Красный — не приговор, или Как я перестал вести блокнот

В мире, где дружба измерялась количеством совместно съеденных килограммов доставки и просмотренных до трех ночи дорам, Кан Есан считал себя лучшим другом для Чон Уена с медицинской точностью. Он знал, когда у Уена болит голова (слишком много кимчи), когда тот влюблен (начинает цитировать философов) и когда ему срочно нужен спасательный круг. Поэтому, когда в их размеренную жизнь ворвался Чхве Сан — сосед Уена по общаге с ямочками на щеках и подозрительной любовью к агрессивному хип-хопу, — Есан почуял неладное. — Он просто друг, — отмахнулся Уен, заправляя прядь волос за ухо. — У него есть компания, они собираются в караоке. Пошли со мной, Сан сказал, что его корейский друг обожает фанк. — Какой еще корейский друг? — нахмурился Есан, но поплелся. Ибо долг лучшего друга превыше личного комфорта. В караоке было душно, пахло жженым сахаром и чужими амбициями. Сан оказался именно таким, как с экрана: вежливый улыбчивый демон, который мгновенно усадил Уена рядом с собой и заказал им обоим одинаковые коктейли. Есан почувствовал себя переводчиком на конференции, где его присутствие не требовалось. А потом вошел Ходжун. Ким Ходжун двигался так, будто знал, что все камеры в зале настроены на него. Черная кожаная куртка, цепь на джинсах, глаза, которые смотрели сквозь людей, как через мутное стекло. Он не поздоровался. Он просто кивнул Сану и плюхнулся на диван, оказавшись в двух метрах от Есана. — Это Ходжун, — представил Сан, лениво улыбнувшись. — Не обращайте внимания, он не кусается. Ходжун поднял взгляд. И сразу нашел Уена. Есан увидел это. Как Уен, который обычно краснел только от острого супа, вдруг стал пунцовым, словно его изнутри подсветили красной лампой. Как рука Уена, тянувшаяся к бокалу, замерла в воздухе. Как зрачки расширились до состояния «я пропал». «Нет, — подумал Есан. — Только не это». Уен посмотрел на него. И Есан прочитал в этом взгляде все. Падение. Без парашюта. В активную зону вулкана. Первая неделя прошла под знаком отрицания. — У него просто харизма, — говорил Уен, тупо пялясь в телефон, где была открыта страница Ходжуна в соцсетях. — Ты преувеличиваешь. — У него в сторис тринадцать фотографий одного и того же стакана с водой с разной экспозицией, — шипел Есан. — И одна из них в три часа ночи с подписью «тишина так громко кричит о тебе». Это кринж, Уен. Клин клином. — Поэтично. — Это манипуляция! Вторая неделя принесла «случайную» встречу в кафе, где Ходжун «совершенно неожиданно» оказался за соседним столиком и «случайно» пролил кофе на куртку Уена, а потом так же «случайно» предложил занести ему новую домой. Есан сидел рядом и чувствовал, как у него от ужаса отмирают вкусовые рецепторы. — Ты что, не видишь? — прошептал он, когда Ходжун ушел «за салфетками» (шёл он минуту, хотя салфетки были на барной стойке). — Он же классический ред флаг. Контролирующее поведение, внезапные исчезновения, излишняя драматичность. У него даже рингтон на звонок мамы — запись её голоса «Сынок, ты где?». — У тебя паранойя, — отмахнулся Уен, но было видно, что он уже где-то далеко. В голове у него играл саундтрек к мелодраме, где Ходжун был единственным источником света. Есан начал кампанию. Он засыпал Уена скриншотами статей «10 признаков абьюзера» и «Как понять, что твой парень — марионетка дьявола». Он показывал ему видео психологов, где разбирали газлайтинг на примере диалогов Ходжуна (а Ходжун, гад, словно проходил спецкурс: «Ты преувеличиваешь», «Я же для тебя стараюсь», «Твои друзья тебе завидуют»). — Смотри, — тыкал Есан пальцем в экран, когда очередной пост Ходжуна появлялся в ленте. — Он выложил фото битого телефона с подписью «у меня нет ничего, что я не мог бы разрушить». Это же не шутка! Это буквально признание! — У него просто депрессивный период, — мягко улыбнулся Уен, и Есану захотелось заорать на луну. На третьей неделе случился переломный момент. Ходжун, который до этого был весь в черном — от обуви до чувства юмора, — внезапно появился в общежитии с башкой цвета свежей крови. Он покрасился в красный. Ярко, кислотно, вызывающе. Теперь, когда он смотрел на Уена, казалось, что к голове прилагается дополнительная подсветка «Осторожно, опасно». Уен выдохнул: — Стильно. Есан схватил его за плечи и затряс так, что у Уена клацнули зубы. — Ты видишь?! — закричал Есан, не обращая внимания на изумленного Ходжуна и Санджи, который тихо отступал к выходу. — Ты понимаешь? Он же буквально покрасился в цвет, который я тебе расписывал! Красный флаг! Самый настоящий! Человек-предупреждение! Ходячий знак «СТОП»! — Есан, пусти, — пропыхтел Уен, пытаясь отцепить его пальцы. — Нет! Я докажу! — Есан обернулся к Ходжуну. — Ты! Ты специально это сделал? Чтобы заявить о своей токсичности? Признайся! Ходжун лениво улыбнулся. В красном цвете эта улыбка выглядела как трейлер к фильму ужасов. — Я просто люблю эстетику, — пожал он плечами. Есан открыл рот для нового тирады, но Уен вдруг рассмеялся. Сначала тихо, потом громче, а потом откинул голову и залился звонким смехом, как в первые дни их знакомства. — О, господи, — выдохнул он, вытирая слезы. — Есан, ты гений паранойи. — Что? — не понял Есан. — У тебя волосы, — Уен указал на собственную голову, смеясь ещё сильнее. — Твои черные волосы. И что? Я должен думать, что ты чёрный флаг? Типа, «у меня чёрные волосы, но я же не блэк флаг»? На секунду в комнате повисла тишина. Есан вытаращил глаза. Ходжун приподнял бровь. Сан, уже стоявший в дверях, прикрыл ладонью лицо и прошептал что-то вроде «Боже, какой идиот». А потом до Есана дошло. Он разжал руки. Уен, всё ещё улыбаясь, поправил воротник и перевел взгляд на Ходжуна. На его красные волосы. На его опасные глаза. На его руки, которые уже тянулись к Уену, чтобы взять за локоть. И Есан понял, что проиграл. Не потому что Ходжун не был ред флагом. А потому что Уену, чёрт возьми, нравились именно такие. Флаги. Любые. Даже если они развевались прямо на голове у потенциального психопата. — Чёрные — не блэк флаг, — повторил