~~~
14 июня 2026 г., 13:16
Северус
Впервые я оказался в этом доме много лет назад – тогда я был ещё ребёнком, и ещё ждал своего письма из Хогвартса. Сюда меня тайком приводила Эйлин. Именно здесь я получил тот самый учебник зельеварения, и впитал любовь матери к самим зельям. Это было особое место. Густой сосновый лес с тропами, которые, казалось, могли менять направление; туман, стелющийся по земле даже в солнечные дни; воздух, насыщенный запахом хвои и влаги… И спокойствие. Безграничное спокойствие, как озеро рядом с домом – огромное, тёмносинее, почти чёрное в тени гор. Вода была настолько безмятежной, что отражала зеркалом небо. На берегу, наполовину скрытый деревьями, и стоял этот старый дом из серого камня. Именно сюда, после укуса Нагайны и зелья с антидотом, переданного Дамблдором, меня переместил старый домовик моей матери. Несколько недель провёл в лихорадке, восстанавливаясь. Финн втащил меня внутрь, перевязал рану, отпаивал отварами и зельями, заботился – как умел. Готовил бульон из магических грибов, делал припарки из вереска и мха, читал вслух старые книги по зельеварению (редкое умение среди домовиков), рассказывал истории. После войны, когда Гарри Поттер публично рассказал правду о роли Северуса Снейпа – о моей верности Дамблдору, жертве и двойной игре против Волан-де-Морта, – обвинения с меня были сняты, но статус героя так и не прижился. Меня приглашали вернуться в жизнь новой магической Британии. Макгонагалл настаивала на возвращении в Хогвартс. Министерство магии предложило пост советника по магической безопасности. Некоторые семьи выразили желание нанять как частного наставника. Но я отверг каждое из поступивших предложений. Хогвартс был полон призраков прошлого. Классы, где я когда-то учился и страдал; коридоры, где чаще унижали, кабинет, где я годами скрывал боль и одиночество; портреты, которые смотрели на меня с сочувствием и жалостью. Я появляюсь там лишь иногда, по контракту, давая 1–2 лекции в семестр по сложным ингредиентам и зельям для выпускных курсов. Для министерства я слишком много пережил: двойная игра между Дамблдором и Волан-де-Мортом, необходимость скрывать свои чувства и намерения, постоянная опасность, напряжение, страх разоблачения. Туда я наведываюсь лишь три раза в год. В день победы и забрать лично новые патенты. Мне нужно было место, где меня не будут судить, не будут ждать подвигов, не будут напоминать о прошлом. Я решил посвятить себя исследованию магии – не ради войны, а ради знания как такового. В доме у озера я мог экспериментировать с зельями без давления, мог изучать древние тексты в тишине, мог восстанавливать архивы семьи и те старые книги, что авроры смогли вырвать из домов пожирателей. Впервые в жизни я был свободен – не от обязательств, а от необходимости играть роль. Сейчас, спустя пять лет после Битвы, я стал другим. Не мрачный профессор и не двойной агент. Исследователь, хранитель знаний, человек, нашедший дом... Место, где я могу быть самим собой. Я всё ещё резок, язвителен и требователен. Но теперь это не броня, а лишь черта характера. Я больше не прячу чувства, просто не считаю нужным выставлять их напоказ. Этот дом стал моим символом новой жизни, где я не «тот, кто служил», а «тот, кто создаёт». И это поменяло всё. В этом году я снова собирался провести весну и лето в уединении, а не в привычном всему магическому миру, отводящему всем любопытным глаза, Паучьем тупике. На то было несколько весомых причин, как практических, так и глубоко личных. Здесь были прекрасные условия для зельеварения. Дом располагался вдали от населённых пунктов, в местности с чистым воздухом и стабильной магической аурой. Это критически важно для работы с редкими ингредиентами и экспериментальными зельями, в городе их свойства могли искажаться изза фоновой магии и загрязнений. А для исследователя – условия всегда важнее причин. В доме была полноценная лаборатория с отдельным помещением для хранения ингредиентов, вентиляцией и защитными чарами. В Паучьем тупике у меня была лишь небольшая комната, где я мог готовить только базовые зелья. А здесь рядом с домом росли уникальные травы, которые я использовал в своих исследованиях: серебристая лаванда, лунный мох, вереск особых сортов. Лично высаживал и ухаживал за ними годами, создавая собственный «зельеварческий сад». Кроме того, перепады температур и частые туманы создавали особые условия для созревания редких грибов и лишайников, которые я собирал для своих экспериментов. Дом окружён мощными защитными чарами, которые как бывший шпион наложил сам. Они блокировали аппарацию без разрешения хозяина, скрывали местоположение от следящих заклинаний и предупреждали о приближении чужаков. В Паучьем тупике меня могли потревожить в любой момент. Но не здесь. Но и в этом месте внезапно появилась сова. Она билась о защитный купол, теряла перья, силы, но не настойчивость. И тогда я прочёл первое письмо…Гермиона
