Прятки

Весточка пришла довольно неожиданно. Вилар решил купить некоторые травы у странствующих торговцев. Всё же стоит признать, что от здешней земли только камней и можно ожидать — хоть бери и кровью окропляй. Хорошо, что ими не бросается за то, что по ней ходят. Видимо, за это уже стоило сказать спасибо. Да и климат для чего-то более действенного здесь не подходящий, мягко говоря: знойный и кусачий. Хотя с горем пополам в теплице иногда выходит что-то вырастить, но тут уже вступают в силу неуклюжесть или словно вечный недосып последних недель. То зверьпасть пересушит, то хволох на солнце передержит, или, когда выходит заснуть, тот же агнец лунный Тал куда-то утащит, и хрен добьёшься от этой проказы. А потом всё по кругу — жди по несколько недель хоть чего-то стоящего. А тут, кажется, впервые за полгода торговцы решили порадовать своим появлением. Они тут были столь же желанны и редки, как штормы у Волчьего Оскала. Раньше это был рыбацкий городок, ну как минимум в его северной части. Там ещё с горем пополам в это поверить можно — возле океана как-никак. Но лет так восемьсот назад, а по версии северных шаманов так и все полторы тысячи лет назад, боги отвернулись от здешней земли и позабыли о ней. И некогда зелёная земля с густыми лесами и безопасными водами сейчас являлась редкостной переменчивой пустыней и водами, в которых почти не встречалась рыба. И то ту, которая тут была, есть не захочешь как минимум полгода. Вилар решился отведать её только через три месяца. Оказалось не так плохо. Всяко лучше, чем умереть с голоду. А более-менее нормальное находилось отсюда в километрах пути. Сам Волчий Оскал получил такое название из-за формы залива — такое чувство, словно огромный волк откусил часть земной плоти. Сам Вилар этого не видел: на север не совался и желанием таким не горел. Местные жители к торговцам относились с подозрением, ну как и сами торговцы к ним. Считали здешних людей отступниками или неугодными богам. Потому заезжали сюда редко, но, как говорится, метко. По всей видимости, они боялись сюда по одному соваться, так что приезжали чуть ли не несколькими караванами. Тогда всё тут хоть и с подозрением, но оживало. Ведь хоть они могут и не признаться, но всем интересно послушать о других краях, о других обычаях, о других существах. Что уж ни говори, но в отличие от всех мест, где Вилар побывал, тут всем было побоку, кто ты, какая у тебя кровь т на кровь на руках всем тоже было всё равно, если ты к ним плохо не относишься. А если и помогаешь, то по прошествии короткого времени, примерно до заката солнца, станешь им чуть ли не сыном, дочерью, а ответ для тех, кто много задаёт вопросов, — внебрачным сыном брата, деда, отца или тётки. Вилар это на своём опыте знал. Поначалу к нему отнеслись с подозрением, а всё равно дали переночевать, а после и вовсе помогли построить ему дом. А он стал здешним шаманом на побегушках, а когда надо — и жрецом, и изгоняющим. Ему было несложно, ну чаще всего. А кому-то это было необходимо. Кто-то верил, кого-то так пра-пра-прадед учил, а кому-то было интересно. Обучать сложно, обучаться сложнее — тут уж свидетелями были его кости. Но и чего-то лёгкого некоторым детям или мужьям и их жёнам будет достаточно. Вот вчера он рыбаков учил вместе с пожилым мужчиной приговорам и подношениям: как правильно делать и кому именно, чтобы из дальних заплывов легче было не седыми возвращаться. Да так наупражнялись, что хоть рыбы наловили на неделю вперёд. Теперь вот вяль не перевязь её. Только вот глаз утопленника закончился — один криворукий его в воду уронил. Так Вилар думал, утомится там. Ну молодцы, конечно, конечно. Навьи пусть поймут, кого они успокаивали, но успокоили на год вперёд. Хорошо, что торговцы приехали — там явно будет что-то полезное. Плюсом мать-и-мачеху хрен отыщешь на болотах, ведь растёт она редко. Волчьи зубы, если у кого-то будет хоть один, угрюмник или кровяник ещё бы найти. Грибы тут не найти после сезона дождей, и то только в первые два дня, а дальше всё — нету. Как и вся зелень, исчезают в одно мгновение. В этот раз торговых караванов было и правда больше, а ещё вместе с ними и какие-то шаманы припёрлись. Ну хоть какое-то веселье. В следующие месяцы все будут друг другу пересказывать истории и