Двадцатое лето жизни

      Когда я познакомился с Гермионой Грейнджер, мне было 20.       Она встречала меня у дверей тюремной камеры и искрилась счастьем, словно шаровая молния, отчего я даже опешил.       К тому времени мое полугодовое заключение в Азкабане подходило к концу в угоду новой волны административной волокиты: после внесения показаний отцом я признавался отныне не преступником, а умалишенным фанатиком, отчаянно нуждающимся в заботе.       Эту заботу она и оказала.       — Здравствуй, Драко, как ты себя чувствуешь? Все в порядке? Пойдем, нам еще проходить досмотр.       Она говорила, будто и не говоря вовсе в привычном понимании этого слова, и неслась куда-то вперед, мягко удерживая меня за предплечье. Это показалось мне странным, сам этот жест, как она, еще не договорив, взяла меня за кожу. Я ничего не ожидал и оттого, наверное, принял касание со смирением, но позже, уже доходя до конца коридора, меня вдруг настигла мысль: почему она вообще меня трогает? Разве не должно ей быть противно? Но ей словно не было дела до всего происходящего вокруг, она не видела ни груд тяжких каменных стен, ни обтесанного пола под ногами, ни камер по разные стороны, пустующих в этом крыле. И запахи сырости, кажется, ее не смущали вместе со всем остальным.       В этом крыле, на самом близком к горизонту этаже, жили преступники, чьи злодеяния не имели за собой злого умысла, хотя когда-то давно сюда отправляли как раз самых страшных чудовищ в надежде, что море унесет их куда подальше, и это казалось мне удивительным — что я сижу на месте какого-то отъявленного мерзавца. А поскольку я считал себя из числа этих же самых мерзавцев, то шел безропотно, как и в любой другой день.       — Чуть позже мы с тобой явимся к мистеру Робардсу за заявлением, потом — к твоему надзирателю.       Она протянула ключнику мою карту, тот взамен передал ей обшитую кожей картонную коробку, в которой лежали те немногие вещи, с которыми я попал сюда: блокнот с пером, склянка с чернилами, два серебряных кольца, одно фамильное и одно личное, бархатная серая мантия, черный костюм, обшитый фамильным гербом, и «Сожжённые дома: Хроники разрушенных магических семей», книгу, которую я постоянно читал зимой.       — Какой сегодня день недели? — спросил я, рассматривая кончики ее пальцев.       — Четверг. Сегодня восьмое июня, Драко. Ты точно хорошо себя чувствуешь? — она снова взяла меня за кожу, только чуть повыше, над локтем.       Я не мог сказать точно, что со мной, поэтому и ответа дать тоже не мог, как мне помнится. Единственным, что хорошо отразилось в моей памяти, были ее глаза, и я не понимал, почему они искрятся. На какую-то долю это даже меня бесило: что с ней не так? Неужели она может быть счастлива моему выходу из тюрьмы? Тогда я не знал, что ей сделали предложение в утро перед визитом ко мне, ее парень Уизли, вечно снующий рядом, и мне казалось, что она то ли чрезмерно благодарна Мерлину за жизнь в том виде, в каком она есть со всеми тяготами, то ли совсем рассудка лишилась.       Меня осудили по статье 47-Б. Она называлась так: «Содействие террористической деятельности в условиях военного времени». С учетом всех нюансов меня осудили не на 10 лет, а всего на 3, но даже так это казалось чрезмерно большим сроком, ведь три года назад мне было всего семнадцать, а на момент выхода станет двадцать три. И я отчего-то постоянно думал про эти шесть лет забвения, которым подвергнусь за собственную работу.       Здесь стоило отметить упорный труд мистера Солита, нашего семейного адвоката. Он добился смягчения срока благодаря чужим секретам и признаниям моей матери, ходил к нескольким Пожирателям Смерти за показаниями и не гнушался подкидывать в карманы пару галлеонов заключенным, которым эти галлеоны были смертельно нужны. В итоге с пометками моя статья звучала так: «Лицо, не достигшее магического совершеннолетия (17 лет) на момент совершения деяния, но добровольно и осознанно оказывавшее материальную, информационную или магическую поддержку организации, признанной террористической (Пожиратели Смерти), а также участвовавшее в подготовке и исполнении актов, направленных против Министерства магии и магглорождённых, подлежит уголовной ответственности с учётом смягчающих обстоятельств несовершеннолетия и принуждения». Звучало вполне неплохо.       