Чувство безысходности

Они все смотрят на меня. Камеры направлены прямо в мою сторону. Рядом судебный секретарь быстро заносит в протокол почти каждое произнесённое слово. Листы с его записями позже отправятся к остальным документам по моему делу. По делу Сала Фишера. Журналисты сидят неподалёку, ведут аудиозапись и снимают происходящее на свои дешёвые камеры. В зале суда хватает и других людей: мой психиатр, адвокат, прокурор, следователи, работавшие над делом, судебные приставы, свидетели... Среди свидетелей я замечаю знакомые лица. Моя старая подруга Эшли. Мы многое прошли вместе. Она была одним из самых важных людей в нашей компании. Наверное, сейчас она главный свидетель. Трэвис. Тот самый придурок, который постоянно задирал нас в школе, будто сам был лучше остальных. Хотя я на него не злюсь. Ему просто нужно было наше внимание. Тут же сидит Мейпл, жена Пыха. Она, на удивление, не сошла с ума, как остальные жители апартаментов Эддисона. Мейпл всегда была тихой, немного странной, но достаточно умной. Правда, судьба почему-то свела её с Чаком. Впрочем, влюблённых не судят.8 Нил, парень Тодда — самого умного человека в нашей компании. Я не знаю, что случилось с Тоддом в тот вечер. Он был ранен и уже явно не был прежним. Скорее всего, сейчас его признали невменяемым. Теперь он находится в психиатрической больнице. Маловероятно, что Нил винит меня в произошедшем. Он верит мне. А ещё он всегда верил своему возлюбленному, который верил моим словам и видел то же, что видел я. Мне мерещится? Джим Джонсон? Отец Ларри? Но он мёртв. Его не может быть здесь. Когда я разговаривал с ним в домике на дереве, он не был похож на самого себя. Да и говорил он  невнятно. Ладно. Лучше не заострять на нём внимание. — Мистер Фишер? Я вздрагиваю. Похоже, вопрос мне задали уже не в первый раз. Несколько секунд я просто смотрю на прокурора перед собой, пытаясь понять, что происходит. Воспоминания и лица свидетелей медленно растворяются, уступая место залу суда. Судья смотрит на меня с плохо скрываемым раздражением. Прокурор терпеливо ждёт ответа, а кто-то из журналистов уже что-то быстро записывает в блокнот. — Вы приняли это решение заранее? На несколько секунд я замолчал. В зале стояла такая тишина, что было слышно лишь тихое постукивание пальцев судебного секретаря по клавиатуре. Я медленно выдохнул. — Решение об убийствах? Нет, конечно, нет. В тот вечер меня просто поставили перед фактом. Либо я лишаю жизни заражённых людей в апартаментах, либо эта тьма начинает распространяться дальше, за пределы здания, и поглощать всё больше невинных людей. По залу пробежал едва уловимый шёпот. Я опустил взгляд на собственные руки. — Я не хотел никого убивать. Я хотел спасти других. Я вижу что никто в зале суда мне не верит кроме Нила, Эшли и... Джима... Не знаю насчёт Трэвиса. Остальные явно хотят запереть меня в тюрьме навсегда. — Мистер Фишер, если отбросить демонов, проклятия и все то, о чем вы говорите, что останется? Я молчу. — Останется молодой человек, который вошел в жилой дом и убил своих соседей. Не так ли? У меня больше нет сил что-либо им доказывать. Даже Доктор Откин мне не верит. Что уж говорить об остальных? Пять лет я проторчал в тюрьме, надеясь, что однажды что-нибудь изменится. Что найдутся доказательства. Что кто-нибудь поймёт, о чём я всё это время говорил. Но ничего не изменилось. Мне никто не верит. Я поднял взгляд на прокурора и пожал плечами. — Я больше не собираюсь ничего вам доказывать. Я рассказываю правду. Верите вы мне или нет — это уже ваши проблемы. ... — Я... Почти уверен, что тьма не распространится за пределы апартаментов. Поэтому я спокоен. Все будут в порядке. Откин подошёл к прокурору, и что-то тихо сказал. И после этого прокурор задал ещё один вопрос, не касающийся инцидента в апартаментах. — Мистер Фишер, скажите, когда вы в последний раз чувствовали себя счастливым? Больная тема. Потому что я точно знаю момент, когда всё перевернулось с ног на голову. Последний раз я был счастлив в тот день, когда Лиза, мама Ларри, пригласила меня к ним на ужин.  