V – значит вендетта

      Вообще-то, Хан И Сыль искренне считала себя человеком исключительно приземленным. Из тех, кто сначала скрупулезно высчитывает дебет с кредитом, проверяет медицинскую страховку, откладывает на непредвиденные расходы и только потом позволяет себе сделать вдох.       Но вот с выбором профессии её хваленая прагматичность дала ощутимый сбой.       На бумаге всё выглядело вполне пристойно, даже привлекательно. Зарплата ощутимо выше среднего по рынку, на закрытие базовых потребностей хватало с запасом, да еще оставалось на мелкие капризы. Ну, знаете, эти внезапные раздвоения желаний, когда одна твоя половина требует благоразумно инвестировать в старость, а вторая немедленно спустить кучу денег на какую-нибудь глупость, чтобы хоть как-то компенсировать моральный ущерб. На эти внутренние расколы бюджета, в общем-то, тоже хватало.       Но уровень стресса.       Нет, тут надо признать честно: этот показатель в её личной таблице давно пробил верхнюю границу и улетел куда-то в стратосферу.       Несоизмеримо.              Абсолютно несоизмеримо с любыми цифрами на банковском счете.       Иногда, утирая холодный пот в пустом коридоре после очередного рабочего дня, И Сыль всерьез подумывала о том, что стоило всё-таки остаться в Чхунджу.       Благословенная, тихая провинция. Там жизнь текла лениво и предсказуемо, а местная детвора хотя бы не обладала способностью доводить взрослых до нервных тиков одним лишь выражением своих лиц. Чертовы столичные дети.       Они будто рождались сразу с непомерными амбициями и врожденным умением профессионально жрать чужие ресурсы. В основном, ментальные.       Госпожа Хан, не будь она женщиной со стальным стержнем и жесткими принципами, давно бы уже сломалась. Во всей этой корейской культуре, намертво завязанной на коллективном алкогольном движе после тяжелой недели, её трезвеннические убеждения выглядели как минимум подозрительно, но у нее были свои правила. И если бы не принципиальность, категорически запрещающая заливать проблемы соджу, И Сыль гарантированно ушла бы в глубокий запой.       Она привычно поправляет вытянутые брендовые очки с крестиками на дужках (не забываем про капризы), мысленно засучивает рукава и выходит к доске. Тридцать пар глаз смотрят на неё с разной степенью высокомерного безразличия.       Будущая элита нации, чтоб её.       Она берет маркер, поворачивается к белому пластику доски и произносит:       – Здравствуйте, дети. Наша сегодняшняя тема...       Рука замирает в воздухе.       Да какая, к черту, разница?       Найдется ли в этом кабинете хотя бы один человек, который её слушает? Вряд ли.       И Сыль, конечно, всегда знала, что у богатых свои причуды. Определенный уровень капитала неизбежно накладывает отпечаток на психику и это факт. Но кто же знал, что одна из главных элитарных традиций – тотально забивать на воспитание собственных отпрысков. Видимо, этот пункт шел автоматическим бонусом к платиновым картам и загородным виллам.       Она слегка хмурится, разглядывая фетровый кончик маркера, а память услужливо подсовывает картинки из прошлого. Из её первых дней в этом бля... элитном учебном заведении.       Тогда Хан И Сыль была совершенно другой. Намного младше, наивнее и с избытком идеализма в организме. Она прекрасно помнит, как вечерами утирала горькие слезы и звонила родителям, захлебываясь обидой: «Мама, они меня вообще не слушают!».       Тогда она еще горела дурацкой идеей Быть Учителем. С большой, разумеется, буквы. Пыталась вызывать этих малолетних снобов на душевные разговоры, искать скрытые мотивы, взывать к совести.       Результат оказался ожидаемым: она получила лавину гневных звонков от высокомерных мамаш этих маленьких ублюдков и порцию мягких, но предельно понятных наставлений от директора. Суть сводилась к простому: «Госпожа Хан, не мутите воду. Сидите тихо, выдавайте материал и не портите нам статистику».       Ну и прекрасно.       Да больно надо, если честно.       И Сыль быстро училась выворачивать ситуацию в свою пользу и границы допустимого вмешательства сузились до разумного минимума. Она наемный специалист, её прямая обязанность – вкладывать в эти головы знания.       Воспитанием, моральным компасом и базовыми человеческими понятиями пусть занимаются те, кто этих детей воспроизвел на свет. И если сама И Сыль со своей ролью справлялась на твердую пятерку, то к их родителям имелись серьезные вопросы.       Хроническая запущенность на фоне неограниченного бюджета – диагноз страшный. Но, в конце концов, она не служба опеки и не благотворительный фонд.       