В тюрьме я получал много писем, но не отвечал на них. Что было говорить?       Зато я много читал. Не прошло и недели, как мне доставили первую книгу из канцелярии, ту самую, что лежала в коробке, — я выкупил ее, продав украденную запонку мистера Солита.       — Если бы ты просидел еще полгода, тебе разрешили бы покидать Азкабан сначала на час-два или на день ради привычки, — сказала она, всматриваясь в табличку. «Не трогать руками стекло!» значилось на ней.       Кажется, мой срок вызывал в ней чисто научный интерес, к которому она относилась с лукавством. Было ли это ее первым посещением Азкабана?       Переодевался я в присутствии сотрудника, на которого даже не смотрел. Брюки свободного кроя, рубашка с длинным рукавом — все казалось на мне каким-то не таким, неприятным, а мантия то и дело поддевала шею.       В мае я получил два письма: от мистера Солита и самой Грейнджер. В первом говорилось о поданном в Визенгамот прошении о досрочном переводе под магический надзор с особыми условиями, который организовывался кем-то из Министерства. Второе письмо, подписанное собственноручно десятком Мракоборцев, давало мне право подавать заявление на выдачу книг из канцелярии любого рода.       — Ты хорошо выглядишь! — она похлопала меня по плечу как какого-то юнца. — Пойдем, нам еще аппарировать. Ты не нервничаешь? Хорошо позавтракал?       Как много вопросов тогда от нее было, и всем им я не находил причин. Наверное, в тот день она казалась мне самым запутанным человеком из всех встреченных мною, потому что я совсем не мог понять ее мотивов.       Но все же мне было приятно, что она считает меня красивым, если учесть, что полгода я себя совсем не видел.       Я слишком много придавал значения первому шагу возле главных ворот, когда только попал в Азкабан. Мне казалось, я пройду сквозь какую-то пелену, и мое тело наполнится живостью, питавшейся природой и чувствами. Но то ли день тот был недостаточно хорош, то ли обстоятельства сумбурны — меня предупредили о переводе за три дня, — в итоге главные ворота показались мне разве что красивыми в свете дня. Красивые, плотные, восходящие к облакам каменные основания и совсем обветшалый мостик к спуску с западной стороны.       Ветер гонял мои волосы, Грейнджер то и дело щурилась, сбивая кудри ладонью подальше от щек.       — Еще чуть-чуть! — говорила она, силясь перебить море.       Ей не хватало разве что взять меня за ладонь, чтобы повести куда-то, — таким я был обреченным и такой она была прыткой.       Уголки каблуков на ее туфлях врезались в землю, чудом не осушенную до песка, а юбка то и дело мешала сделать шаг побольше, стягивая ляжки. На мгновение мне захотелось опуститься и порвать эту узкую юбку по шву, чтобы больше не видеть белой от давления кожи. Это чувство преследовало меня меньше секунды, но мысли, почему это чувство вообще возникло, потом преследовали меня пару недель. Вскоре я сделал вывод, что остался человеком педантичным, что не могло не радовать, а потому желал облегчить чужие страдания, что совсем не вязалось с другими качествами, которые я про себя знал.       По солнцу я догадался, что на часах было около одиннадцати. Она, наконец, взяла меня за ладонь, и мир сразу же схлопнулся, чтобы стать совсем иным.       Я ни с кем не успел попрощаться и безмерно радовался этому, потому что здороваться не хотел.       Первым делом мы зашли в какое-то место, слишком маленькое, чтобы называться кафе, но и слишком жеманное, чтобы быть каким-то бистро.       Западный Лондон не переставал удивлять меня: июньский день вовсю прогревал асфальт, раздавался шум музыки, разговоров — где-то вдалеке проходил праздник.       — Нам надо перекусить перед началом.       Я вглядывался в лица посетителей, а сам думал, это магглы или волшебники? Если долго не видеть лица, потом можно несказанно ему удивиться: оно может быть таким складным. Эта мысль дошла до меня как раз в кафе: большую часть пространства занимали люди со складными лицами, у кого нос был крючком, у кого с горбинкой.       