Есан тихо, глядя в затылок уходящему другу. — А красные, значит, можно игнорировать? Он остался стоять посреди комнаты, пока Ходжун уже что-то шептал Уену на ухо, пока Сан махал ему рукой «всё нормально, иди домой», пока его собственная чёрная макушка не стала единственным предметом в поле зрения. — Ну хоть бы синим покрасился, — вздохнул Есан в пустоту. — Синий бы я ещё как-то пережил. Но красный, как известно, цвет остановки. Только Уен, кажется, в этот день решил, что знаки на его дороге — всего лишь декорации. И Есан, лучший друг на свете, мог только смотреть, как эта декорация обнимает Чон Уена за плечи и уводит в закат. Красный закат. Разумеется. — Красный закат. Разумеется. Есан остался стоять посреди захламленной гостиной Санджи, чувствуя себя героем фильма-катастрофы, который вовремя не сел в спасательную шлюпку, потому что пытался доказать, что айсберг — это не просто лёд, а метафора хрупкости мужского эго. Теперь шлюпка уплыла. В компании айсберга с алым ирокезом. — Ты как? — спросил Сан, появляясь на кухне с двумя банками колы. Одну он протянул Есану, вторую открыл себе и сделал такой жадный глоток, будто только что вернулся из пустыни. — Я как человек, который только что своими руками подал другу бензин и зажигалку, — глухо ответил Есан, принимая банку. — А он сказал: «О, спасибо, сейчас я пойду подожгу что-нибудь очень важное». — Уен не настолько наивен, — Сан хмыкнул. — Или ты думаешь, он не видит эти твои «красные флаги»? Он их видит. Просто ему нравится цвет. Есан подавился колой. — Ты что, оправдываешь Ходжуна? — Я не оправдываю. Я констатирую факты. — Сан поднял указательный палец с торжественностью профессора, читающего лекцию про термодинамику вареников. — Факт первый: Ходжун действительно драматичный контрол-фрик с замашками персонажа дорамы «Мой муж — газлайтер». Факт второй: Уен всегда мечтал о драме. Факт третий: если ты сейчас побежишь за ними, Ходжун сделает такое лицо, что Уен решит, будто ты просто ревнуешь. — Я не ревную! — взвился Есан. — Я забочусь! Это разные вещи! — Угу, — Сан допил колу и смял банку с хрустом, который прозвучал как приговор. — Знаешь, в чём разница между заботой и ревностью в глазах влюблённого человека? В заботе ты говоришь: «Он тебе не подходит». В ревности ты делаешь то же самое, но с выражением лица маньяка. А у тебя лицо, Есан, прости, сейчас такое, будто ты напоролся ногой на деталь конструктора и застрял в кресле-качалке. Есан молча допил колу, швырнул банку в мусорное ведро (промахнулся на полметра — признак душевных страданий) и вышел в ночь. Закат уже погас, но в его голове всё ещё полыхал пожар. На следующий день начался ад. Уен пришёл на завтрак с лёгким румянцем и парой новых привычек. Например, он начал проверять телефон каждые три минуты и улыбаться экрану так, будто там прятался щенок, умеющий говорить на корейском. Есан попытался вернуть друга на землю рациональным путём. — Он не отвечает на твои сообщения по часу, а потом пишет «был занят», — сказал Есан, заглядывая в телефон Уена через его плечо. — Это классика. Создание дефицита внимания. — У него проект на работе, — Уен пожал плечами, даже не думая обижаться. — Проект называется «Как сделать Уена моей эмоциональной служанкой»? — А у тебя, значит, проект «Как довести лучшего друга до психушки»? — парировал Уен, и Есан на секунду задумался о том, не слишком ли хорошо тот научился защищаться. Через неделю Ходжун, осознав, что красная голова уже не пугает окружающих достаточно сильно, решил усилить эффект. Он пришёл к Уену с букетом. Не простым. Сто девяносто девять алых роз, перевязанных чёрной лентой, и открытка: «Ты единственный, кто делает чёрно-белый мир цветным. И особенно — красным». Есан, наблюдавший эту сцену из-за угла (у него был перерыв на обед, и он «случайно» оказался у общежития Уена), почувствовал, как у него задергался глаз. Сто девяносто девять роз — это не романтика. Это статистика количества случаев, когда Ходжун проливал кофе на чужие куртки. Но Уен зарделся, понюхал бутон и прошептал: «Ты поэт». — Он психопат с хорошим вкусом! — заорал Есан, выскакивая из-за угла. — Обычные люди дарят сто одну розу! Чётное количество — это к похоронам! Он что, намекает? Ходжун обернулся медленно, словно в замедленной съёмке, и его алые волосы сверкнули на солнце как сигнальный маяк «Осторожно, минное поле». — Есан, привет, — сказал он спокойным голосом, от которого у Есана сводило зубы. — Ты всегда такой заботливый, или это только про Уена? — Я в принципе ответственный гражданин, — отрезал Есан. — В отличие от некоторых, я не крашусь в цвет предупреждения МЧС. — Ну, знаешь, — Ходжун наклонил голову, и розы в его руках угрожающе зашелестели, — если бы я был настоящим ред флагом, я бы подарил сто девяносто девять роз с шипами. А тут без шипов. Так что технически я — флаг, но с мягкой тканью. — Шипы внутри, — прошипел Есан, но Уен уже схватил его за локоть и отвёл в сторону. — Прекрати, — тихо сказал Уен. — Ты выглядишь как свекровь из дешёвых сериалов. Следующее, что ты сделаешь, — полезешь в его биографию через знакомого детектива. — Я уже!.. — Есан осекся. — В смысле, я не. Ладно, я подумал об этом. Но не делал! Пока. — Есан. — Что «Есан»? — он вздохнул, глядя на друга. — Ладно. Я просто… Будь осторожен. Если он начнёт говорить, что тебе идёт красное, когда ты наденёшь синее, — звони мне. Я приду с чек-листом. — С каким чек-листом? — «Двадцать признаков эмоционального абьюза». Я его на холодильник повесил, на всякий случай. Уен закатил глаза, но на миг в его взгляде мелькнуло что-то тёплое. Настоящее. То, что говорило: «Спасибо, что переживаешь, даже когда смешно». Ходжун тем временем терпеливо ждал в стороне, перебирая розы и делая вид, что не слышит их разговора. Однако, когда Есан наконец развернулся, чтобы уйти, он вдруг окликнул его: — Есан! — Что? — Ты не хочешь взять одну розу? У тебя тоже волосы тёмные, но внутри, может быть, ты тоже не блэк флаг? — Ходжун улыбнулся, и в этой улыбке было ровно столько яда, сколько нужно, чтобы