Магическое сообщество уже восстановилось после войны, но ещё остро нуждалось в новых зельях для устранения последствий той памятной Битвы. И именно это заставляло меня искать забытые рецепты, новые схемы и пробовать новые методы. За последние годы, спасаясь от тяжёлых воспоминаний и личного одиночества, я успела многое. Сразу после войны попыталась восстановить память родителей, однако сложный ритуал отмены заклинания так и не сработал. И все эти годы не оставляла надежды, переживая личную утрату и чувствуя вину. Это не помешало мне закончить образование в Хогвартсе, доучившись там один год. Сдала ЖАБА и сосредоточилась на заклинаниях, трансфигурации и зельеварении. После окончания школы меня легко взяли на работу в Отдел регулирования магических популяций, где я провела два года, занимаясь рутиной. Закончила реформирование законов о правах домовых эльфов. После создала программу реабилитации магических существ, пострадавших во время войны. Приняла участие в проекте по сохранению редких растений, что подпитало мой интерес к зельеварению и позволило структурировать полученные ранее знания. После этого перешла в Отдел магического правопорядка, где продолжала числиться до сих пор. Сейчас я официально занимаюсь анализом архаичных законов о зельях, многие из которых запрещали потенциально полезные составы из-за «тёмной» репутации ингредиентов, а так же я стала инициатором создания реестра древних рецептов с проверкой их безопасности. В последний год я существенно снизила рабочую нагрузку, уйдя на почти удалённый рабочий график, со своевременной сдачей всех отчётов и заполнением ненужной документации. Мне просто было необходимо время на личное исследование. Увлекшись реестром и проверкой древних зелий, я стала тратить много времени на изучение рунических систем в Британской библиотеке. С азартом и удовольствием разменивалась на эксперименты с восстановлением повреждённой магии. Слишком много историй осталось после войны, слишком много поломанных жизней, утерянного контроля над магией после пыток непростительными, слишком много последствий для одного маленького магического мира. Вот и сейчас, я с интересом рассматриваю очередную находку. Древняя книга «Тайные зелья древности: магия иероглифов, рун и узлов» хранилась в закрытой секции Британской Библиотеки. Доступ к ней я получила совершенно случайно. Книга среагировала на магию в мире магглов. И мне ничего не оставалось, как накинуть на «ожившую книгу» несколько чар, чтобы беспрепятственно покинуть стены библиотеки. Испытывала ли я муки совести? Определённо – нет. Годы работы в министерстве стёрли многое, но и научили не меньшему. Первым правилом Министерства всегда было и будет – соблюдение Статута. А живая книга – прямая угроза. Поэтому, забыв про самобичевание, я с головой окунулась в изучение нового артефакта. Книга была переплетена в кожу животного, идентифицировать которого мне не удалось, поблёскивала металлическими застёжками, покрытыми кельтскими узорами. И чем больше я её изучала, тем больше странностей видела. Книга была написана на пергаменте, который менял цвет в зависимости от освещения и температуры. При дневном свете проявлялись руны, при лунном – египетские иероглифы, а при нагревании страниц – кельтские символы. Все рецепты и заклинания внутри были написаны странным образом. Книга использовала три системы символов одновременно. Каждая часть рецепта была записана на «своём языке». Ингредиенты – иероглифами, порядок действий – кельтскими символами, заклинания и магические условия – рунами. Но помимо всего этого, книга всегда была в динамике. Символы не были статичны, они менялись в зависимости от времени суток, цикла луны, температуры, и даже магического фона, реагируя на близость артефактов. Меня всё