Своя нервная система дороже.       Сзади доносится противный гогот. Нарушители спокойствия даже не потрудились создать видимость того, что им не насрать и просто взяли и прямо посреди урока демонстративно сдвинули парты. Сплоченная такая шайка-лейка.       Если смотреть издалека и включить максимальный режим абстрактного мышления, можно было бы предположить, что это какая-то концептуальная современная инсталляция на тему «Тайной вечери». Но это если бы участники перформанса обладали хотя бы зачатками интеллекта.       Но нет. Увы и ах.       Просто Пак Чихо решил, что ее урок это идеальное время для того, чтобы громко, в деталях обсудить все прелести анилингуса. Уровень дискуссии в престижном лицее, что и говорить, поражал воображение. Снисходительность этих малолеток к учебному процессу иногда переходила все границы.       И Сыль медленно опускает руку с маркером       Она уволится.       Точно ведь уволится. Скоро на этом месте будет стоять кто-то другой, отрабатывать положенные часы, а Хан И Сыль соберет вещи и уйдет искать места поспокойнее.       Прекрасная идея. Нет, не так. Единственная верная.       С каждым прожитым в этих стенах годом она крепла в своем намерении. Жернова личной эволюции Хан И Сыль крутились медленно и абсолютно неотвратимо. И вот, спустя положенное время, заветное официальное, безупречно составленное прошение об отставке уже красовалось на лакированном столе директора.       Тот, разумеется, восторга от такой картины не испытал. Перспектива остаться без преподавателя прямо посреди учебного года удовольствие крайне сомнительное, кадровый менеджмент в элитных заведениях вообще штука тонкая.       Но что поделать?       Директор принял бумагу, скорбно вздохнул, посмотрел на неё из-под тяжелых век и заметил, что юридические протоколы – вещь неповоротливая. Рассмотрение может затянуться, уйти на это могут месяцы, но он, разумеется, приложит все усилия и будет очень стараться закончить с этим побыстрее.       Ага. Охотно верим.       И Сыль слушала это с фирменной, вежливой улыбкой, смотря чуть в сторону.       Подыгрывать так подыгрывать.       Административные игры в авторитет её давно не трогали, она слишком хорошо знала, как крутятся эти бюрократические винтики. Пусть директор тешит себя иллюзией контроля и искусственно растягивает процесс до разумного (или не очень) предела.       Полгода. Каких-то шесть месяцев, чтобы закрыть все обязательства и съебать. Для неё это были сущие пустяки. Хан И Сыль умела ждать и если она умудрилась вытерпеть столько лет в этом месте, сохранив рассудок, то оставшиеся полгода она проживет на чистом автопилоте.

×××

      – Учитель Хан, – голос раздается откуда-то сбоку.       И Сыль даже не поднимает головы от стола, выравнивая стопку контрольных листов.       Мальчишка подходит медленно. Во всяком случае, так кажется поначалу, пока её внимание занято подсчетом незаслуженных троек.       – Да, Доюн? Я слушаю, – отзывается она таким тоном, в котором при желании можно расслышать абсолютный ноль интереса к тому, что он сейчас выдаст.       – Я это... чет совсем не понимаю математику.       – Только ее?       И Сыль хмыкает, даже не пытаясь скрыть легкую насмешку в голосе: самоирония и умеренный стёб над когнитивными способностями подопечных – единственный доступный ей легальный способ не рехнуться.       Ученик, впрочем, столь явную подколку пропускает мимо ушей.       – Я не занимаюсь репетиторством, Доюн. Ты прекрасно это знаешь.       Она ставит точку в разговоре и резко оборачивается, собираясь вежливо указать паршивцу на дверь... И натыкается взглядом на чужую грудь.       Меньше десяти сантиметров. Личное пространство, которое Хан И Сыль привыкла охранять как государственную границу было нарушено. И когда он только, к черту, успел подойти? Секунду назад он был где-то на безопасном расстоянии, а теперь ее буквально вжимают в собственный рабочий стол.       – Доюн, ты стоишь слишком близко, – роняет она, чувствуя, как внутри зарождается раздражение. – Отойди.       Она упирается ладонью ему в плечо, намереваясь просто отодвинуть эту дрыщавую подростковую конструкцию на положенное по этикету расстояние. Делов-то – слегка нажать.       Но конструкция не двигается.       Несмотря на всю свою видимую субтильность, тонкие запястья, Доюн продолжает стоять ровно: ни сантиметра назад.       У И Сыль от этого внезапного сопротивления даже глаза слегка сужаются. Она за свою жизнь видела достаточно людей, умеющих держать центр тяжести и блокировать чужие движения, но встретить подобное у дрыщавого школьника это уже перебор.       – Доюн, – её тон резко падает на пару октав, теряя всю напускную педагогическую мягкость. — Я серьезно.       – Учитель, вы ведь специально надели эту юбку сегодня?       Глаза у мальчишки при этом абсолютно стеклянные. Взгляд прибит куда-то в район её груди, а сам Доюн шумно, с надрывом сглатывает.       И Сыль рефлекторно прижимает к себе многострадальную стопку контрольных, сооружая из чужих троек и четвёрок хлипкий бумажный щит и брови стремительно ползут к переносице.       – Доюн, отойди немедленно!       Голос срывается на крик, и Хан понимает: ситуация окончательно выходит за рамки привычного школьного хамства. Становится по-настоящему не по себе. И как раз в тот момент, когда И Сыль готова просчитать траекторию сокрушительного удара тяжелой стопкой бумаг по этой дурной голове, за дверью класса раздается возня, шуршание и сдавленные смешки.       Ну конечно.       Розыгрыш.       – Это очень глупый розыгрыш, Доюн, – чеканит она, изо всех сил пытаясь не заорать на дебила.       В его нежном возрасте бушующие гормоны в совокупности с невысоким уровнем интеллекта обычно создают умопомрачительную смесь.       Малолетние ублюдки за дверью наверняка уже держат телефоны наготове, включив камеры и затаив дыхание в ожидании зрелищной учительской истерики, но И Сыль слишком хорошо умеет держать лицо, чтобы подкидывать этим начинающим режиссерам качественный контент. Ей бы просто дотерпеть оставшиеся полгода, выжить и не закопать кого-нибудь в ближайшем школьном сквере.       И Сыль ловко выворачивается и оказывается за спиной у застывшего подростка.       Она, конечно, профессионал, но отказать себе в крошечном удовольствии не может: легкая, но звонкая и затрещина прилетает точно по идеальной укладке паршивца.       И что с того, что закон о запрете физических наказаний в школах давно приняли?       Вообще-то, И Сыль всегда горячо его поддерживала, как концепцию здорового и прогрессивного общества. Ей еще в детстве казался диким этот парадокс: собственные родители, люди, казалось бы, имеющие на нее все права, себе подобного варварства не позволяли. Пальцем не трогали! Зато какой-нибудь злой дед мог со спокойной душой приложить линейкой по рукам.       Причем, если уж быть до конца честной, чаще всего, абсолютно незаслуженно. И Сыль прекрасно помнит это жгучее чувство несправедливости.       Так что сейчас, потирая ладонь и глядя на опешившего Доюна, она не испытывает ни малейших угрызений совести.       Профилактика иногда требует выхода за рамки правового поля.       В два размашистых шага, Хан И Сыль преодолевает расстояние до двери.       Слишком стара, чтобы терпеть всякое дерьмо.       Она просто берет и резко дергает ручку на себя.       Сюрприз.       Пубертатные язвы, до этого момента выстраившиеся по ту сторону двери с оглушительным грохотом вваливаются в кабинет. Дорогой лицейский паркет принимает на себя целое переплетение неловких конечностей, брендовых кроссовок и растерянных физиономий.       Жалкое, в общем-то, зрелище.       Доюн, оставшийся у нее за спиной, медленно потирает ушибленную макушку. И Сыль оборачивается, ожидая увидеть на его лице типичное подростковое бешенство, ну или хотя бы досаду от сорванного пранка.       Но он смотрит на нее как-то странно.       Странно.       В его мутном взгляде нет ни злости, ни стыда пойманного с поличным идиота. Там плещется что-то другое, темное, нечитаемое и слегка сбивающее с толку.       И Сыль мысленно ставит напротив этой аномалии жирную галочку. На всякий случай.       Разбираться в глубинах чужих девиаций она не нанималась, но инстинкт самосохранения подсказывает: спиной к этому мальчишке лучше больше не поворачиваться.       Куча-мала нелепо копошится у ее ног.       Пак Чихо, негласный лидер этой шайки-лейки и, по совместительству, главный теоретик нетрадиционных ласк, с громким кряхтением поднимается первым. Лицо у него идет красными пятнами: то ли от искреннего возмущения, то ли от того, что кто-то из свиты только что отдавил ему ногу.       – Вы вообще нормальная?! – рявкает Чихо, судорожно и брезгливо отряхивая брюки. – Я все директору расскажу! Вы знаете, кто мой отец?!       И Сыль вздыхает.       – Пак Чихо, – ласковым тоном произносит она. – Если твой отец узнает, что его ребенок тратит время на низкосортные пранки, он лишит тебя карманных денег. Поднимайтесь. Вы пачкаете мне пол.       – Вы ударили Доюна! – возмущенно пищит снизу Минсок, наконец-то отлепив от своей щеки чей-то локоть. – Это статья! Мы все видели! То есть... на видео сняли!       