Ухватился за носы и совсем позабыл, что не один.       — Тебе хочется чего-нибудь поесть? — как будто я всегда был то ли голоден, то ли ребенком, спросила она.       Не помню, чтобы в детстве этот вопрос выходил на уровень семейности, входил в состав позволительных обществу слов. К примеру, даже в праздники, даже оставшись наедине на кухне с матерью, она не спрашивала того же украдкой. Может, дело было в том, что мы не голодали. И правда, на столе всегда было что-нибудь съестное, и в гостиных, и в залах. Я частенько воровал печенье из фарфоровых блюдец в приемных отца.       Ее вопрос мне понравился, он был теплым и простым, но я промолчал.       — Драко? — своим вопросом она заставила меня обратиться к ней.       Еще одно складное лицо, лицо Гермионы Грейнджер. Вспоминая наш день знакомства позже, я понял, что дело было в переизбытке чувств, который воспринимался дождем после долгой засухи. Этой складностью черт пропитались листья на деревьях, металлические уличные лавки, пестрые кошачьи усы и всякое, что лезло мне в глаза.       Я казался ей умалишенным, странным или даже глупым, это чувствовалось.       Наверняка, дело было в дементорах — тюремная реформа пришла в силу к третьему месяцу моего заключения, и мне довелось видеться с несколькими в окнах камеры. Но я был в таком молчаливом воодушевлении под солнцем, что даже лицо дементора в кафе назвал бы складным.       — Если тебе совсем плохо, скажи мне, ведь я ответственная за твою передачу из одних рук в руки, — она окунала ложку в йогуртовый десерт с такой неприхотливой нежностью, что я засмотрелся даже на это. Гермиона ела аккуратно и медленно, но не потому что хотела мне понравиться, и как раз это мне понравилось. На секунду я ощутил ее соратником.       — Со мной все в порядке. По-твоему, я кажусь совсем дураком?       Ложка жеманно повисла в ее пальцах.       — Я не хотела этого говорить... Точнее, я бы такого не сказала, потому что это было бы неправдой.       Почему-то я чувствовал, что еще увижусь с ней, хотя не понимал, по каким причинам это вообще возможно, но чувство дало мне волю во всех смыслах.       — Значит, ты любишь говорить только правду.       Она вдруг скривилась, как будто я влез во что-то личное, мне уж показалось, больше она со мной не заговорит.       — А кому понравится врать?       К примеру, мне.       Ложь — краткий способ добраться с одного холма до другого, оставаясь на месте.       Вопрос был риторическим, и я промолчал, следуя логике, но она встрепенулась как какая-то птица.       — Ты не ответил.       — Я не знал, что мне можно. И кому врать нравится тоже не знаю.       Теперь ела она явно без наслаждения. Сначала что-то обрадовало ее, а теперь расстроило, и я не знал причин ни одного, ни другого — с самого нашего знакомства Грейнджер оказалась каторгой похуже Азкабана.       Я сменил одну тюрьму на другую.       — Мне писала твоя жена. Ты не отвечаешь ей на письма.       — Кажется, есть захотелось. Подай меню.       Меня тянуло на мясо, когда речь заходила об Астории, как будто я был козлом, которому отчаянно хотелось доказать, что он медведь. Я рассматривал распечатанные фотография блюд на страницах, когда поднял украдкой на нее глаза — она смотрела на меня, но после такого момента сразу же отвела взгляд.       — Ты так и не скажешь мне, куда мы направляемся?       — Я не имею права, — ложка заелозила по стеклу.       — Хорошо.       Мы отобедали вместе, дошли до заднего двора маггловского паба и аппарировали прямо в Министерство. Мрамор и холод — я ухватился за стену, заранее скорчившись, чтобы она решила, что от аппарации у меня в ушах звенит. Но на самом деле мне просто хотелось потрогать стены. Потом мы поднялись на второй этаж. Я уже бывал в этом месте раньше с отцом. Мы приходили по выходным, он оставлял меня в коридоре, Мракоборском предбаннике, полном смердящих и пропитых мужчин, обсуждавших матчи по квиддичу или прошедшие игры в карты. В этом коридоре с парой лестниц на второй этаж, письменными столами, стопками листов, хаотично разбросанных по разным углам, мир казался застывшей картиной. В окнах стоял искусственный свет, хотя дождь атмосферу поддерживал бы куда лучше.       