притчи, которые услышали. И амулетов из лавок просто тьма. Только вот половина из них в данной местности к пращурам не нужна, четверть бесполезна сама по себе. Ну, кое-какие так уж и быть приобрести про запас стоит. С отпугивающими у него всегда были проблемы. Никогда не понимал их назначения и не любил, а когда стал работать, так сказать, с теми, кому они нужны, то понял, чего Иларий к нему цеплялся. Думается, он уже женат и, быть может, кому-то обереги в волосы вплетает и в одежду вшивает, чтоб ребёнок не потерял и не оторвал. По спине пробежал холодок — то ли от воспоминаний, то ли от камня. Ну, с поиском глаза утопленника он справился. Хороший экземпляр: мутноватый, белёсый камень, как катаракта, чуть словно мягкий, ледяной, и, если подержать в руках, пахнет тиной и разложением. Он купил два таких и звериное серое вместе с красным лабрадором. Такой редкий по цвету, как кровь. Удивительно, но от природы в его узоре был символ защиты. Похожий был у Илария, только тот был зелёный. Цена вышла кусающейся, но почему-то именно его он не мог не купить. Словно к руке приклеился. И такое спокойствие, благодать, словно всё чудесно. Камни завернули в кожу, а красный камень — в коробку. Оказалось, это была подвеска. Как пояс. Такие тут не носят — незачем такие обереги здесь. Вилар сложил всё к остальным покупкам, и снова по спине прошлось словно лезвием клинка. Почудилось, что по позвоночнику вновь поползли лишние горячие струйки крови. После он обернулся. Глаза быстро запрыгали по всему вокруг. Ничего особого. Несколько полуволков у лавки напротив, но он уже давно выдрессировал себя на них не реагировать. Рядом стояла миловидная девушка из детей леса, но ни она, ни её зелёные глаза, ни её когтистые руки не вызывали какого-то знакомого чувства. Что-то другое. Он заметил невысокую, немного тучную женщину. Чёрные волосы с внезапными вспышками седины, словно звёзды — улыбки богов. Лицо с красной сеточкой капилляров на щеках от морозов. Жёлтые, как мёд, глаза. Её бабушка была одной из огненных. Тётушке Коли досталась эта черта, как и отличный от человеческого срок жизни, чем не все её дети смогли похвастаться. Но глаза у всех были как на подбор. Сложно ей было хоронить сына, когда тот от старости умер. Вилару хоть и было лишь несколько лет от роду, но и он помнил тогда статную женщину, которая отказывалась отпускать руку морщинистого старца. Это она за последние лет десять постарела. И то от горя скорее ибо лет через пят хоронила дочь. Глубоко старую седую женщину которая умерла в окружении проправнуков держа мать за руку. Морщинки появились и чуть пополнела, но и то не страшно. Но как она оказалась тут, за тысячи километров от дома? На проклятой земле, куда бы никто из них и вступать не должен. Она проходила сквозь толпу прямо к нему. Когда она подошла чуть ближе, он увидел на её глазах слёзы. Что же случилось?.. То отвратительное чувство, что он знает, что могло случиться, он попытался засунуть поглубже в глотку. Но оно решило встать поперёк липким пониманием последних нескольких месяцев дурных снов. Хотя он всегда понимал, что мать его не будет жить вечно. Коли крепко обняла его, сжимая в сильных руках и уткнувшись ему в грудь. — Мальчик мой, я думала, никогда тебя не увижу. Боги услышали молитвы... защитили своё дитя... Они не бросают своих детей... любят, берегут... Хоть кого-то из вас сберегли... «Хоть кого-то из вас сберегли...» Прошибло почти моментально. Прошлось по всему организму меткой, точной стрелой. Эли... Нет. Иларий обещал. Он обещал её защитить. Защищать её так же, как своих бы детей защищал. Он не мог его обмануть. Вилар схватил её за плечи и резко отстранил, словно отдирал бинт, намертво сросшийся с раной, ставший единым целым с гниющей плотью. Он рванул так резко, что вместе с гнилью отрывалась и живая плоть, обнажая свежую, ещё не успевшую затянуться рану. Он едва не согнулся пополам. Казалось, всё внутри него скрутило и вывернуло наизнанку. В голове была пугающая пустота, и лишь грохотали тысячи набатов, заглушая любые мысли. — Что произошло?! Её лицо исказилось болью. Она закрыла глаза, отворачиваясь и вздыхая, то ли не в силах выдержать горе, которое собиралась поведать, то ли горе, которое вперемешку с гневом клокотало в глазах уже повзрослевшего ребёнка. Ребёнка, который словно только вчера вместе с сестрой и братом сбегал с её огорода, прихватив пару яблок и не заметив, что она вынесла им целую корзинку. И как последний перелезал через забор и ударился, разбив коленки. А плакали тогда все трое.