцеремонное вторжение под теплое, нагретое сном и телом своего спящего парня одеяло.              от одной только мысли о том, что уже совсем скоро он сможет воплотить свою проказу в реальность, даже несмотря на то, что он с вероятностью и шансом в сто процентов после получит по самое не хочу, губы сатору трогала озорная улыбка, которая обычно не предвещала ничего хорошего.              годжо, наконец поднявшись на нужный пятый этаж, выходит на открытую общую галерею, служащую коридором для всех квартир на каждом из этажей. он, ступая дальше по длинному коридору к одной из множества дверей белого цвета, отличительным знаком которой была лишь последовательная нумерация, немного поворачивает голову в сторону бортиков, по ту сторону которых открывался вид на внутренний двор с детской площадкой внизу и на соседние балконы, на которых были развешаны еще со вчерашнего дня свежевыстиранная одежда.              все это выглядит настолько тихо и скучно в своей бытовой поэзии, что даже завораживает. в каком-то смысле.              уже в нескольких шагах от квартиры годжо приходится поудобнее перехватить крафтовые пакеты, чтобы высвободить хотя бы одну руку и нащупать ледяными пальцами в кармане куртки ключи, на связке которых весел причудливый брелок, когда-то подаренный ему эндзином. металл звонко перекатывается в руке, когда он пытается поудобнее обхватить один из ключей, и вставляя его в замочную скважину прокручивает несколько раз с глухим щелчком.              оказываясь внутри квартиры и закрывая за собой дверь уже на внутренний замок, на всякий случай предусмотрительно оставляя ключ в замочной скважине, сатору наконец почти расслабленно выдыхает, опуская пакеты на пол в прихожей и стягивая с ног пару кроссовок, которые он тут же ставит рядом с ботинками своего сожителя. он со странной, неестественной для человеческого тела кошачьей грацией потягивается прямо на ходу в сторону их спальни, где, как он уверен, все еще спит мастер, пока вокруг его ног, встречая и приветствуя, крутится маленькое пушистое, рыжее существо на четырех лапах и светит в полумраке коридора своими зелеными глазами, оттенок которых больше походил на изумрудный.              что странно, годжо даже не обратил должного внимания на расхаживающую по квартире кошку, что до его ухода в магазин, вообще-то, свернувшись клубком спала рядом с эндзином за закрытой дверью. как и не составил никакой причинно-следственной связи. то-ли он попросту забыл об этом, то-ли предвкушение своей сладкой мести попросту не оставило места ни для любой другой мысли в его светлой голове.              он уже во всю представлял с крайней дотошностью в деталях момент его триумфа: вот он заходит в спальню, пристраивается рядом, забирается руками под одеяло, где его холодные пальцы находят горячую кожу. вот эндзин, ощущая обжигающий контраст температур из-за которого любой сон снимает как рукой, чуть ли не подскакивает на месте, путается в одеяле, пыхтит пытаясь как-то увернуться, но лишь ближе жмется к годжо, что поймал его в кольцо собственных рук.              ну и конечно же, как он получает ту самую затрещину, от которой увернулся еще час назад.              сатору осторожно, чтобы не споткнуться о крутящееся в ногах животное, и чтобы не издать лишних звуков, что выдали бы его скорое вторжение в святую святых, подкрадывается к слегка приоткрытой двери, как раз под размер гибкого тельца, и касаясь деревянной поверхности кончиками пальцев приоткрывает ее, чтобы заглянуть внутрь. он ожидал увидеть все то же укутанное в одеяло тело из под ткани которого торчала бы лишь одна взлохмаченная светлая макушка, пока ее обладатель прятался от всего мира за пределами спальни в мягких складках подушки. комната, как и до его ухода, была погружена в приятный утренний полумрак благодаря плотно задернутым блэкаут шторам, сквозь едва заметную щель в которых просачивался лишь едва заметный солнечный луч в свете которого витали едва заметные пылинки.              