Она усадила меня на стул и ушла куда-то на пару минут, затем вернулась. Вид у нее был запыхавшийся, и теперь я понял — она от меня устала.       Мы прошли в один из кабинетов. Не будь кабинет отделен стеной, я решил бы, что оказался в том же самом коридоре мелкого масштаба — тона были абсолютно теми же. Такой же стол, и комод, и книжная полка, и вырезки из «Пророка» на стенах.       — Малфой, — он протянул мне руку, встав и поправив пиджак перед этим.       — Поттер, — я протянул ее взамен.       Вдруг он обхватил мою ладонь своими, будто обнимая, и у меня глаза на лоб полезли: с чего вдруг всем захотелось меня трогать?       Как и для любого юноши, вариантов было немного, а точнее два: меня либо обожали и готовили сделать кем-то важным или ненавидели и хотели моей мучительной смерти.       — Я буду твоим надзирателем на момент испытательного срока.       — Испытательного срока? — задался я вопросом.       Он двинул ладонью к стулу, приглашая сесть, и уселся сам. Гермиона продолжала стоять где-то позади, я знал это, потому что не слышал второго хлопка двери, возвещающего об ее уходе.       — Дела обстоят вот как: ты нужен нам для испытания нового зелья, которое поможет Гермионе в работе, — зачем-то он показал на нее, — взамен мы предоставим тебе жилье и работу.       Меня огорошили новостями, и это не удалось скрыть. Поттер продолжил, будто оправдываясь:       — Учитывая все обстоятельства... В общем, Малфой, ты нам нужен. Знаю, звучит глупо, но с твоими знаниями глупее будет отказываться от идеи.       — С моими знаниями? — из меня полез смех.       — Ты был на втором месте после меня в Хогвартсе, на «отлично» сдал все экзамены! — вдруг перебила Грейнджер, и я оглянулся.       — Раз в неделю ты обязан являться ко мне, а также в Мунго.       — Вдобавок, тебе запрещено жить в Малфой-мэноре, но мы уговорили Бруствера видеться с миссис Малфой на выходных!       — Большая часть твоего семейного имущества конфискована, сейф в Гринготтсе заморожен, но мы придумаем что-нибудь...       Они говорили по разные стороны, и я мотал головой до тех пор, пока шея не заболела.       — А отец?       Пока я сидел в Азкабане, новости совсем не приходили. Астория писала вскользь о судебном заседании, но настолько расплывчато, что слова ее можно было приклеить к любому другому преступнику и получилось бы очень схоже.       Поттер смотрел на меня, напрягая губы, и я смотрел на него, не помня положения собственных губ, затем протянул листки и сказал ознакомиться.       По делу № 1998/АЗ-417/ЛМ моего отца осудили по трем статьям за государственную измену, финансирование террористической деятельности и соучастие в массовых убийствах магглов, после чего принудительно выдворили за пределы магической Британии с запретом на возвращение в ближайшие 50 лет в виду рамок нового акта «О соглашениях о помиловании для раскаявшихся Пожирателей».       — За нарушение условий ссылки ты попадешь под другую статью и вернешься обратно в Азкабан.       Другого и не ожидалось.       Воспоминаниям об отце в моей голове всегда выделялось особое место, и место это менялось в зависимости от моего настроения. В лучшие дни мне казалось, что он лучший отец на свете, потому что заботился о нас с мамой как мог, шел окольными путями к цели и учитывал мнение каждого об этом мире, стараясь не разрушать это виденье собственным нажимом. В дни плохие я считал его варваром, который завел жену-скульптуру и детей-скульптур в доме для одной цели — почитания и восхваления всех его действий.       Кажется, это место появилось в моих мыслях еще когда я был совсем ребенком, а потом начало разрастаться. Совсем огромным оно стало к началу войны. В дни хорошие я говорил с ним, кланялся и просил совета, но в дни плохие вел себя просто омерзительно: подливал яды в чай, хлопал дверьми, разбивал мамины любимые вазы. Жаль, конечно, что в то время дней плохих было куда больше.       