Один — из-за разбитой коленки, второй — из-за того, что другу больно, а третья — за компанию. Она повернулась и открыла глаза. Не смогла сдержать ещё одного вздоха. Потянулась и взяла его лицо в свои шершавые от пряжи и ткачества руки, гладя по щекам и пытаясь унять ту дрожь. Она видела, как его глаза судорожно бегают по её лицу, пытаясь самостоятельно найти ответ. Стоило бы говорить не в такой обстановке. Не тут. Не так. Подождать мужа, который где-то застрял и из-за своих размеров не столь шустро проходил сквозь людей. А то мало ли что с мальцом будет. Тоже ведь с дикостью, а тут ещё и сила есть. Подрос... — Иларий умер... Его мёртвым в лесу нашли. Медведь зашиб. Медвежат не увидел, а их мамка озверела и... ну ты понял. Сам знаешь, он со зверями не лучше. Ты с ним всегда ходил... а тут, видишь как... — Умер... Иларий... Оно вышибло всё. Он не слышал ничего. Сумел уловить первые слова, а дальше... Будто всё выбило, всё сразу, и такое чувство, что и его самого куда-то выбросило. Туда, где ничего нет — ни звука, ни времени. Он видел, как её губы шевелятся, как проходят люди, как подбежал Тарит, большой, словно медведь, мужик с кровью горных, но со слабой… как он тряс его перед лицом, как тряс его… умер. Этого ведь не может быть. У него сейчас семья, может, даже с его сестрой. Он ведь не дышал к ней. Вилар знал постоянно, где она, там они… ведь должны были быть вместе. А сейчас у них должны быть как минимум один карапуз или двое, и хоть Вилар бы его убил за это, но… он бы был лекарем, кто-то из них явно должен был стать, и это должен был быть Иларий… не мог он быть… в лес бы не пошёл… медведь? Какой медведь? Откуда это, откуда медведь, какой к чёрту лес?! Куда он бежит, что происходит… Он ведь был на ярмарке, а зачем он там, куда он вещи собирает… о, Тал шипит на него, забившись у оконной рамы, а на ней амулет — амулет для отпугивания и защиты насителя , в ободке из лунного камня и янтаря, перевязанный любимтоком , его ему сделал Иларий на их шестнадцатилетие, незадолго после того, как Варил рассказал, что хочет уйти оттуда… хах, перепутал травы… и как не замечал до этого… О, в дверях тётя Коли… а что она тут делает? Её тут не должно быть. Это всё сон… страшный сон. Он не мог умереть?! Боги бы не позволили?! Не могли?! НЕ ИМЕЛИ ПРАВА. Вилар грохнулся в обморок, чуть не разбив себе голову о каменный стол с травами. На счастье, его успел поймать Тарит, ударившись затылком о верхнюю балку. Коли вскрикнула, подбегая к мальцу. Наверное, он так нормально и не пришёл в себя. Был словно сонный. Хотя глаза открыл спустя час, будучи в холодном поту. Огромные глаза, чуть ли не кровью налитые. Лицо бледное, с такой отделкой, словно без остановки океан переплыл. Воздух хватал, словно чуть не утопленник, и не отвечал ни на что. Поднялся и долго смотрел на Коли и её супруга. Ничего не говоря. Стоял как мёртвый вдоль реки и спросил только одну вещь. — Вы сможете завтра сопроводить меня обратно? Я должен быть хотя бы там, где его нет. Слова о том, что они и явились сюда только ради него, что знали, где он, что приехали, чтобы тот смог проститься с телом брата, а не с его следами на земле... Это всё было лишним и слишком тяжёлым для него сейчас. Поэтому Тарит, сжав руку супруги, чтобы та не начала сейчас нести всё это, просто кивнул.Завтра так завтра. Вилар после взял мешок и покидал туда почти все свои вещи. В другой мешок — почти все травы, камни, амулеты, склянки, книги. И часа два что-то писал на бумагах. Он ни на кого не реагировал. За это время Коли сбегала к рядом живущим людям. Те тоже сначала пытались что-то сделать, потом побежали за другими, те — за третьими. А когда пришли даже старейшины, Вилар всучил им мешок с вещами, прося закинуть его в какой-нибудь подвал и сохранить. Потом второй мешок со словами, что тут всё нужное где-то на полгода точно, на все случаи жизни. И стопку бумаг — как и что делать и что потом купить. Взял третий мешок и сбросил туда всё остальное.