отравить чужой обеденный перерыв. Есан молча развернулся и ушёл, сжимая кулаки. Розы остались позади. Красные. Разумеется. Дома он достал блокнот, на обложке которого было написано «Доказательства того, что Ким Ходжун — ходячая катастрофа», и добавил новый пункт: «Пункт 47: Дарит розы с подколом. Подкол классифицируется как “газлайтинг лайт”. Уен считает это милым. Уен болен». Но самым унизительным оказалось не это. Через три недели, когда Есан уже почти смирился с тем, что его друг встречается с персональным красным флагом на двух ногах, случилось нечто, что заставило его усомниться в собственной адекватности. Он сидел в кафе, в одиночестве (Уен был на свидании — они смотрели фильм ужасов, потому что Ходжун «любит, когда Уен боится и жмётся к нему», и эта фраза заслуживала отдельного пункта в блокноте), и пил американо, когда заметил своё отражение в тёмном окне. Чёрные волосы. Обычные. Но почему-то вдруг они показались ему… недостаточно чёрными. — Нет, — прошептал он вслух. — Только не это. Он действительно подумал: «А если я покрашусь в синий? Синий — цвет спокойствия. Синий флаг — ничего не значит. Я буду просто другом в синем. В отличие от этого красного монстра». И тут же мысленно дал себе пощёчину. Он, Кан Есан, скатывается до уровня человека, который измеряет личные качества по цвету волос. Уен был прав — это бред. — Бред, который работает, — буркнул он, отодвигая чашку. Прямо перед ним за соседний столик села пара. Девушка с розовыми волосами и парень с зелёными. Они мило болтали, и Есан невольно прислушался. — Ты сегодня грустный, — сказала девушка. — Просто зелёный цвет навевает меланхолию, — ответил парень. — Но ты же не зелёный флаг? — Нет. Зелёный — это хорошо. Я, скорее, серый. — Серый флаг — это что? — Это когда не понятно, флаг или так, тряпка. Есан подавился воздухом. Он вдруг осознал, что они с Уеном и Ходжуном создали новую цветовую теорию отношений, которая стремительно захватывает умы. Скоро в кафе начнут спрашивать «какой у тебя цвет волос?» вместо «как дела?». Вечером ему позвонил Уен. Голос у него был весёлый и слегка замурзанный, как у кота, который только что опрокинул вазу. — Есан, ты не поверишь! Ходжун сказал, что хочет познакомить меня со своей мамой! — О, боже, — выдохнул Есан. — Это конец. Мама — это последний рубеж. Если она тоже красная, то я сдаюсь. — Она не красная. У неё седые волосы. — Седой — это нейтральный цвет. Это может быть хорошим знаком, — Есан на секунду оживился. — Или плохим. Серый цвет — это компромисс? Ты знаешь, что символизирует серый флаг в геральдике? — Есан, отстань от геральдики. — Уен засмеялся. — Просто знай: я всё помню. И про чек-лист, и про розы, и про красные волосы. Но иногда человек может быть красным снаружи и нормальным внутри. — А иногда — красным везде, — мрачно парировал Есан. — Ладно. Иди знакомься. Но если его мама спросит у тебя, не хочешь ли ты чай с травами «для успокоения нервов», знай — это тест на то, не слишком ли ты тревожная личность. — Ты параноик. — Я реалист, живущий в мире, где мой лучший друг встречается с ходячим знаком «СТОП». Уен сбросил звонок, но через минуту прислал гифку с белым флагом и подписью «Капитулируй, Есан». Есан ответил гифкой с красным флагом, который развевается на ветру, и дописал в блокноте: «Пункт 89: Уену нравится, что Ходжун — красный. Это не баг, это фича. Моя миссия — не изменить Уена. Моя миссия — быть готовым к эвакуации. Покрашу прядь в синий. Для равновесия». На следующее утро он пришёл к парикмахеру. Через час у него в чёрных волосах красовалась ярко-синяя прядь на затылке, похожая на маленький протест. Когда он встретил Уена и Ходжуна в университетском дворе, Уен уставился на его голову с выражением крайнего изумления. — Ты… Ты покрасился? — Символический жест, — отчеканил Есан, скрещивая руки на груди. — Синий — цвет надежды. И цвет того, что я ещё не сдался, но готов к переговорам. Ходжун долго смотрел на синюю прядь. Потом медленно, очень медленно, поднял руку и постучал себя по красному виску. — Знаешь, — сказал он задумчиво, — если добавить синий к красному, получится фиолетовый. А фиолетовый — цвет королевской власти. Ты что, намекаешь, что хочешь править нашими отношениями? — Я намекаю, — Есан выдержал паузу, — что вы оба — ходячие флаги, и только я здесь выступаю в роли наблюдателя от ООН. Уен прыснул. Ходжун улыбнулся — на этот раз не ядовито, а почти по-человечески. И Есан впервые заметил, что в его красной улыбке не было злорадства. Только какая-то странная усталость от того, что его всё время меряют по цвету. — Ладно, — сказал Есан, протягивая руку для пожатия. — Мир? Я всё равно никуда не денусь. Уен — мой друг. Если ты его обидишь, я покрашусь в чёрный. А чёрный, ты сам знаешь, — это уже серьёзно. — Чёрный — это красиво, — ответил Ходжун, пожимая руку. — Но я, пожалуй, останусь красным. Кто-то же должен быть видимым на дороге. Уен обнял Есaна за плечи. Синяя прядь щекотала ему щёку, но он не жаловался. В этот момент Есан понял, что настоящая дружба — это не когда ты спасаешь человека от его выбора. А когда ты остаёшься рядом, даже если он выбрал красный цвет. И даже если этот красный иногда действительно выглядит как флаг. Но главное — у тебя всегда есть синяя прядь на затылке. Как напоминание: ты не один. И твой лучший друг знает, куда звонить, если вдруг красный начнёт темнеть до багрового. В блокнот Есан позже запишет: «Пункт 101: Возможно, Ходжун не ред флаг. Возможно, он просто человек с плохим вкусом на цвет волос и хорошим вкусом на Уена. Но я всё равно буду следить. Синяя прядь обязывает». А за окном снова был закат. Оранжевый. Ни красный, ни синий. Компромисс. Есан посмотрел на него и впервые за долгое время улыбнулся без надрыва. — Нормальный цвет, — сказал он вслух. — Вот это я уважаю. После того дня что-то неуловимо изменилось. Есан списал бы это на усталость, если бы не одно «но» — Чхве Сан начал появляться в его жизни с частотой, которую нельзя было объяснить простым совпадением. Сначала Есан не придал