вот только ему даже не нужно заходить внутрь комнаты полностью, чтобы увидеть, что кровать была пуста. еще теплое одело, совсем недавно согревающее тело сожителя, было сиротливо скомкано где-то в ногах, на простыне были смятые складки почти принявшие очертания человека, а на подушке виднелась лишь вмятина от головы. но того, кто устроил этот кроватный хаос не было!              годжо, вытаращившись во все свои пронзительные голубые глаза, несколько раз глупо моргает в полном недоумении, словно не верил в то, что видел. для пущей убедительности, чтобы ну точно убедиться в том, что это реально, ему не хватает пару раз протереть глаза, словно это бы что-то изменило или с силой ущипнуть, как в тех глупых, детских мультфильмах, что они смотрели в один из свободных для них двоих вечеров.              и только сейчас он обращает внимание на кошку, что все это время, пока сатору находился в состоянии предвкушения и последующего ступора, была рядом и смотрела на него.              – ну и где твой хозяин? - не скрывая своего недовольства спрашивает он у нее так, словно она могла ответить хоть что-то, что было бы похоже на человеческую речь.              разговаривать она, конечно же, в привычном понимании не умела, да и не знала как, зато могла иначе. нала, – так звали это пушистое, пятнистое чудо аля пробник леопарда, – не сводя с сатору своего хищного взгляда еще пару секунд, трогается с места и стремительно идет к двери в ванную комнату, высказывания свое недовольство легким, но резвым взмахом кончиком хвоста. она не умела говорить, зато умела показывать.              сатору, проследивший за ней глазами, сразу же понял все без лишних слов, которые не требовали, чтобы их сказали вслух. он отлипает от одной двери и стремительно подходит к другой. смена комнаты не помешает ему воплотить в реальность свою месть. шум воды, что с каждым его приближающимся шагом, по ту сторону дерева становился лишь громче, но этот шум играл ему лишь на руку. он скроет его вторжение, не давая эндзину и минуты, чтобы опомниться, среагировать или сработать на опережение, пресекая его уже вторую попытку на покушение.              вот только его снова безжалостно обломали. дверь, стоило ему схватиться за ручку и потянуть вниз, ответила на его выпад глухим сопротивлением в виде закрытого с той стороны замка. ручка поддалась лишь на половину, а то и меньше, уперевшись в барьер. годжо вновь ошарашенный очередным поражением за одно только утро, уставился на дверную ручку, все еще не выпуская ее из руки.              это было... крайне неожиданно.              и до жути несправедливо!              – эээй! - недовольно протягивает сатору, наконец выпуская ручку из собственного захвата и сводя светлые брови у переносицы, из-за чего на лбу тут же вырисовывается хмурая складка. он заносит руку немного повыше и стучит костяшками пальцев по дереву. – эндзин, ну что за дела!?              но источник его недовольства и возмущений, стоя под теплым душем, в попытке прийти в себя окончательно, как и проснуться, сейчас не слышал даже его прихода, не говоря уже о высказанном недовольстве по ту сторону двери.              годжо лишь недовольно фыркает на полное игнорирование и отсутствие внимания к своей персоне, и насупившись разворачивается на одних пятках лишь для того, чтобы забрать оставленные в прихожей пакеты с продуктами, отнести их на кухню и разобрать, и, возможно, сделать завтрак для двоих. а может вообще только себе сделает, чтобы этому упрямцу повадно не было! не решил еще.              когда эндзин, в одних только свободных черных штанах на резинках, которые он брал специально для дома, посаженных низко на бедрах, с влажными после душа и интенсивной «сушки» полотенцем волосами, вышел наконец из ванной комнаты, сатору все еще был на кухне и, не смотря на то, что он был полным нулем в готовке даже самых простых блюд, готовил завтрак... для двоих. а рядом, на барном стуле около кухонной стойки сидела их пушистая сожительница и мерно покачивая хвостом наблюдала за творением, – или издевательством над едой.              – о, ты уже вернулся.              – ага, - все еще с не отпустившим недовольством отвечает годжо. – доброе утро, спящая красавица.              эндзин кратко усмехается, усаживаясь на барный стул лицом к сатору.              – ты чего недовольный такой? все еще дуешься, что я не пошел с тобой?              – нет, - почти гордо задрав подборок отвечает он лишь на последний поставленный вопрос. – не знаю с чего ты это взял. я абсолютно счастлив и рад, что хоть кто-то ценит мою компанию и не прячется от меня за дверью ванной. - да, он говорил про рядом сидящую налу.              эндзин лишь выгибает в легком непонимании бровь с четко выраженным изломом, сводя взгляд оплавленного янтаря с сатору на налу и обратно, но ничего не говорит в ответ. он лишь тихо хмыкает и подперев ладонью подбородок, скользит взглядом по длинной фигуре партнера, что демонстративно отказывается на него сейчас смотреть и продолжая что-то бубнить себе под нос уже с напускной раздраженностью, скорее всего чисто для вида, просто потому, что злиться по настоящему на этого человека он просто не умел. ворчать и театрально, иногда перегибая с драматизмом, выражать недовольство безусловно мог.              его взгляд, зацепившийся за коротко выбритый на затылке ежик, лениво скользит ниже, задерживаясь на спине годжо обтянутой почти плотно прилегающей к телу футболкой, благодаря чему он видел все до мельчайших деталей. он видел то, насколько она была широкой, крепкой и безупречно прямой, словно этот человек никогда не знал, что ее можно не всегда держать как по струнке. в чужой осанке, как он давно успел заметить, всегда сквозила эта природная, божественная изящность и уверенность, что так притягивала взгляды многих, кто задерживал на нем взгляд дольше нескольких секунд. видел, как лопатки плавно двигаются под слоем ткани и кожи, когда тот тянется к навесному шкафчику, где стояла соль.              мастер видел его спину много раз: и в одежде, как сейчас, и без нее. но он никогда не обращал внимание на то... какая она. да, она была крепкой и широкой за счет хорошо развитых широчайших мышц спины, что и создают визуальный расширяющий эффект, но он не замечал другого. насколько она была анатомически правильной с точки зрения биологии, физиологии и анатомии человека. в медицинских учебниках, над которыми ему приходилось корпеть в свои девятнадцать на первом курсе медицинского, она представляла собой «абсолютную норму», доведенной до своего совершенства.              в ней не было гипертрофированной, визуальной и мышечной массы профессиональных бодибилдеров, но и не было сухой истощенности легких атлетов, а лишь соблюдающая идеальный баланс середина, пропорции костного каркаса которого подчинялись закону золотого сечения. во внутреннем и внешнем строении не было и намека на сколиоз, асимметрию плеч или кифотическую сутулость, столь частую у людей имеющих высокий рост. лопатки же располагались строго симметрично относительно остистых отростков позвонков. при каждом движении руки сатору лопатки плавно скользили по реберной дуге, выявляя безупречную работу зубчатых и ромбовидных мышц.              мышцы спины годжо находились в состоянии здорового, динамического нормотонуса. под гладкой, бледной кожей четко дифференцировался каждый пучок, выполняющий свою биомеханическую задачу.              эндзин не сразу ловит себя на мысли, что откровенно пялится, но стоит этому осознанию дойти до него, он все равно не отводит взгляда и даже не пытается сделать вид, что просто задумался.              – дзи, - окликает его сатору по одному из приевшихся прозвищ, от которых мужчина хотя бы не плевался. его голос стал заметно мягче. – мне, конечно, нравится твое внимание, но сколько еще ты будешь пялиться мне в спину? - он поворачивает голову окидывая мастера взглядом из-за плеча. – ко мне прилипло что-то или ты просто пытаешься прожечь во мне дыру?              – я никогда раньше не обращал внимание на то, насколько ровная у тебя спина, - выдает он как на духу, продолжая гипнотизировать взглядом пространство между лопатками мага.              сатору даже не сразу находится с ответом.              – ну... спасибо? - звучит он уже как-то неуверенно, кажется не совсем понимая, как ему расценивать сказанное. – наверное. а вообще, будь ты почаще дома, замечал бы и не такое! я все еще не понимаю, для чего ты работаешь, когда я в состоянии содержать нас двоих до конца наших дней!              – сатору, мы же уже обсуждали это...              – да-да, - встревает он, не давая эндзину закончить начатую мысль. – помню я, помню. «ты не можешь сидеть дома без дела». - фырчит вновь недовольно.              эндзин вновь замолкает, выдерживая понятную лишь ему одному тишину, прежде чем снова заговорить:              – ты долго еще будешь возиться у плиты?              – мм.., - нарочито задумчиво протягивает сатору, разглядывая почти готовый завтрак. – а ты что-то хотел?              – да. тебя.              годжо, явно не ожидавший такого небрежно брошенного ответа в лоб, чуть ли не давится воздухом. он, если честно, больше думал, что эндзин просто хочет наконец получить свой завтрак, над которым он усердно пыхтит уже вот добрых минут десять, вроде бы как, но никак не этого! хотя, не сказать, что он был сильно против...              – вау, дзи, - еще секунду назад игравшее удивление на его лице сменяется лисьим прищуром, пока губы растягиваются в ехидной ухмылке. – знаю тебя не первый год, но удивляешь ты меня с каждым разом все больше и больше. ради такого твоего внимания я прямо сейчас готов все оставить как есть.              еще до относительно сонного сознания эндзина не сразу доходит смысл сказанных сатору слов, да и своих тоже, особенно того, как они звучали и что подразумевали под собой, не имея никакой четко выраженной конкретики. но когда едва работающие шестеренки в черепной коробке наконец встают на свои места, его глаза расширяются в искреннем удивлении от всего сложившегося недопонимания.              – постой-постой, - мастер слегка мотает сонной, едва работающей головой, отгоняя прочь любые другие мысли, которые только могли сейчас начать лезть в голову. – я не о том. извини, немного не так выразился. мне нужен ты, твоя спина и несколько акриловых маркеров.              – оуу, так это была не попытка так меня задобрить? - протягивает он, выключая конфорку и разворачиваясь лицом к эндзину наклоняет голову набок. – всерьез решил посягнуть на мою спину, как на холст?              в ответ он лишь получает утвердительный кивок, прежде чем эндзин, поставив уже оба локтя на твердую поверхность стойки, подпирает ладонями щеки и выжидающе смотрит, прекрасно зная, что сатору ему в этом не откажет.              и он оказывается прав как никогда.              уже через считанные минуты они перебираются в спальню, внутри которой приходится раскрыть шторы и пустить утреннее солнце, что теперь освещало и заливало своим теплым светом все пространство. оказываясь в спальне годжо, не дожидаясь прямой просьбы, стягивает через голову одним верным движением плотно прилегающую ткань, отбрасывая ее куда-то к изголовью и оставаясь обнаженным по пояс. его безупречная, бледная спина, лишенная изъянов и шрамов, снова предстала перед эндзином во всем своем анатомическом великолепии в лучах утреннего токио.              не сдерживая внезапного порыва эндзин подходит немного ближе, протягивает руку и касается подушечками испещренных татуировками пальцев эластичной кожи, сразу же замечая как тело напротив реагирует на его легкое прикосновение и контакт кожи с кожей. она покрывается мурашками, едва заметно вздрагивает, а мышцы тут же подбираются, рефлекторно каменеют всего на мгновение, прежде чем вновь расслабиться. мастер не сдерживает легкой улыбки, склоняется немного ниже и целует сатору в плечо, касаясь губами теплой кожи.              – ложись, - непривычно мягко просит эндзин, отстраняясь и подходя к своему рабочему столу, на котором были разбросаны в абсолютном творческом беспорядке и хаосе все, что у него только было – от незаконченных и брошенных на пол пути эскизах до запылившихся скетчбуков, на которые у него просто не находилось достаточно свободного времени.              сатору же, ведомый этой непривычной, но такой приятной мягкостью обычно колкого мужчины, с характером которого ему долго приходилось мириться и притираться, послушно укладывается поперек на мягкую кровать поверх пухового одеяла. он отводит руку в сторону, чтобы вслепую нащупать подушку и притягивает ее ближе к себе, укладывая под подбородок и пряча там же руки.              