это не смущало. Наоборот, заставляло снова и снова разглядывать и изучать. Меня не останавливало даже отсутствие прямых соответствий. Многие символы существовали только в этом тексте – их не было в стандартных справочниках. Нравилось мне и то, что книга сопротивлялась расшифровке. При любой попытке скопировать страницу символы расплывались, а чернила превращались в воду. А потребность в специфических знаниях и вовсе приводила в восторг. И я снова и снова искала подсказки о конкретных магических артефактах, выискивая упоминания о палочке с кельтскими узорами, или читала о редких ингредиентах, собранных в определённые дни, подкрепляя это всё известными заклинаниями на мёртвых языках. Я работала с книгой всю зиму. Поняв, что «наскоком» мне с текстом не справиться, вернулась к тому, что было моей сутью – к планам и их строго выверенной реализации. Первым делом, провела последовательное сравнение. Выписала все иероглифы в один столбец. Напротив записала возможные кельтские аналоги. В третьем столбце вывела рунические соответствия, пыталась найти повторяющиеся комбинации. И тогда появилась первая проблема – совпадения были случайными, не давали логической цепочки. Тогда я пошла иным путём. Стала искать общие слова: «кровь», «луна», «связь», «восстановление»… Пыталась сопоставить их с известными рецептами зелий, но столкнулась с новой проблемой. Слова в книге имели дополнительные значения, если учитывать всё в комплексе. Обычная кровь могла означать и «кровь единорога» и «жизненную силу» вообще. Решив сменить направление, я стала пробовать подсвечивать страницы разными видами света и магии. Читала со светом волшебной палочки. Читала с отражённым от стекла огнём. Читала, пропуская лунный свет через призму. И записывала. Записывала, какие символы проявлялись при каждом способе. Через несколько дней мучений и бессонницы, поняла, что кельтские узоры активируются лунным светом, а руны реагируют на тепло руки. Разное время суток и разные фазы луны принесли осознание, что некоторые иероглифы видны только на рассвете. Но чтобы я ни делала, я никак не могла поймать момент, когда все три системы символов проявились бы одновременно. Хотела бросить. Целую неделю не подходила к книге и вообще убрала её из зоны видимости. Сходила на работу в Министерство, но через пару дней поняла, что совершенно загибаюсь там от скуки. Но начинать всё сначала? Налив себе вина, решительно положила книгу на столик перед собой и попыталась честно ответить себе – для чего я это делаю? Что движет мною? Ради чего я потратила уже месяцы жизни, и совсем не заметила, как пришла весна? Больше всего в этой книге меня интересовал рецепт Восстановления магии. Но что именно заставляло столь скрупулёзно искать ответы? Личные ли переживания, или же стремление изменить магическое сообщество? И сделав несколько глотков, я решила разобраться с собой. Безусловно, у меня были личные мотивы. И прежде всего помощь друзьям. Во время и после войны многие пострадали от проклятий, пыток и магического истощения. Невилл Лонгботом после битвы испытывал периодические провалы при контролируемом расходе своей магии. Луна Лавгуд после пребывания в подземельях Малфоев больше не могла вызвать патронуса. Многие авроры, друзья Гарри, пережившие сражения и преследования пожирателей, потеряли способность к сложным трансфигурационным заклинаниям. Всё это давило чувством вины. Я винила себя в том, что не могу помочь близким, несмотря на свои знания. Я видела, как друзья скрывают слабость, боясь стать обузой. Они замыкались в себе, переставая вообще говорить на тяжелые темы. Меня терзала и память о жертвах. Я помню тех, кто погиб, кто остался искалеченным магически. Зелье могло бы хотя бы частично облегчить страдания выживших. Заглушив боль целым бокалом вина, я продолжила копаться в себе. Министерство замалчивало масштаб проблемы. Война оставила множество людей с повреждённой магией. Выжившие цели Пожирателей смерти, связь которых с Тёмной меткой повреждала ауру. Магглорождённые, подвергшиеся пыткам за «нечистую кровь». Обычные волшебники, попавшие под случайные проклятия в хаосе сражений. Их было достаточно. Те, кто потерял часть магических способностей, часто сталкивались с презрением или жалостью. Их не охотно брали на работу, сторонились в обществе. Зелье дало бы им шанс вернуться к полноценной