значения. Ну, зашёл Сан в ту же кофейню, где Есан пил утренний американо. Ну, сел напротив, спросил, не занято ли. Ну, заказал тот же самый напиток и добавил: «Ты всё ещё ненавидишь Ходжуна? Или уже перешёл на стадию принятия?» — Я не ненавижу, — буркнул Есан, делая глоток. — Я мониторю. Это гражданская позиция. — А синяя прядь — это униформа монитора? — Сан наклонил голову, и его ямочки на щеках внезапно стали почему-то заметнее. Или Есан раньше просто не обращал внимания? — Это знак отличия, — отрезал Есан. — Не твоего ума дело. Сан не обиделся. Вместо этого он вдруг рассмеялся — искренне, с лёгкой хрипотцой, и Есан почувствовал, как что-то ёкнуло в районе солнечного сплетения. Он тут же заставил себя подумать о чек-листе красных флагов, но Сан не подходил ни под один пункт. Разве что пункт «Слишком мило улыбается» — но такого в чек-листе не было. — Ты забавный, — сказал Сан, допивая кофе. — Уен говорил, что ты надёжный, но не говорил, что смешной. — Я не смешной. Я серьёзный. Я анализирую цветовые коды отношений. — А какой цвет у нас? — Сан вдруг подался вперёд, и их разделяло всего полстола. — Я имею в виду, если мы теперь будем часто видеться. Уен теперь всегда с Ходжуном, так что мы с тобой, получается, в одной лодке. Я — друг Ходжуна, ты — друг Уена. Лодка называется «Свидетельские показания». Есан на секунду растерялся. Он не привык, чтобы кто-то кроме Уена так легко с ним разговаривал. Тем более — с ямочками. — У нас цвет… — он лихорадочно думал. — Серый. Нейтральный. Потому что я пока не решил, как к тебе относиться. — Серый подходит, — согласился Сан. — Но вообще, серый — это цвет дождя. А дождь я люблю. И он улыбнулся так, что у Есана заныл зуб, который давно был здоров. С этого дня Сан начал «случайно» оказываться рядом постоянно. На лекциях (у них оказалась общая пара по психологии, и Есан подозревал, что Сан переписал расписание). В столовой (Сан подсаживался с подносом и неизменно спрашивал, не против ли Есан). Вечером в спортзале (Сан, оказывается, тоже качался, и его плечи в обтягивающей футболке были объективно достойны отдельного исследования). — Ты преследуешь меня? — спросил Есан однажды, когда они столкнулись в библиотеке на полке с детективами. Буквально столкнулись — Сан тянулся за книгой сверху, Есан снизу, и их руки встретились. — Нет, — спокойно ответил Сан, не убирая ладонь. — Просто у нас одинаковые литературные вкусы. Ты любишь детективы про отравление кофеином? — Это был один раз. — Три раза. Я посмотрел твой формуляр в библиотеке. Есан замер. — Ты посмотрел мой формуляр? — Технически — это открытая информация. А если технически до конца — я попросил библиотекаршу, и она дала, потому что я милый. — Ты — угроза общественной безопасности, — прошипел Есан, но руку не убрал. И Сан это заметил. Его улыбка стала мягче, почти невинной, но в глазах танцевали черти. — Расслабься, Есан. Я просто хочу дружить. У нас, между прочим, общий проект по психологии. Тема — «Невербальные сигналы в межличностной коммуникации». Идеально для нас, правда? Ты можешь изучать мои сигналы. Я разрешаю. Есан покраснел. Ещё никогда в жизни он не краснел из-за парня. Даже когда Уен в шутку при всех спросил, не хочет ли Есан пойти с ним на свидание вслепую — тогда он просто закатил глаза. А тут — нос, уши, щёки. Прямо как у Уена при виде Ходжуна. «О, нет, — подумал Есан. — Только не это. Я не могу влюбиться в друга красного флага. Это будет коллапс всех моих систем». Но вечером, когда он сидел над блокнотом «Доказательства того, что Ким Ходжун — ходячая катастрофа», он вдруг открыл новую страницу и написал вверху: «Чхве Сан. Предварительная оценка». И ниже: «Пункт 1: Слишком часто улыбается. Пункт 2: Непрошенное вторжение в личное пространство (библиотека, рука). Пункт 3: Знает мой формуляр. Пункт 4: Смотрит так, будто я — его личный детективный роман с отравлением кофеином». Он посмотрел на список и вздохнул. Это не были красные флаги. Это были зелёные, но замаскированные под серые. Или наоборот. Есан больше ничего не понимал. На следующий день Уен заметил неладное. — Ты сегодня сказал «Сан» три раза за разговор, — сказал он, когда они стояли на балконе общежития. — И два из них — не в контексте «Сан, который друг Ходжуна», а просто так. Ты что, влюбился? — Что? Нет! — рявкнул Есан слишком громко. — Просто у нас проект. — Ага. Проект. — Уен скрестил руки на груди и посмотрел на него взглядом, который Есан сам же и научил его использовать — «Я всё вижу, не ври». — А ничего, что ты покрасил прядь в синий, когда пытался меня спасти от красного, а теперь сам попал в серый? — Серый не опасен. — Серый — это самый опасный цвет, потому что его невозможно классифицировать, — парировал Уен. — Я это вычитал в твоей статье про оттенки абьюза, которую ты мне скидывал. Есан закрыл лицо руками. — Я не влюблён. Я просто… Он удобный. С ним легко. Он не пугает. — Вот именно, — тихо сказал Уен. — Поэтому страшно. Ты боишься не красных флагов. Ты боишься тех, кто не подходит ни под один пункт твоего чек-листа. Потому что их нельзя предсказать. Есан опустил руки. На балкон вышел Сан — он, оказывается, пришёл к Ходжуну, но Ходжун был в магазине, и Сан, естественно, «услышал голоса и решил поздороваться». Стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Есана так, будто тот был единственным человеком во всей вселенной. — Привет, — сказал Сан. — Ты не видел мою ручку? Я забыл её на прошлой паре. Стержень синий. Как твоя прядь. Уен прыснул и исчез в коридоре, шепнув Есану на ухо: «Он это специально. И тебе это нравится». Есан остался один на балконе с Саном. Тот подошёл ближе — не нарушая границ, но сокращая расстояние до критического. — Правда, — сказал Сан, достав из кармана синюю ручку и покрутив её перед носом Есана. — Нашёл. Просто хотел убедиться, что ты не против, если я подойду. — Я не против, — выдавил Есан. — Хорошо. — Сан улыбнулся, и его ямочки стали ещё глубже. — Тогда я буду подходить чаще. И, Есан? — М? — Твой чек-лист не работает на людях, которые не хотят тебя