О. Судебные угрозы.       И Сыль мысленно закатывает глаза. Если бы эти малолетние интриганы действительно подали на нее в суд, возможно, неповоротливая бюрократическая машина лицея выплюнула бы ее увольнительную бумагу не через полгода, а уже завтра утром. Ей богу, стоило бы им даже приплатить за инициативу.       – Статья, Минсок, – замечает она, складывая руки на груди, – это организация группового харассмента в отношении преподавателя, а моя затрещина это легкая тактильная коррекция поведения в целях самообороны.       Она окидывает взглядом застывшую компанию.       Полгода, И Сыль. Целых Всего полгода       – Учитель Хан, – голос Доюна звучит глухо.       Он всё еще стоит позади, не сдвинувшись ни на миллиметр и И Сыль оборачивается вполоборота.       – Что еще, Доюн?       Мальчишка медленно опускает руку от ушибленной макушки. Взгляд скользит по ее лицу, спускается к ключицам, а затем он выдает:       – У вас очень тяжелая рука, учитель. Мне... понравилось.       Тишина в классе мгновенно становится осязаемой, тягучей и неловкой.       Кажется, даже Пак Чихо на секунду давится воздухом. Свита, наполовину поднявшаяся с паркета, замирает в самых нелепых позах, переводя ошарашенные взгляды с Доюна на И Сыль и обратно.       Отлично. Просто превосходно.       И Сыль чувствует, как где-то в районе виска начинает мерзко пульсировать нервная жилка. Мало ей малолетних избалованных мажоров с гормональным дисбалансом, так теперь в её жизни появился еще и мазохист.       – Рада, что смогла удовлетворить твои... образовательные потребности, Доюн, – она хочет вмазать ему. Точно ведь, накрывается. – А теперь живо собрали свои вещи и вышли вон из моего кабинета. Все.       – И если кто-нибудь из вас оставит тут хоть соринку – я заставлю вылизывать этот паркет языком. База у вас, Пак Чихо, как я понимаю, уже имеется. Вон!

×××

      У И Сыль трясутся руки.       Вообще-то, пятницу она себе представляла не так. Ой не так. В ее планах была тишина пустой квартиры, горячий душ и, возможно огромное ведро шоколадного мороженного, но реальность решила подкинуть экстрима.       Директор Чхве стоит за столом и буравит ее взглядом. В этом взгляде нет ни капли сочувствия к ценному педагогическому кадру, лишь подсчет репутационных убытков элитного заведения. На кожаном диване мамаша Доюна картинно, с надрывом плачет, прижимая свое драгоценное чадо к обильно увешанной бриллиантами груди.       Чадо, к слову, выглядит как обычно: отстраненно и слегка заторможено.       Укуренный что ли?       – Что это? – вопрошает директор.       На лице папаши малолетнего мазохиста (господина Пэка) гримаса ярости. И Сыль, будучи человеком наблюдательным, даже не замечает, в какой момент он успевает к ней подойти. Видимо, какая-то жуткая семейная черта.       А потом прилетает удар.       Звонкая, хлесткая пощечина отбрасывает ее голову в сторону. В ушах тонко и противно звенит и кожа на щеке мгновенно вспыхивает огнем.       Веселая компания пяти идиотов жмется у стеночки: Пак Чихо, Минсок, Тэо, Соджун и Джихун. Они все синхронно, с фальшивым раскаянием мнутся и очень внимательно разглядывают свою обувь. Теперь они уже не просто ученики. Они – свидетели.       Свидетели обвинения, чтоб их.       – Ах ты шалава! – ревет господин Пэк, снова занося тяжелую руку для удара.       Но до лица И Сыль кулак не долетает. Второй родитель – господин Пак, отец Чихо, перехватывает его за запястье.       – Остыньте, Пэк, – цедит он сквозь зубы. – Эта сука не стоит будущих проблем с полицией и прессой. Мы решим всё цивилизованно.              И Сыль опускает взгляд.       Злосчастная бумага в ее подрагивающих руках мнется еще сильнее: распечатанные и хорошо сфабрикованные скриншоты какой-то грязной, интимной переписки. Фейк настолько наглый и откровенный, что в это просто невозможно поверить.       Интересно, и когда она только успела переспать с этим мелким негодяем? И Сыль пытается вспомнить, когда в последний раз спала хотя бы положенные восемь часов в своей собственной кровати, не говоря уже о незаконных связях с учениками. Между проверкой эссе и составлением методичек? Или на десятиминутной перемене?       Пранк зашел слишком далеко, прямо в зону уголовного кодекса.       На глазах выступают горячие, злые слезы.       Людям, в общем-то, положено плакать, когда их бьют по лицу взрослые, разъяренные мужчины, но И Сыль плачет не от боли и уж точно не от вины. Просто уровень абсурда наконец-то пробил все границы, а ее нервная система, державшаяся все эти годы на чистом упрямстве, с оглушительным хрустом дала трещину.