Я посмотрел на Грейнджер и Поттера. Конечно, отправляться обратно в Азкабан не было никакого желания, но, с другой стороны, там я был защищен в том числе и от себя. Там наладился быт и пришла тишина, сначала меня пугавшая, а потом ставшая другом. Хотя и здесь было полно радостей, отрицать нет смысла. Впервые увидев деревья, я прослезился, пока шел за Грейнджер позади по улицам, но позорно это скрыл. Не потому ли ей хотелось в кафе?       В итоге я согласился. Зелье, о котором шла речь, должно было освободить домовиков Пожирателей. После войны они привязались к домам и не могли их покинуть из-за незнания, кому прислуживать.       — Они же жили как-то эти два года, неужели только сейчас вам вздумалось менять их быт? — я огрызнулся и сам удивился этим чувствам.       Почему я рассердился? Да, отчаянные попытки помощи другому без осознания их губительности всегда меня поражали, но я не помнил, когда в последний раз вообще злился. Из меня словно эмоции все ушли, а теперь нечаянно вернулись одной маленькой волной, которую я ощутил огромной, накрывшей мою деревню в голове доверху.       — Я думала, они смогут найти себе кого-то сами. Мы не предлагаем их освобождать насильно, только найти новый дом. Они годами ухаживают за могилами умерших.       Пока мы ехали поездом в Хогвартс, я смотрел на Гермиону и думал. Она читала, водя пальцем по строкам, словно в детстве, и выражение ее лица сильно менялось в зависимости от строчки. Она осталась все такой же мелкой, я помню, как называл ее сорняком из-за волос и мандрагорой из-за крикливости, много кем называл. У нас даже игра была такая с Тео и Блейзом, кто называл Грейнджер смешнее всех, тот получал сикль в карман. Однажды выиграла ивушка, это было мое прозвище, мы сидели во дворе замка и о чем-то говорили, как вдруг она, сидя на лавке, принялась бить большой книгой всех подряд вокруг себя ни с того ни с сего, я рассмеялся и решил, что она ученица нашей школьной ивы, лупящей всех вокруг. Потом Тео писал мне в Азкабан: «Ивушка явилась к нам в Мунго», и мне очень это нравилось.       — Что ты читаешь?       Она подняла глаза. Стоял полдень, в купе была духота, и я расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке — она отвлеклась, рассматривая мой жест.       — Книгу по травам.       Грейнджер предусмотрительно закрыла пергаментом обложку.       — Я могу читать вверх ногами.       — Занятный навык, — и начала читать снова.       Я поглядел на строчки, подчеркнутые карандашом и определенно важные. «Laris Dulcis цветёт круглый год, если хотя бы раз в неделю поливать его водой, настоянной на огненном виски и меде. Главное свойство растения: если человек носит при себе сухой лист в кармане или нашивает его в подкладку мантии, рядом с тем, кого он по-настоящему ценит, его охватывает безотчетное, теплое чувство покоя. Единственный нюанс: растение крайне чувствительно к настроению. Если в доме ссора или злоба — Laris Dulcis в течение часа сбрасывает все листья и входит в спячку до тех пор, пока атмосфера не очистится. У темных магов оно вообще не приживается. За это в народе его иногда называют «Совестливым клевером» или, реже, «Сердечным одеяльцем». Ведьмы старой школы часто дарили пучок Laris Dulcis молодым парам на новоселье, а также уезжающим учиться в академию детям, чтобы в чужом общежитии им было хоть чуточку уютнее».       Она заметила, что я смотрю, и захлопнула книгу.       — Зачем тебе это?       Почему-то мне показалось тогда, что мы все еще соратники. Может, потому что она не видела моих слез или пыталась меня накормить или держала за руку — я так давно не видел людей, что треть дня, проведенная с ней рядом, показалась мне тремя днями.       Ивушка покраснела и нахмурилась.       — Для создания зелья, конечно же.       Но я знал, что нет, ведь тема с домовиками не вызывает в ней такой красноты даже от гнева.       Продолжать разговор я не смел, хотя и желал; мы перестали быть соратниками так же скоро, как начали.       Прибыли к концу дня. Солнце медленно уходило за серые облака, предвещающие ливень. В лесах по пути к Хогвартсу я и думать не смел, что мир бывает таким мелочно дивным, и пустил тайную слезу снова. Тогда прошло еще слишком мало времени, чтобы меня облило осознанием новости обстановок, и я считал все вокруг верным, наслаждался запахами и звуками леса, не доходящими до тюремной камеры в море.       