обидеть. Иногда флаг бывает просто флагом. А иногда — просто человеком. С синей ручкой. С этими словами он положил ручку Есану в карман куртки, легко коснулся пальцами его руки и ушёл. Есан стоял на балконе ещё пять минут, глядя на закат. Сегодня он был серо-синим. И почему-то это был самый красивый закат в его жизни. Дома он открыл блокнот и перечеркнул первую страницу с Ходжуном. На второй, чистой, написал одно слово: «Сан». И больше ничего. Потому что чек-лист для Сана ещё не придумали. И, возможно, никогда не придумают. Ночью Есан не спал. Он лежал на кровати, уставившись в потолок, и прокручивал в голове сцену на балконе снова и снова. Синяя ручка. Ямочки на щеках. Слова: «Иногда флаг бывает просто флагом». Это было подозрительно мудро для человека, чья лучшая дружба с Ходжуном ставила под сомнение его психическое здоровье. — Ты издеваешься надо мной, — прошептал Есан в пустоту. — Ты — подстава. Тебя подослал Уен, чтобы я отстал от него с Ходжуном. Или Ходжун. Или Сан сам решил надо мной приколоться. Он повернулся на бок и достал телефон. Сообщений от Сана не было. Зато было сообщение от Уена: «Если ты не спишь и думаешь о нём — значит, всё серьезно. Спокойной ночи, романтик». Есан сбросил телефон на пол. На следующее утро он пришёл в университет с твёрдым намерением держаться от Сана подальше. Стратегия называлась «Операция «Серый туман»» — он будет вежлив, но холоден. Он будет отвечать односложно. Он не будет смотреть на ямочки. Он вообще забудет, что они существуют. План провалился на первой минуте. Сан ждал его у входа с двумя стаканчиками кофе. На одном маркером было написано «Есан», на другом — «Сан. Не пей из моего». — Ты узнал мой любимый заказ? — спросил Есан, ненавидя себя за то, что его голос прозвучал на октаву выше. — Ты каждый день пьешь американо без сахара, но с корицей, — ответил Сан, протягивая стакан. — Я наблюдательный. — Слишком наблюдательный. — Спасибо. Я стараюсь. Есан взял кофе. Пальцы соприкоснулись. Сан не отдёрнул руку — ни через секунду, ни через две. Есан отдёрнул первым, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Ты сегодня странный, — заметил Сан, идя с ним в ногу. — Обычно ты сразу начинаешь ненавидеть Ходжуна с утра. А сегодня молчишь. Влюбился? — В кого?! — Ну, не знаю. Может, в человека с синей ручкой. — Сан подмигнул. — Или в самого себя. Синяя прядь, знаешь ли, обязывает к нарциссизму. — Я не нарцисс! — Ты ведёшь блокнот с чек-листом красных флагов на своего друга. Это уровень самолюбования, близкий к божественному. Есан хотел возмутиться, но вдруг осознал: Сан знает про блокнот. Абсолютно точно знает. Уен не мог рассказать — Уен был слишком занят облизыванием Ходжуна. Значит, Сан… — Ты что, читал мой блокнот? — ахнул Есан, останавливаясь посреди коридора. — Я видел его у тебя в рюкзаке. — Сан тоже остановился и повернулся к нему. — Он был открыт на странице с моим именем. Ты пишешь про меня? — Я… Это… — Есан судорожно искал оправдание. — Это для проекта по психологии! Я анализирую всех своих контактов! — Ага. — Сан прищурился. — И что ты там написал про меня? Кроме того, что я «слишком часто улыбаюсь» и «знаю твой формуляр». Есан почувствовал, что проваливается сквозь землю. — Ты читал?!! — Только заголовки. Дальше не успел — ты захлопнул рюкзак. — Сан вдруг стал серьёзным. — Но, Есан, если ты хочешь меня проанализировать, я могу всё рассказать сам. Без чек-листа. Они стояли друг напротив друга посреди шумного коридора, мимо них носились студенты, кто-то толкнул Есана плечом, но он не заметил. Он смотрел на Сана и понимал, что не может применить к нему ни одну из своих систем. Потому что Сан был честен. Неприлично, по-дурацки честен. — Рассказывай, — тихо сказал Есан. — Я люблю дождь. Ненавижу, когда в кофе кладут слишком много льда. У меня есть младшая сестра, и она красит волосы в розовый, потому что ей нравится, как мама ругается. Я дружу с Ходжуном с детства, и да, он придурок, но он придурок, который спасал меня от школьных хулиганов. Я не умею готовить, зато умею делать вид, что мне нравится то, что приготовили другие. И ещё, — Сан сделал паузу и улыбнулся одними глазами, — я думаю, что ты очень красивый, когда злишься. Особенно когда твоя синяя прядь падает на лоб. Есан перестал дышать. — Это не похоже на данные для чек-листа, — выдавил он наконец. — Потому что я не чек-лист. Я человек. И если ты хочешь меня анализировать, тебе придётся просто быть рядом. Сан сделал шаг вперёд и аккуратно, едва касаясь, убрал синюю прядь с лица Есана. Тот замер, как кролик перед удавом. — Я пойду на лекцию, — сказал Сан, отступая. — Встретимся на обеде. Я закажу тебе американо без сахара, но с корицей. А заодно и себе что-нибудь. Пока! И он ушёл, оставив Есана стоять посреди коридора с открытым ртом. — Ты чего остолбенел? — раздался сзади голос Уена. Оказывается, он стоял за углом и всё слышал. — У тебя слюна сейчас на пол капнет. — Отстань. — Не отстану. Ты только что получил признание в симпатии от парня с ямочками, который знает твой любимый заказ, твой формуляр, твой блокнот и твою дурацкую прядь. И ты молчишь? Скажи спасибо, что он ещё не носит с собой твой рентгеновский снимок. — Ты издеваешься? — Я радуюсь. Наконец-то ты перестанешь лезть в мои отношения. У тебя теперь есть свои красные флаги. — Он не красный! — О, теперь защищаешь? — Уен поднял бровь. — А час назад ты составлял на него досье. Есан застонал и закрыл лицо руками. Уен похлопал его по плечу. — Пригласи его куда-нибудь. Сходите в кино. Или в тот парк аттракционов, где ты всё время жаловался, что тебе не с кем пойти. Устрой себе свидание. А не то я возьму и организую его сам. Вместе с Ходжуном. Мы устроим вам ужин при свечах. — Только попробуй, — рыкнул Есан из-под ладоней. — Уже попробовал. Ходжун в курсе. Он сказал, что это «идеальный сценарий для финала первого сезона». Цитата. Есан опустил руки. Лицо у него было красное — краснее, чем волосы Ходжуна. — Ладно, — сказал он еле слышно. — Я подумаю. На обеде Сан действительно ждал его с кофе. И с