Лиза всегда относилась ко мне как к родному. Наверное, именно поэтому я так обрадовался её приглашению. Мы договорились, что вечером я зайду к ним. В тот день настроение было на удивление хорошим. Потом я встретился с Эшли, и какое-то время мне казалось, что всё наконец начинает налаживаться. Но когда я уже собирался идти в апартаменты, пришло сообщение от Ларри. Одно короткое сообщение. Сообщение, которое отняло у меня не только счастье, но и желание жить дальше. Мне кажется, тот день забрал у меня всё счастье, которое у меня когда-либо было. Теперь даже счастливые воспоминания не приносят тепла. Я помню их, но больше не могу почувствовать то, что чувствовал тогда. Словно вместе с Ларри умерла и та часть меня, которая ещё могла быть счастливой после смерти мамы. Не знаю, как долго я молчал. Воспоминания медленно растворялись, а на их месте оставалась только пустота. Я с трудом справился с комом в горле и наконец посмотрел на прокурора. — Я никогда не чувствовал себя счастливым. И в тот момент я действительно верил в собственные слова... — Даже рядом с Ларри Джонсоном? ... — Вы хотите сказать, что даже ваш лучший друг не смог сделать вас счастливым? Как она может говорить такое? Я любил его всем сердцем. Я так по нему скучаю. Он ведь даже не знал, как сильно я любил его на самом деле... Я опустил взгляд на документы по своему делу. Буквы начали расплываться перед глазами. Одна скупая слеза упала на лежащие передо мной бумаги с обвинениями и оставила на них маленькое мокрое пятнышко. Психолог поправил очки и сделал пометку в документах. Все ещё стоя у прокурора, и уже слышно сказал: — Подобные эмоциональные реакции соответствуют состоянию пациента, которое мы наблюдали на протяжении последних лет. Протез не давал вытереть глаз рукой, поэтому оставалось только терпеть чувство чего-то неприятно мокрого у глаза. — А зачем мне вообще пытаться вас убедить? Я обвёл взглядом зал суда. — Пять лет. Пять лет я рассказываю одно и то же. Пять лет отвечаю на одни и те же вопросы. И за всё это время никто не стал слушать меня внимательнее. Я посмотрел на прокурора. — Вы спрашиваете, почему суд должен считать мои воспоминания надёжными. Не знаю. Это уже вам решать. ... — Но я знаю, что это правда. Каждое слово, которое я сказал в этом зале, — правда. Я видел всё своими глазами. И мне нет смысла лгать вам сейчас. ... — Честно говоря, я вообще не вижу смысла продолжать этот разговор. Вы уже решили, кто я такой. Так зачем делать вид, что моё мнение ещё кого-то интересует? В зале повисла тяжёлая тишина. Даже прокурор больше ничего не сказала. Судья несколько секунд смотрел на меня, затем перевёл взгляд на лежащие перед ним документы. — На сегодня достаточно. Он ударил молотком. — Суд объявляет перерыв до следующего заседания. Подсудимого вернуть в камеру. Двое судебных приставов подошли ко мне с обеих сторон. Я не сопротивлялся. Какой смысл? Пять лет меня водят по одним и тем же коридорам. Пять лет задают одни и те же вопросы. Пять лет пытаются решить, кто я: убийца, сумасшедший