жизни. Доступ к магической реабилитации имели в основном те, кто что-то сделал ради победы. Иные оставались без помощи. И я хотела бы создать общедоступное решение. Но это всё лирика. Больше всего меня манит вызов исследователя. Расшифровка старого рецепта это невероятное приключение для моего интеллекта, здесь я могла бы применить все свои знания. И потом. В официальных учебниках по зельеварению нет рецептов для восстановления повреждённой магии, только для временного усиления или стабилизации. Древние методы считались «тёмными» и были забыты. А тут – почти готовый научный прорыв. Мой успех мог бы изменить подход к лечению магических травм, мог открыть новые направления в зельеварении, доказать ценность забытых знаний. И потом. Я всегда боролась за справедливость. Зелье стало бы инструментом, позволяющим дать второй шанс тем, кого общество отвергло. Могло бы уравнять шансы магглорождённых и чистокровных, ведь многие травмы были нанесены целенаправленно изза происхождения. Могло бы показать, что магия не привилегия, а ресурс, который можно восстановить. И всё же, для меня зелье не было просто химическим составом. Оно было символом. Оно могло «починить» то, что было сломано. Оно давало мне надежду на то, что даже самые глубокие раны заживают, и однажды… Допив вино, я снова раскрыла книгу. Несколько дней спустя, я опять сидела за массивным дубовым столом в своей квартирке, разложив перед собой пергаменты с расшифровкой рецепта. Мои глаза скользили по строкам, где переплетались символы трёх древних систем. Сегодня я решила сосредоточиться на том, что понимала лучше всего – рунах. – «Ингваз» здесь явно отвечает за завершение цикла восстановления… – карандаш быстро делал пометки. – «Турисаз» – защита от побочных эффектов… Взгляд снова скользнул по знакам, и зацепился за кельтские символы: – «Трикверт» задаёт ритм – три этапа приготовления. Тогда как «Авен» указывает направление помешивания. Значит, узлы-переплетения связывают ингредиенты на энергетическом уровне… Но что-то не сходилось. Египетские иероглифы оставались загадкой, их значение ускользало, хотя я знала их перевод. Снова вгляделась в витиеватые кельтские символы. И тут меня словно током ударило. В памяти замельтешили картинки прошлого, всё быстрее и быстрее... Пришлось резко выпрямиться, чувствуя, как участилось сердцебиение. Из прошлого отчётливо всплыл образ палочки Северуса Снейпа – гладкая, из чёрного дерева, с едва заметными узорами на рукояти. – Кельтские спирали! – боюсь ошибиться, мотаю головой. – Они же повторяют те же переплетения, что и в рецепте! А чёрное дерево… оно стабилизирует магию. И волос единорога в сердцевине – это же ключ к активации крови единорога в составе зелья! Меня мелко потряхивало. Мозг лихорадочно выстраивал связи. Узоры на палочке, возможно, не просто орнамент. А что если это – магический катализатор? Вспомнила, как Снейп однажды провёл палочкой над котлом и зелье мгновенно приобрело нужный оттенок. И таких мелких воспоминаний всплывало всё больше и больше. И неожиданно в моей голове всё встало на свои места, словно я нашла ключ к заковыристому шифру. Только палочка с такими характеристиками могла синхронизировать три системы символов и активировать рецепт. – Он – единственный, кто может мне помочь, – тихо осознаю. – Без его палочки зелье либо не сработает, либо вызовет непредсказуемые последствия… После озарения я не могла думать ни о чём другом. Покружив по комнате, схватила перо и быстро набросала письмо:Профессор Снейп,
Я расшифровала часть рецепта зелья восстановления магии и обнаружила связь между кельтскими символами в нём и узорами на вашей палочке. Это не случайность – орнамент выполняет магическую функцию синхронизации трёх систем (египетской, кельтской и рунической).
Прошу разрешения обсудить это с вами лично.
Это может стать прорывом в магической медицине.
С уважением, Гермиона Грейнджер
Первые три попытки не увенчались успехом. И тогда я изменила систему поиска адресата. Никакого Паучьего тупика. Найти его вообще, если он в пределах досягаемости совиной почты. Отдать записку любой ценой. Я, конечно, погорячилась, совершенно не думая, что сова буквально будет проламывать собой защитный барьер. Но это того стоило. В конце марта пришёл ответ – короткий и резкий.Мисс Грейнджер,
Ваши теории интересны, но не стоят моего времени.