Шли мы без вещей. Она плотно прижимала к бедру маленькую сумку, и я снова загляделся ее ляжками, но вовремя отвел взгляд. Все дело в ней было — она шла так, словно куда-то торопилась, но властно, тяжело, готовая дать сдачи. Это мне импонировало.       На северном входе возле Теплицы №3 нас встретила профессор Макгонагалл.       — Я рада видеть вас, мистер Малфой.        Она пожала мне руку так же, как Поттер, и меня охватила смесь эмоций, понять которую я смог в разы позже.       В молодости мне казалось, что каждый пытался поддеть меня и лишить статуса, которого по сути и не было; своих статусов я еще тогда не заслужил. Но я занимался их получением, строго шагая по линии, ведущей к цели. В ее жесте я видел вызов, готовый подорвать мой статус, но впервые обрадовался этому: кто мечтает остаться бывшим Пожирателем Смерти в мирное время?       Она проводила нас до Теплицы №7, по пути рассказывая об изменениях. Башню отстроили, преподавательский состав изменился, детей в этом году прибыло больше обычного. Говорила профессор Макгонагалл с кроткими, мелкими эмоциями, проглядывающими на лице, а под конец рассказа даже засмеялась, когда речь зашла о новогодних шалостях. Я запомнил ее в детстве такой же, как и в тот день, и радовался отсутствиям изменений.       — Прошу, мистер Малфой, — сказала она возле двери.       Мы вошли в какое-то подвальное помещение, спустились по лестнице и прошли до конца зала к маленькой комнате.       — Мисс Грейнджер просила учесть ваши пожелания, и я надеюсь, вы останетесь ими довольны.       Комната была квадратной, шагов пять в поперечнике. До потолка я мог дотянуться, встав на цыпочки, кончиками пальцев. Пахло влажной землей, мятой, старой бумагой, я хорошо запомнил эти запахи за все время житья там. Кровать, письменный стол в углу, книжный шкаф, темно-зеленый ковер с фамильным гербом и зеркало в черной раме. На стенах висели вырезки из книг, какие-то записки. По правую сторону каменная стена переходила в стекло.       Так плюнуть в меня еще надо было постараться.       — Благодарю, — я поклонился.       — Чуть позже к вам подойдут мистер Долгопупс и мисс Лавгуд, они будут работать с вами.       Профессор Макгонагалл удалилась, шелестя мантией, задевающей свисающие с потолка побеги.       Мы остались с ней вдвоем, и я чувствовал злобу, которая бывает у уставших детей перед сном.       — Зачем ты это сделала? — все, что смогло из меня вырваться.       Меня всегда учили, что первым делом с людьми стоит договариваться, и я осекся собственной прямолинейности, граничащей с обвинением или ею же и являющейся.       — Что я сделала? — прошептала она, оставаясь в темноте. Сумрак делал ее лицо иным, но все таким же связным. Позади в зале горела пара свечей.       — Зачем это зеркало, вырезки из писем? Фамильный герб на ковре, чтобы я ноги вытирал? Еще мне не хватало лица своего видеть, пока в кровати лежу, и перечитывать, что мне писали. Комната безумия какая-то.       Я устало рухнул на кровать. Она поправила юбку в вертикальную полоску, почему-то вспомнив, что та задралась еще в лесу.       — Я решила, что тебе не помешает себя видеть, ведь ты не видел! А записки от родных должны были помочь привыкнуть! Про ковер я даже не знала...       Позже вспоминая тот день, я понимаю, что на самом-то деле просто устал, а не злился толком. Постоянная смена обстановки без привычного права на обеденный сон не строилась в уме, вылезая острыми углами из затопленной чувствами деревни в моей же голове. Она повела себя, как повел бы я, и я разозлился этой схожести логических цепочек у нас в голове. Еще я думал, что, наверное, разозлился из-за писем, ведь чтобы отобрать нужные, надо было их прочитать. Позже я понял, что волновали письма меня только от Астории.       Ее объяснение было достаточным и чувственным, почуяв ее нервный голос, я уже хотел извиниться и больше никогда ей не перечить. Она с каждым словом как будто уничтожала меня, лишала чего-то, и под конец мне стало совсем дурно, хотелось куда-то скрыться или убежать.       К сожалению, наш разговор закончился, как только послышались шаги на лестнице. Спустились Лавгуд и Долгопупс.       