или человек, сказавший правду. И за всё это время они так и не смогли принять решение. Наручники холодно сомкнулись на запястьях. Я в последний раз посмотрел на зал суда. На Эшли. На Нила. На пустые лица людей, которые всё ещё пытались понять то, чего никогда не видели своими глазами. Затем меня развернули к выходу. Впереди снова была камера. Та самая камера, в которой я провёл последние пять лет в полном одиночестве. ... Иногда мне кажется, что я начинаю забывать, как выглядела моя комната в квартире 402, в апартаментах Эддисона. И моя комната в доме, куда мы съехались вместе с Тоддом и Нилом. В соседнюю комнату должен был заселиться Ларри. Мы строили планы, шутили, обсуждали, как будем жить вместе. Но его комната так и осталась наполовину заполненной коробками с вещами. Ларри так туда и не приехал. Я часто пытаюсь вспомнить те комнаты. Цвет стен. Расположение мебели. Всякие мелочи, на которые раньше никогда не обращал внимания. Но с каждым годом воспоминания становятся всё более размытыми. Теперь вместо них у меня есть только холодные стены изолятора. Почти пустого изолятора. Моего единственного дома последние пять лет. Я лёг на жутко неудобную койку. Иногда мне кажется, что единственное, чего я боюсь по-настоящему, — это забыть. Забыть голоса друзей. Забыть наши разговоры. Забыть те дни, когда самой большой проблемой была очередная выходка Ларри или, не дай бог, малейшая ссора Тодда с Нилом. Тогда всё было намного проще. По крайней мере, нам так казалось. В этой камере время летит быстро. Наверное, потому что здесь больше ничего не остаётся, кроме собственных мыслей. Ты просто сидишь и проваливаешься в них всё глубже и глубже, пока часы незаметно отсчитывают время. Спустя пару часов я пришёл к ужасному выводу. Я всё-таки начал забывать Ларри. Я забыл его голос. Забыл его руки. Забыл, какую песню он любил больше всего. Забыл его глаза. Я пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь, но в голову остаются лишь обрывки. Размытые силуэты. Отдельные фразы. Смех, который я уже не могу услышать по-настоящему. Я больше не помню. И, кажется, это пугает меня сильнее, чем всё остальное. — Нет... — Нет, нет, нет... Я зажмурился и попытался вспомнить его голос ещё раз. Хотя бы одну фразу. Любую. Но в голове была только тишина. Я сжал край тонкого одеяла так сильно, что заболели пальцы. Как можно забыть человека, которого любил больше всех на свете? По щеке скатилась слеза. Потом ещё одна. Я закрыл протез на лице руками и сидел так несколько минут, стараясь ухватиться хоть за какое-нибудь воспоминание, прежде чем оно исчезнет навсегда.

***

— Эй... Ларри, проснись... Я прошептал это почти ему на ухо. Ларри с трудом разлепил глаза. На часах был уже час ночи, и выглядел он так, словно готов был уснуть прямо посреди разговора. Не успел он ничего сказать, как я продолжил: — Представляешь, я совсем забыл, что взял с собой Super Gear Boy. И ещё одну игру к нему. Отец нашёл её на какой-то барахолке. Она как раз для моей приставки. Вроде сюжетная... Судя по обложке, довольно грустная. Давай вместе поиграем? Ларри несколько секунд молча смотрел на меня, пытаясь понять, ради чего его разбудили посреди ночи. — Ну пожа-а-алуйста... Ночь — самое подростковое время! Я придвинулся ближе и осторожно прижался к его плечу, надеясь, что это поможет избежать заслуженного ворчания за столь варварское пробуждение. Перед тем как разбудить Ларри, я вставил глазной протез. Без него моё лицо выглядело ещё более изуродованным, чем обычно. По крайней мере, мне так казалось. Хотя Ларри