бутербродом. И с каким-то маленьким пакетиком, который он вручил Есану с серьёзным видом. — Что это? — спросил Есан, подозрительно его рассматривая. — Открой. В пакетике оказался брелок. Маленький, синий, в виде флага. — Чтобы ты всегда помнил, — сказал Сан, — что не все флаги опасны. Некоторые просто хотят, чтобы их взяли в руку. Есан посмотрел на брелок. Потом на Сана. Потом снова на брелок. — Ты невыносим. — Знаю. — Я всё равно буду вести на тебя досье. — Веди. Я буду писать в нём комментарии на полях. Есан рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему. Сан тоже засмеялся, и их смех смешался с шумом студенческой столовой. За соседним столиком Ходжун кормил Уена своим салатом («Попробуй, тут соус секретный») и краем глаза наблюдал за этой сценой. — Кажется, твой друг сдаётся, — заметил Ходжун. — Не сдаётся, — поправил Уен. — Он просто перестал стрелять по своим. Ходжун хмыкнул и поцеловал Уена в висок. — А я тебе говорил: серый — цвет надежды. — Ты говорил, что серый — это цвет твоего старого свитера, который ты выкинул. — Это одно и то же. Надежда иногда выглядит как старый свитер. Уен закатил глаза, но улыбнулся. А Есан сидел напротив Сана, крутил в пальцах синий брелок и чувствовал, как внутри него что-то тёплое и незнакомое растекается по венам. И блокнот с чек-листом остался лежать на дне рюкзака, невостребованный. Потому что для того, что сейчас происходило, флагов не существовало. Был только американо без сахара, но с корицей. И парень напротив, который смотрел так, будто Есан — единственная детективная история, которую он хочет разгадать до конца. — Так что, — спросил Сан, наклоняясь ближе, — пойдём в парк аттракционов в субботу? Говорят, там новые американские горки. Красные. Но это просто цвет краски. Обещаю. — Я подумаю, — ответил Есан, хотя уже знал ответ. — Думай быстрее. Моё предложение действует до завтра. Потом я начну присылать тебе мемы с флагами. — Только не это. — Это неизбежно. Я уже сохранил десяток. Есан вздохнул, сделал глоток кофе и подумал: «Кажется, я попал». И это была самая страшная и самая приятная мысль за всю его жизнь. Суббота. Парк аттракционов. Синяя прядь на ветру. И кто-то, кто смеётся громче ветра. Есан взял брелок и повесил его на рюкзак. Рядом с синей прядью. Для равновесия. Суббота наступила быстрее, чем Есан успел придумать достойную причину для отказа. Он перебрал в голове все варианты: «заболел» — Сан увидит его онлайн-активность и не поверит, «много домашней работы» — они оба знали, что он делает её в последний вечер воскресенья с трёхлетним опозданием, «не хочу» — звучало слишком честно и слишком жестоко даже по меркам Есана. Поэтому в десять утра он стоял у входа в парк, нервно теребя синий брелок на рюкзаке, и проклинал себя за то, что согласился. — Ты пришёл! — раздался голос сбоку. Сан вынырнул из толпы с двумя сахарными ватами в руках — розовой и голубой. На нём была серая худи с капюшоном, джинсы с заплатками на коленях и кроссовки, которые, судя по степени их жизненного износа, видели больше, чем Есан за всю свою академическую карьеру. — Ты купил сахарную вату в десять утра? — выдавил Есан. — А что? Есть закон, запрещающий есть сладкое до полудня? — Сан протянул ему голубую. — Держи. Я подумал, розовая — это слишком близко к красному. Не хочу травмировать твою психику. — Ты невыносим. — Ты уже говорил. Они вошли в парк, и Есан сразу пожалел о своём решении. Вокруг были парочки. Обнимающиеся, целующиеся, кормящие друг друга хот-догами. Влюблённые голуби под ногами казались менее пафосными, чем эти люди. А он стоял рядом с Саном, который жевал сахарную вату с видом человека, которому вообще плевать на чужие взгляды, и чувствовал себя экспонатом в музее «Одиночество среди двоих». — Ты напряжён, — заметил Сан, слизывая розовое облачко с палочки. — Расслабься. Это просто парк. Никто не заставляет нас держаться за руки и целоваться на фоне колеса обозрения. — Я не об этом думал! — слишком быстро сказал Есан. — А о чём же? Есан промолчал. Он думал именно об этом. И ненавидел себя за это. Они покатались на автодроме (Есан врезался в бордюр трижды, Сан — ни разу), прошли лабиринт из зеркал (Есан потерялся, Сан нашёл его за две минуты и сказал «ты смешной, когда паникуешь») и съели по хот-догу с такой горчицей, что у Есана пошли слёзы из глаз. Сан протянул ему салфетку и не засмеялся. Только улыбнулся своей опасной улыбкой. — Ты слишком спокоен, — сказал Есан, вытирая глаза. — Это ненормально. Обычные люди на свиданиях нервничают. — Это свидание? — Сан приподнял бровь. Есан подавился воздухом. — Я не... То есть... В переносном смысле... — Расслабься, — Сан похлопал его по плечу. — Это свидание. Если тебе так легче. Я позвал тебя не для того, чтобы обсуждать домашку по психологии. — А зачем? — Затем, что мне нравится с тобой быть. — Сан сказал это так просто, будто объяснял, почему небо голубое или почему в пятницу вечером лучше не ходить в супермаркет. — И я хочу узнать тебя не как «лучшего друга Уена» или «парня с блокнотом». А просто как тебя. Есан почувствовал, как земля уходит из-под ног. В прямом смысле — потому что в этот момент они подошли к американским горкам, и Сан уже покупал билеты. — Ты серьёзно? — спросил Есан, глядя на вздымающуюся в небо красную конструкцию. — Ты же обещал, что красный — это просто цвет краски! — Я обещал, что это просто цвет. И я сдержал слово. — Сан взял его за руку — впервые за весь день, не за запястье, не за локоть, а именно за руку, пальцы в пальцы. — Поехали. Я буду держать тебя за руку. Если станет страшно — закрой глаза. Я скажу, когда всё кончится. — Это звучит как метафора отношений с красным флагом! — простонал Есан, но не выдернул руку. Горки оказались быстрыми, шумными и совершенно безумными. На первом спуске Есан заорал так, что, наверное, было слышно в соседнем районе. Сан не орал. Сан смеялся — громко, счастливо, запрокинув голову, и его пальцы сжимали ладонь Есана так крепко, что стало больно, но Есан почему-то не хотел, чтобы он отпускал. Когда вагонетка