спустя считанные мгновения, когда эндзин нашел все ему нужные для работы цвета, годжо ощущает как матрас рядом с ним жалобно скрипит и прогибается под весом еще одного человека, что усаживается с боку.              – уже знаешь, что будешь рисовать?              – ага.              щелчок. эндзин снял колпачок с оранжевого маркера, что на кожу, особенно такого цвета, как у годжо, будет ложиться мягким желтым.              – и ты, конечно же, мне не скажешь.              – ага.              – если там будут сердечки, то я могу подумать, что нравлюсь тебе.              – тебя не смущает, что мы живем вместе и спим на одной кровати?              эндзин, не предупреждая, опускает мягкий, гибкий наконечник-кисть ближе к коже и прижимает его к ней, решая начать над лопаткой, что была к нему ближе всего, у изгиба шеи, вынуждая сатору оборваться на полуслове с очередной его глупостью. мастер отчетливо видит и ощущает, как его холст из плоти и крови ощутимо вздрагивает от контакта холодной, пропитанной акриловой краской, водной основой с горячим телом. он не сдерживает почти самодовольного смешка, который годжо слышит над самым ухом. о, этот наглый осквернитель национального достояния же просто издевается над ним, а сатору так-то еще обижен был на него из-за двух унизительных поражений, которые ему пришлось пережить за одно только утро!              но тем не менее... он ведь сейчас лежит здесь и выступает в роли холста, на который покусилась творческая личность его парня, что, кажется, никогда не спала. в ответ сатору лишь театрально показательно сопит, высказывая так свое напускное недовольство, но все же замирает затаив дыхание и позволяет художнику делать все, что тот только пожелает.              эндзин, погружаясь в процесс с головой с первых секунд, как они начали, начинает быстрыми, но плавными мазками оставлять на коже изогнутые линии, набрасывая контур силуэта рыбки, изгибающейся на лопатке сатору изящной дугой; акварель ложилась на бледную кожу полупрозрачным слоем из-за чего, как он и догадывался, пестрый оранжевый стал пастельным желтым. следом за силуэтом он начал вырисовывать расправленные вуалевые плавники, располагая их немного ниже мордочки. затем еще несколько: один изогнутый ближе к концу хвоста, второй, располагающийся под тельцем, а третий на самом хвосте, придавая изящно изогнутому силуэту свою завершенность.              закрывая оранжевый маркер, мужчина откладывает его в сторону, давая немного времени этому слою, чтобы подсохнуть, и окидывая взглядом беззащитно подставленную спину, берет второй синего цвета. эндзин, не сводя янтарных глаз со спины сатору, пытается подобрать более подходящий угол, чтобы ему было удобно начать рисовать второго карпа с противоположной стороны, но то-ли он сидел настолько неудобно, занимая место сбоку, то-ли сам годжо лежал до жути неудобно.              его светлые с четко выраженным изломом брови хмурятся, когда очередная попытка пристроиться к другому боку заканчивается провалом и он, раздраженно цокая языком и не придумав ничего лучше, приподнимается на коленях и перекидывая через бедра сатору одну ногу усаживается на него всем своим неподъемным весом.              сатору лишь сдавленно выдыхает.              – я уже и забыл какого это, чувствовать на себе твой вес. - отзывается мужчина под ним, и эндзин готов поклясться, что слышит эту его фирменную ехидную ухмылку. – садись на меня так почаще.              – завались.              вновь сосредотачиваясь на своей работе, что сейчас больше походила на медитативный покой, эндзин зажимает жевательными зубами колпачок, дергает маркер от себя и принимается за второго карпа, начиная вновь с набросков изогнутого контура тельца меняя угол вида. если первый карп на лопатке был изображен полубоком, словно он пытался обплыть само течение, то на второго вид открывался «сверху». вновь за тельцем идут плавники, которые он вырисовывает тонкими, выверенными движениями наконечника-кисти расправленными в стороны. хвостовой плавник закручивается элегантной дугой, словно эта рыба была не всего лишь наброском в пару мазков, а живым существом, которое только что совершило резкий поворот, оставляя за собой невидимый водоворот.              