никогда этого не боялся. Его не пугали ни пустая глазница, ни разорванная щека,ни шрамы, ни отсутствие половины носа. Наоборот. Иногда мне даже казалось, что он любит каждую часть моего лица гораздо больше, чем я сам. Я чуть сильнее прижался к нему и выжидающе улыбнулся. Ларри тяжело вздохнул, потёр глаза и посмотрел на меня сонным взглядом. — Сал, ты серьёзно разбудил меня в час ночи ради видеоигры? — Угу. — Ты невозможен. — Знаю. Ларри посмотрел на меня несколько секунд. Потом перевёл взгляд на приставку в моих руках и тихо усмехнулся. — Ты ведь не отстанешь? — Не отстану. — Я помотал головой. — Так и знал. Он подвинулся, давая мне больше места рядом с собой. — Ладно. Показывай свою грустную игру. Я тут же оживился и уселся рядом с ним, едва не уронив приставку от нетерпения. — Вот, смотри. Я даже краткий рассказ не читал. Будем разбираться по ходу дела. — Это никогда не заканчивается ничем хорошим, — пробормотал Ларри, зевая. На экране появилась заставка. Под тихую мелодию по пустой улице шёл мальчик с большим рюкзаком за спиной. Мы несколько секунд молча наблюдали за вступлением. — Ну и мрачняк, — Я же говорил, что игра выглядит грустной. — Я думал, ты преувеличиваешь. Я тихо усмехнулся и прислонился плечом к его плечу. Комната была тёмной. Единственным источником света оставался маленький экран приставки. Где-то за окном шумел ветер, а весь остальной мир будто перестал существовать. Остались только я, Ларри и эта странная игра. Мальчик на экране шёл по улице, и сверху приставки появилось окно с предысторией, в ней рассказывается, что мальчика выгнали из дома Мальчик на экране медленно шёл по тёмной улице, освещённой редкими фонарями. Через несколько секунд в верхней части экрана появилось окно с текстом. Мы начали читать. Оказалось, что главного героя выгнали из дома. Родители выставили его за дверь посреди ночи, оставив одного с небольшой сумкой вещей и парой монет в кармане. Теперь ему предстояло самому искать место для ночлега и решать, что делать дальше. Несколько секунд мы молчали. — Родители года, — хмыкнул Ларри. — Да уж. Я продолжил нажимать кнопки, заставляя мальчика идти вперёд по улице. — Знаешь, мне его уже жалко — Прошло буквально две минуты с начала игры. — И что? — А ничего. Просто ты слишком быстро привязываешься к персонажам. — Зато у меня есть сердце. — Намекаешь, что у меня его нет? — Именно. Ларри возмущённо ткнул меня локтем в бок, а я тихо рассмеялся. Я ведь знаю, что у Ларри самое большое, полное любви сердце, но грех не побесить его. Мы провели мальчика ещё немного вперёд по улице. Вскоре он остановился у старой автобусной остановки и сел на холодную скамейку. На экране появилась новая сцена. Герой некоторое время сидел неподвижно, а потом медленно снял с плеч рюкзак и начал в нём копаться. Через несколько секунд он достал маленького потрёпанного плюшевого медведя. Сверху снова появилось текстовое окно. Оказалось, что этого медведя ему когда-то подарила мама. Перед тем как выгнать сына из дома, она тайком положила игрушку в его рюкзак, чтобы он не чувствовал себя совсем одиноким. Я замер. Палец так и застыл над кнопкой. На мгновение мне показалось, что в комнате стало холоднее. Мама. Я невольно опустил взгляд на экран. Мальчик крепко прижимал медведя к груди. Мне вдруг стало не по себе. Я помнил маму всё хуже и хуже. Её голос уже начал стираться из памяти. Некоторые черты лица тоже. Но чувство вины никуда не исчезало. Если бы не тот случай... Если бы не я... Она, возможно, была бы жива. Я так сильно сжал приставку, что побелели