остановилась, Есан сидел с закрытыми глазами и мокрыми щеками. — Всё кончилось, — тихо сказал Сан ему на ухо. — Можешь открывать. Есан открыл. Сан был совсем близко. Так близко, что Есан видел каждую веснушку на его переносице и блеск в глазах, который не мог быть вызван только адреналином. — Ты в порядке? — спросил Сан. — Нет, — честно ответил Есан. — Я только что прокричал всю свою жизнь на этой дурацкой горке. Включая моменты, где я признавался в любви к пицце с ананасом. — Ты любишь пиццу с ананасом? — Это было секретом. — Твои секреты в безопасности. — Сан помог ему выйти из вагонетки, но руку не отпустил. — Идём. Я знаю, что тебе нужно. Они пошли к аттракциону с тиром. Сан выиграл огромного розового единорога с третьего выстрела и торжественно вручил его Есану со словами: — Вот. Твой первый трофей в нашей войне цветов. Есан прижал единорога к груди и почувствовал, как что-то оттаивает внутри. Что-то, что он заморозил много лет назад, когда решил, что анализировать чувства безопаснее, чем их испытывать. — Сан, — сказал он, глядя в землю. — Ты правда хочешь... То есть... Зачем тебе всё это? Я сложный. Я веду блокнот. Я параноик. Я... — Ты Есан, — перебил Сан. — И мне этого достаточно. Он наклонился и поцеловал Есана в щёку. Быстро, легко, почти невесомо. Как будто проверял, не сломается ли тот. Есан не сломался. Он покраснел — в десятый раз за день — и крепче прижал к себе единорога. — Это была твоя идея? — спросил он охрипшим голосом. — Красные горки, розовый единорог... Ты издеваешься над моей системой? — Нет. Я показываю тебе, что цвета — это просто цвета. — Сан улыбнулся, и его ямочки стали глубже океана. — Красный может быть весёлым. Розовый — милым. Синий — твоим. А серый — нашим. Они сели на скамейку у фонтана. Есан всё ещё сжимал единорога, Сан всё ещё держал его за руку. Мимо ходили люди, кто-то бросал монетки в фонтан, кто-то ел мороженое, несмотря на прохладу. — Я боюсь, — признался наконец Есан. — Не горок. Тебя. Потому что ты не подходишь ни под один пункт моего чек-листа. И я не знаю, что с тобой делать. — Может, просто быть? — предложил Сан. — Без чек-листов. Без анализов. Просто быть. — Это страшно. — Знаю. — Сан посмотрел на него, и его глаза вдруг стали серьёзными — без тени обычной улыбчивости. — Я тоже боюсь. Потому что если ты меня проанализируешь и найдёшь что-то, чего я сам в себе не вижу... Что тогда? Есан молчал. В фонтане плескалась вода, где-то кричали дети, над головой пролетела стая голубей. — Тогда я просто буду, — сказал Есан еле слышно. — Попробую. Сан сжал его руку крепче. И они сидели так долго, пока солнце не начало клониться к закату, окрашивая парк в золотой и розовый. По дороге домой Есан отправил Уену сообщение: «Я в порядке. Не звони. И да, единорог — мой». Через минуту пришёл ответ от Уена: «Всё знаю. Сан уже скинул фото в общий чат. Ходжун ставит на вас до конца месяца. Я ставлю на три недели. Проигравший покупает пиццу с ананасом». Есан хотел возмутиться, но передумал. Посмотрел на синий брелок, на розового единорога, на свои пальцы, которые всё ещё помнили прикосновение Сана, и улыбнулся. Он написал: «Ставлю на себя. И на него. И на пиццу с ананасом. Проигравших не будет». И отправил. А потом достал блокнот. На странице с именем «Чхве Сан» он дописал: «Пункт 10. Заставляет чувствовать себя живым. Пункт 11. Не боится моих странностей. Пункт 12. У него самые тёплые ладони на свете». Он закрыл блокнот и убрал его на полку. До следующего раза. Рядом лежал розовый единорог, глядя на него пластмассовыми глазами. И Есан вдруг подумал, что, может быть, в мире и правда не всё измеряется флагами. Может быть, есть место и для простого «нравится». Без анализа. Без цвета. Только он и Сан. И синяя прядь на ветру. Две недели спустя Есан сидел на подоконнике в своей комнате, смотрел на дождь и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он мерил всех людей по шкале «зелёный — жёлтый — красный», а теперь в его рюкзаке жил синий брелок, на кровати спал розовый единорог, а в телефоне каждый час появлялись сообщения от человека, который называл себя «твоя персональная серая зона». Сан оказался именно таким, как обещал. Без чек-листов. Без игр. Он просто был рядом: на лекциях подсовывал жвачку, в столовой забирал себе нелюбимые Есаном овощи, после пар провожал до дома и ни разу — ни разу! — не попытался устроить драму. — Это подозрительно, — сказал Есан Уену по телефону. — Он слишком нормальный. — Ты жалуешься на то, что парень ведёт себя адекватно? — голос Уена звучал устало, будто Есан был сотым клиентом в службе поддержки. — Есан, включи голову. Ты просто не привык к здоровым отношениям. — У меня были здоровые отношения! — С кем? С твоим блокнотом? Или с чек-листом красных флагов, которого ты боялся больше, чем самого Ходжуна? Есан хотел возразить, но не нашёл слов. Потому что Уен был прав. Все эти годы Есан анализировал чужие отношения, чтобы не создавать свои. А когда создал — случайно, по глупости, через сахарную вату и американские горки, — оказалось, что никакой системы не нужно. Нужно просто чувствовать. — Ладно, — сдался Есан. — Возможно, ты прав. — Я всегда прав, — отрезал Уен. — А теперь извини, Ходжун купил новый плейлист для нашего совместного вечера, и я должен успеть оценить хотя бы первые пять треков до того, как он начнёт плакать под шестой. — Он плачет под музыку? — Он плачет под всё. Это часть его очарования. Есан сбросил звонок и задумался. Ходжун, оказывается, плакал под музыку. Ходжун, которого он боялся как огня, кормил бездомных котов по утрам и слушал аудиокниги про воспитание детей, потому что «когда-нибудь пригодится». Красный флаг оказался обычным человеком с набором странностей, как и все. Может быть, Есан ошибался с самого начала. Может быть, не было никаких флагов. Были люди. Со своими страхами, своими блокнотами и своими розовыми единорогами. Через три дня Есан и Сан сидели в той самой кофейне, где всё началось. За тем же столиком. С тем же американо без сахара, но с корицей. — Ты сегодня