свободной рукой, которой он до этого себе задавал опору, уперевшись ладонью в свободное от акварели пространство на спине сатору, он ведет немного ниже к рыбине, что располагалась почти у левого бока с противоположной стороны от своего пастельно желтого собрата. он надавливает пальцами на бледную, нежную кожу, совсем немного оттягивает ее для собственного удобства, прежде чем вывести новую линию.              заканчивая наносить первый бледный слой второго карпа, эндзин вновь закрывает маркер и упираясь ладонью в крестец задает себе небольшую опору. он отстраняется всего на несколько сантиметров, оценивая лишь половину проделанной работы. мастер склоняет голову немного набок, оценивая получившееся на данном этапе под другим углом и то, что у него получалось даже сейчас ему очень нравилось.              – ты что, уже закончил? - бубнит сатору в подушку почти сонным голосом, явно убаюканный нежными, почти невесомыми касаниями кисти и рук любимого человека.              – нет. просто оцениваю то, что получается.              в ответ на это сатору лишь мычит что-то нечленораздельное и замолкает, пока эндзин приступает к продолжению задуманного. он возится с этими рыбками еще около двадцати минут, а может и немного больше. увлеченный этой работой и добавляя мелкие детали вторым слоем, – от более четко выраженного тельца и расплывающихся легкой вуалью плавников до незамысловатых пятен нежного и глубокого из каждых оттенков, филигранно смешивая их между собой так, что цвета не накладывались друг на друга, а словно обвивались и танцевали, – он совсем потерял счет времени.              завершающим штрихом всей получившейся картины становятся волнообразные, тонкие линии, имитирующие разводы и концентрические круги от капель воды, что разлетаются во всем стороны от ударов хвостами по водной глади.              откладывая в сторону маркеры эндзин тянется к прикроватной тумбочке, на которой оставил свой телефон еще ночью и так и не прикоснулся к нему за все утро, упорно проигнорировав и выключив будильник, как и кучу всплывающих уведомлений с утра пораньше. сейчас ему было не до них от слова совсем. обхватив длинными, мозолистыми пальцами корпус телефона и зайдя в камеру, ладонью свободной руки он аккуратно накрывает чистый, не вымазанный акварельными маркерами бок разморенного мужчины, поднимает телефон немного выше, чтобы объектив камеры захватывал все и делает несколько фотографий, запечатлевая свое произведение искусства не только на коже, но и в памяти своего устройства.              – сато, - сладко протягивает эндзин, опуская тембр своего голоса до бархатистого шепота, когда он аккуратно, чтобы не размазать еще не до конца высохшие слои на водной основе, склоняется к плечу годжо и притирается носом к его виску, упираясь ладонью в кровать рядом с белобрысой макушкой.              – ммм.., - негромко, пытаясь вернуться в реальность протягивает тот, едва разлепляя внезапно потяжелевшие веки от монотонных, мягких движений кистей. – ты уже закончил?              – ага. смотри.              притираясь щекой к мягкому, шелковистому волосу на висках возлюбленного, эндзин чуть вытягивает руку с телефоном и направляет его включенный экран к сонному лицу. пара льдисто-голубых глаз скользит по экрану, сатору касается его пальцами, приближая изображение, чтобы поближе и более детально рассмотреть то, над чем пыхтел этот упрямый мастер последний час, пока его высок подвергался неоднократным, коротким поцелуям.              – очень красиво, дзи, - наконец он выносит свой вердикт, мягко улыбаясь уголками губ. – ладно, так уж и быть. твое мастерство растрогало меня настолько, что я больше не могу на тебя обижаться.              эндзин усмехается, выключая телефон и укладывая его вниз экраном рядом с подушкой, на которой так удобно устроилась голова годжо, пока сам он притирался к его плечу. ему требуется несколько секунд, чтобы до него наконец дошел смысл сказанного, прежде чем он резко отстраняется, уставившись тому в затылок.              – так ты все же был обижен на меня?!