пальцы. — Эй. Голос Ларри выдернул меня из мыслей. — Всё нормально? Я быстро моргнул и кивнул. — Да... Просто задумался. Соврал. Потому что на самом деле я снова вспоминал маму. Несколько секунд я молча смотрел на экран. Потом нажал кнопку выключения. Комнату тут же накрыла темнота. — Эй, — удивился Ларри. — А как же мальчик и его трагическая судьба? Я натянуто улыбнулся и пожал плечами. — Доиграем потом. Ларри внимательно посмотрел на меня. Слишком внимательно. — Салли, — Что? — Ты в порядке? — Конечно. — Я отвёл взгляд. — Врёшь. Иногда мне казалось, что Ларри умеет читать мысли. Я положил приставку рядом с кроватью и лёг на спину. — Просто игра напомнила мне кое о чём. Ларри ничего не ответил. Матрас тихо скрипнул. Через секунду я почувствовал, как он лёг рядом. За окном шелестел ветер. Где-то в квартире что-то тихо стукнуло. Было уже очень поздно. — О маме? — негромко спросил он. Я замер. Наверное, только Ларри мог догадаться так быстро. — Да. ... — Ты всё ещё винишь себя? Этот вопрос ударил сильнее, чем я ожидал. — А как иначе? — Мой голос прозвучал тише обычного. — Если бы я тогда не пошёл туда... Если бы мама не шла со мной... Всё было бы по-другому... — Сал. Я почувствовал, как Ларри слегка толкнул меня плечом. — Это был несчастный случай. — Но мама умерла из-за него. — Она умерла не из-за тебя. Я хотел возразить, но не смог. Потому что за все эти годы ни разу не придумал аргумента, который бы убедил меня самого. Ларри вздохнул. — Знаешь, что меня бесит? — Что? — То, что ты готов простить вообще кого угодно, кроме себя. Я невольно усмехнулся. — Это звучит как оскорбление. — Так и есть. ... Я повернулся к нему в темноте. — Ларри, а ты можешь пообещать мне, что ты меня никогда не оставишь? Вопрос повис между нами тяжело и неловко. Я почувствовал, как он на секунду перестал дышать. Потом Ларри тихо выдохнул. — Сал… Он замолчал, подбирая слова, и это было уже плохим знаком. — Я не знаю, умею ли я давать такие обещания. — Почему? — Я нахмурился. Ларри повернулся на бок, ближе ко мне. Голос стал тише. — Потому что иногда вещи… просто случаются. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь прогнать сон. — Я могу сказать, что я буду рядом. Что постараюсь. Что если смогу — не уйду. ... — Но я не могу обещать вечность. Эти слова прозвучали не как отказ. Скорее как честность, в которую он сам не хотел верить. Он слегка толкнул меня плечом, как делал всегда, когда пытался смягчить сказанное. — Эй. Но это не значит, что я куда-то собираюсь прямо сейчас, идиот. ... — Просто… не требуй от меня невозможного, ладно? Я ничего не ответил.

***

Эта тюремная шконка никогда не будет такой же тёплой и мягкой, как раскладной диван в комнате у Ларри. Ларри всегда уступал мне место у стены — боялся, что я могу свалиться во сне. Я правда спал тревожно, часто просыпаясь от кошмаров, и он, кажется, это замечал даже лучше, чем я сам. Иногда мы включали металл на магнитофоне ещё до поздней ночи, когда все только собирались спать. Музыка гремела так, что стены будто вибрировали вместе с нами. Миссис Гибсон тогда снова жаловалась Эддисону, что её раздражает эта “ужасная, бесконечная музыка”. Но, честно говоря, нам было всё равно. У неё всё равно не было ключ-карты от лифта, чтобы спуститься в подвал. И слава богу. Она была реально вредной старухой. Я невольно усмехнулся этой мысли. Но даже эта усмешка быстро исчезла. Потому что никакой шум, никакие разговоры и никакие жалобы больше не заполняли тишину. Только холод. Только бетон. И койка, которая никогда не станет диваном.