Я посмотрел на Гермиону, и она затихла. В ту же секунду случилось нечто: между нами возникло что-то личное, ведь мы оба умолкли, стоило показаться другим, значит, им не стоило этого слышать. Это было чем-то между нами. Говоря с Грейнджер на территории Хогвартса, я чувствовал себя в тюрьме вдвойне.       Мы вышли из комнаты в зал, и Долгопупс зажег люстры палочкой. Мне мою так и не выдали, объяснив это испытательным сроком, который намеревался закончиться ближе к осени. Полумна обняла меня. Мы обменялись парой неловких слов о погоде и сводке новостей. Оказалось, Пэнси вышла замуж. Тогда я понял, почему она мне не писала.       — Да, за него! — радостно крикнула Полумна и показала на Долгопупса пальцем.       Он прокашлялся и сказал:       — Давайте перейдем к делам.       Меня пригласили за стол, а сами принялись рассказывать о своей идее как о чем-то великом и доселе неизведанном, с чем я, ознакомившись на словах, сразу буду согласен и впаду в такой шок, что меня придется увозить снова.       Предполагалось, что зелье позволит ослабить магический контракт между эльфом и умершим человеком, не способным этот контракт расторгнуть. Оно должно было позволить перебороть кризис: оказывается, домовиков пытались насильно переподчинить, но те или сходили с ума, или бились головой о поверхности вплоть до смерти. Гермиона же как глава Отдела по защите прав домовиков начала задумываться об уходе с ее слов, пока не вспомнила обо мне.       — Ты из древнейшего чистокровного рода, у тебя в любом случае должен быть рецепт на расторжение контракта! — ивушка разгорелась энтузиазмом, и глаза ее заблестели пуще прежнего. — А если его и не будет, лучше зельевара не найти.       — Почему ты не пробовала обратиться к зельеварам еще получше?       Полумна улыбнулась, Долгопупс хмыкнул.       — Зельевары, о которых ты говоришь, которые могли бы сварить зелье по заказу, либо мертвы, либо скрываются. Многие из них занимаются Темной Магией, и найти их мы не можем.       В целом, рецепт ожидался самый распространенный: корень мандрагоры, лунный камень, слезы феникса. Мне понравилась идея Полумны использовать росу с крыльев лунных мотыльков взамен лунного камня — эффект от него был бы куда слабее, чего и стоило добиваться, — но Долгопупс вспылил и ушел из зала. Как оказалось, его варили раньше, но оно не подошло, и я считался подходящим вариантом из-за опыта варки ядов.       Уж подумать не мог, что моя слепая ненависть к отцу когда-нибудь так бы пригодилась.       Прощались молча и даже аккуратно. Полумна ушла без слов, Невилл так и не вернулся. Работать договорились после занятий до заката — Долгопупс встал на должность помощника профессора Стебль и был полдня занят, а Полумне тяжело было приходилось с леса раньше четырех.       Я успел перехватить палец Гермионы, когда она разворачивалась, чтобы уйти, и извинился, но не знаю, слышала она этого или нет.       Ночь была тяжкой. Я пробыл в тюрьме всего полгода, а мир за пределами его стен казался мне абсолютно новым. Возвращение сюда и даже в Хогвартс не воспринималось возвращением из отпуска домой, скорее переездом навсегда в другую страну без денег. Нахлынувшие чувства меня пугали. Зеркало пришлось развернуть.       И все же я благодарил Грейнджер. Каменные стены, налипшие на стекло, письма, присланные в тюрьму, книги, что я читал, в книжном шкафу, — все походило на Азкабан. Ближе к рассвету я зажег свечи и принялся перечитывать «Мы не простили: Свидетельства выживших после Террора».       Я находил чувства, которые испытывал за день, слишком уж огромными, потому что ощущал себя из-за них совсем непутевым ребенком, этот мир не понимающим. Во мне сошлись и злоба, и обида, и восторг. От этого хотелось поскорее отделаться, но в то же время с этим и слипнуться — приятно было и злиться, и плакать, и предаваться маленьким мечтам.       Когда усталость, наконец, свалилась на меня, пересилив страх, я понял, что завтра мне предстоит оказаться на собственном месте преступлений, за которые я отчитывался. И не было мысли хуже этой за последние дни, а потом пришла другая: мне надо храбриться.