Поднял свою сумку, которую потерял по дороге и которую притащил Тарит. Вытащил оттуда все покупки, кроме подвески, и всучил это "счастье" старцу. Засунул мешок в освободившуюся сумку и подошёл к окну. Сказал, чтобы все катились к чертям и чтобы на рассвете Коли и Тарит ждали его на выезде. И, по сути, даже не двинулся, пока все его не оставили. На рассвете он и правда стоял на выезде. В грудном кармане копошилась ласка, на груди висел амулет, контуром проступающий из-под одежды. Глаза словно стеклянные, а лицо как восковая маска. Когда он сел в повозку, то выпил какую-то чёрно-зелёную жидкость и отключился. За всю поездку, а это три дня почти без остановок, он проснулся ровно три раза и почти сразу снова выпивал эту жидкость и отключался. Подкормкой несчастного животного занимался здоровяк Тарит. По прибытии в знакомые края он сбросил вещи в доме у Тарита и, как он помнил, сразу оказался на прощании. Ни как пришёл туда, ни где был до этого — вообще ничего не помнил. Наверное, он только тогда и проснулся, стоя на земле, на которую клялся больше не вступать вновь. Он понемногу словно просыпался от глубокого сна. Сначала бубнёж заговоров, которые привели его к Ноэни... Малейшему убийце, которого он знал, горячо любимому сыну матери Илария. Единственное, что оставалось делать этой несчастной женщине, — это сжимать руку сына, стоя на коленях перед волками, пожиравшими тем временем его плоть. Стоять там и шептать эти слова, въевшиеся в сознание, в голосовые связки и, казалось, во всю её сущность. — Мы все появились из земли и в землю уйдём. Жука поглотит птица, птицу поглотит зверь, зверя сразит смерть, и припадёт тот к земле, дав ей силу. Растение поглотит её, растение поглотят жуки. Круг не остановится на нас, как и не начнётся. Мы все состоим из червей, птиц, земли, воды и воздуха, а черви составят из нас, а птицы составят из червей. Всё взаимосвязано. И всё уйдёт, и все обиды забудутся, и всех нас простят, и мы простим. И уйдём мы все в землю без гробов и станем её частью вновь. Станем вновь водой, землёй, червями, птицей. Просто дадим корни да возвысимся кроной яблони, чтобы дать тень и кров живым. Живя вновь... Единственное, что оставалось Вилару, — это смотреть на своего бывшего друга. Смотреть, как волчья пасть смыкается на плоти, как отрывает лоскуты, как запрокидывается голова зверя. Смотреть, как некогда ясные голубые глаза выклёвывают вороны, вцепившиеся в плоть и кожу. Стоять там, слушая завывания старцев в окружении липкого, противного дыма с едким запахом трав и смол, слушать безутешный шёпот и хлюпающие звуки уже разорванного нутра бывшего товарища. Потёртые громадные колонны окружали их безмолвными стражами и являлись слепыми свидетелями происходящего, ничего не делая, лишь давая душе короткое упокоение от картины ухода, от картины прощания. Они дарили утешение: в их письменах можно было находить переходы от одной мысли к другой, собирать смысл по крупицам и обрывкам. Вот там вроде бы истина, а там, если правильно наклонить голову, угадывается безумие. Чуть левее — солнце, а прямо над головой старика, который, кажется, был дедом Илария, было высечено: «Душа, нашедшая покой, к истине путь найдёт, и покуда...» Продолжение было на другой колонне, но отворачиваться сейчас было бы неуважением. Он сделает это позже, когда всё завершится. Или когда та псина перестанет облизывать свою грязную пасть, глядя на него этими иссиня-синими глазами, и наконец продолжит свою трапезу. Но эта тварь словно в злорадстве или недоумении на его взгляд наклонила морду набок. Морду, по которой стекали останки его друга. Из приоткрытой пасти свисал кончик языка. Как же хотелось Вилару дать этой твари по морде факелом. Сорвать его со стены и швырнуть так, чтобы тот аж отскочил. Но нельзя. Это неуважение. Неуважение к слепым тварям. Неуважение к слепым богам, которые позволили умереть Иларию. Чтоб они друг другу глотки повырывали и сожрали заживо. Чтоб чернь их поглотила. Вилар мотнул головой и ударил себя по лбу. «Нельзя так думать о богах», — пронеслось у него в голове. Он снова посмотрел на волка, но тот предпочёл удалиться от пищи и шёл в глубь чаши. Единственное, что осталось, — это завывания жрецов, пронизанный горем шёпот матери и хлюпающие звуки рвущейся плоти.