молчаливый, — заметил Сан, помешивая свой латте. — Думаю. — О чём? — О том, что я был идиотом, — честно сказал Есан. — Про Ходжуна. Про тебя. Про все эти флаги. Сан отставил чашку и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — А сейчас ты не идиот? — Сейчас я идиот, который пытается исправиться. — Это прогресс, — улыбнулся Сан. — Я горжусь тобой. — Не надо мной издеваться. — Я не издеваюсь. Я серьёзно. — Сан накрыл его ладонь своей. — Ты первый человек, который честно сказал мне: «Я боюсь». И не убежал. Это дорогого стоит. Есан почувствовал, как к горлу подступает комок. Он ненавидел эту слабость, эту внезапную влажность в глазах, это желание сказать что-то важное, но не находя слов. — Сан, — начал он и замолчал. — М? — Мне… Мне хорошо с тобой. И это пугает меня до усрачки. — Знаю, — Сан сжал его руку чуть крепче. — Меня тоже. Но, знаешь, в хорошем смысле. Как перед американскими горками. Страшно, но ты всё равно садишься, потому что знаешь — будет весело. — А если не будет весело? — Тогда мы сойдём и пойдём есть пиццу с ананасом. Твою любимую. Есан рассмеялся. И в этом смехе не было ни капли истерики, только облегчение. Словно он наконец разрешил себе дышать полной грудью. Они допили кофе и вышли на улицу. Вечерело, небо окрашивалось в тёплые оттенки — от персикового до глубокого фиолетового. Ни красного. Ни синего. Просто закат. — Какой сегодня цвет? — спросил Сан. — Фиолетовый, — ответил Есан, глядя вверх. — Смесь красного и синего. Компромисс. — Красивый компромисс. — Да. — Есан повернулся к Сану. — Красивый. Они стояли на пороге кофейни, и между ними было ровно столько воздуха, сколько нужно для одного шага. Сан сделал этот шаг первым. Обнял — крепко, без намёка на шутку, просто прижал к себе, уткнувшись носом в синюю прядь. — Ты пахнешь корицей, — сказал Сан. — Это американо, — прошептал Есан ему в плечо. — Нет. Это ты. Они стояли так долго. Мимо шли люди, кто-то сигналил на дороге, где-то играла музыка, но для них мир сузился до двух сердец, которые бились в унисон. — Сан, — сказал Есан, когда они наконец отстранились. — М? — Ты не серый. — А какой? — Твой цвет — это тёплый. Самый тёплый. Я не знаю, как он называется, но он есть на закате, когда солнце уже село, но ещё светло. Такой… уютный. Домашний. Сан улыбнулся. И его ямочки стали глубже, чем когда-либо. — Это самый красивый комплимент в моей жизни, — сказал он. — Спасибо. — Не за что, — ответил Есан и вдруг понял, что не боится. Ничего. Вообще. Ни Сана, ни чувств, ни завтрашнего дня. Всё будет хорошо. Потому что он наконец перестал искать флаги и начал искать человека. Через неделю Есан выбросил блокнот «Доказательства того, что Ким Ходжун — ходячая катастрофа». Не выкинул — сжёг. На заднем дворе, глядя, как бумага сворачивается в пепел, он чувствовал только лёгкую грусть — по тому Есану, который так боялся, что прятался за списками и диагнозами. — Прощай, — сказал он пеплу. — Ты был хорошим щитом. Но теперь у меня есть человек, который держит меня за руку. И это лучше. Он пошёл домой. По дороге зашёл в цветочный магазин и купил один-единственный цветок. Синий. Не красный, не розовый — синий. Потому что синий — это цвет надежды. А ещё — цвет его пряди. И брелока. И ручки, которую Сан забыл в его кармане. Он пришёл к Сану в общагу, постучал в дверь. Открыл Ходжун — с красной головой, в пижаме с единорогами (да, они были, и Есан теперь знал, что это подарок Уена) и с чашкой чая в руках. — О, — сказал Ходжун, посмотрев на цветок. — Заходи. Он в комнате. Плачет над очередной аудиокнигой. Кажется, там у персонажа умер хомяк. Есан зашёл. Сан сидел на кровати, уткнувшись в телефон, и действительно шмыгал носом. — Пришёл сказать, что я тебя люблю? — спросил Сан, не поднимая головы. — Потому что если нет, то подожди, у хомяка только что была трогательная речь перед смертью. — Пришёл отдать это, — Есан протянул синий цветок. — И да. Сказать, что люблю. Сан поднял голову. Его глаза были красными, но не от Ходжуна — от хомяка. И это было так по-человечески, так просто, что у Есана защипало в носу. — Серьёзно? — спросил Сан, беря цветок. — Серьёзнее не бывает. — Есан сел рядом. — Я люблю тебя. И твои ямочки. И то, как ты покупаешь мне кофе. И как держишь за руку на горках. И даже то, что ты дружишь с Ходжуном, хотя это до сих пор вызывает у меня сомнения в твоём психическом здоровье. — Ходжун слышит! — донеслось из коридора. — Я знаю! — крикнул Есан. — Поэтому и говорю! Сан рассмеялся, отложил телефон и обнял Есана. Цветок оказался между ними, слегка помятый, но всё ещё синий. — Я тоже тебя люблю, — сказал Сан. — Давно. Ещё когда ты впервые заорал на Ходжуна в караоке. Ты был похож на маленькую злую собачку, которая пытается защитить своего хозяина от почтальона. Это было мило. — Я не собачка. — Ты моя собачка, — Сан поцеловал его в макушку, прямо в синюю прядь. — Самая лучшая. С блокнотом и аналитическим складом ума. Они сидели, обнявшись, пока за окном не стемнело. Ходжун принёс чай и печенье, Уен пришёл через полчаса («Честно, я не знал, что ты здесь, я просто хотел забрать свой свитер») и тоже остался. Они пили чай вчетвером — бывший враг, бывший друг, будущая любовь и просто Есан. И Есан вдруг подумал, что это и есть счастье. Не отсутствие флагов. Не идеальный чек-лист. А вот это — рядом с людьми, которые принимают тебя любым. Даже если ты носишь блокнот в рюкзаке и красишь прядь в синий. Поздно вечером, когда Сан уснул на его плече, Есан достал телефон и написал в чат: «Я заканчиваю войну с флагами. Мы победили. Цвет не важен. Важны люди. P.S. Сан говорит, что я сладкий. Я не сладкий. Я просто научился жить». Уен ответил смайликом. Ходжун — гифкой с красным флагом, который развевался на ветру, но теперь это было просто красиво. Без подтекста. Есан убрал телефон. Поцеловал Сана в макушку. Закрыл глаза. За окном шёл дождь — тот самый, который Сан любил. И Есан вдруг понял, что тоже его любит. Потому что дождь — это просто вода. А любовь — это просто любовь. Без флагов. Без чек-листов. Просто — они.