Не утруждайте себя дальнейшими письмами.
С. Снейп
Но я не сдавалась. Отправила ещё несколько писем, каждое более аргументированное, чем предыдущее. В одном письме подробно расписала соответствие каждого кельтского символа на палочке с элементами рецепта. Приложила зарисовки. В другом – привела исторические примеры использования орнаментов как магических катализаторов. В следующем – намекнула, что рецепт может быть связан с его наследием и что-то там добавила про прошлое Северуса… Каждый его ответ был одинаковым – вежливым, но твёрдым отказом. Иногда он даже не отвечал, просто возвращал письмо нераспечатанным. Так прошло несколько месяцев. Я уже почти смирилась с отказом, когда в начале лета, ранним июньским утром, сова принесла необычное послание. Оно было написано на обрывке старого пергамента, а почерк Снейпа был менее строгим, почти торопливым.Грейнджер,
Если ваша теория о связи орнамента с рецептом ещё актуальна, приезжайте.
Нашёл в архивах фрагмент текста, где упоминается «палочка-ключ» в контексте древних зелий.
Возможно, вы были правы.
Адрес прилагаю.
Жду до полудня завтрашнего дня.
С.Снейп.
Перечитала письмо три раза, не веря своим глазам. Сердце забилось чаще, руки задрожали. Победная улыбка осветила усталое лицо. – Признал, что я могла быть права… Как же. Просто сам нашёл подтверждение! В следующие несколько минут я действовала как в лихорадке. Быстро собрала сумку, покидав туда пергаменты с расшифровкой, образцы редких ингредиентов, блокнот со своими расчётами. Набросала записку коллегам, отправив с совой: «Срочно уезжаю по важному делу. Вернусь, когда вернусь». Проверила, взяла ли все книги по рунам и кельтской магии. Аккуратно положила сверху книгу о зельях древности. На секунду остановилась перед зеркалом – волосы, как всегда, торчали в разные стороны, но я лишь быстро пригладила их рукой. Неважно. Главное – успеть. Я не знаю, когда было отправлено письмо. Вчера? Сегодня? А что если уже давно прошёл полдень его завтра? Он, конечно, не утруждал себя проставлением даты. Ещё раз пробежала глазами письмо. Последняя фраза «Жду до полудня» звучала почти как вызов. Но в ней было и чтото новое – не презрение, а… любопытство. Он готов проверить мою теорию. И если я докажу, что права, это изменит всё. Аппарация заняла около часа. Так далеко я сама ещё не перемещалась. Пришлось сделать вынужденную остановку, и растратить чуть больше магического резерва на перемещение. Едва ли я обращала внимание на время и свои действия. Мозг лихорадочно перебирал аргументы, проверял расчёты, вспоминал детали орнамента на палочке Снейпа. «Спираль – цикличность, узел – связь, переплетение – синхронизация… Если добавить активацию руны в момент нагрева, а затем использовать узор для направления потока…» Я сжимала в руках сумку с записями так крепко, что костяшки побелели. Впервые за долгое время чувствовала, что стою на пороге настоящего открытия, и что Снейп, возможно, станет не просто наставником, а партнёром. Когда защитный барьер пропустил, и я быстро добежала до входа в дом, всё же остановилась, глубоко вдохнула, поправила волосы и решительно постучала в дверь. – Профессор Снейп! – голос немного дрожал от волнения. – Я здесь. Готова доказывать, что моя теория верна. Дверь открылась почти сразу. Снейп стоял на пороге в привычной чёрной одежде, с непроницаемым лицом. Но в глазах мелькнуло чтото, чего раньше там не было. Интерес. – Входите, Грейнджер, – произнёс он. – Посмотрим, что вы сможете мне показать…Северус
На моём пороге стояла Гермиона Грейнджер. Её волосы, как всегда, слегка вились от влажности, а в глазах читалась смесь решимости и смущения. В руках она держала потрёпанную сумку. На ней было лёгкое льняное платье цвета лаванды – непривычно неформальный вид бывшей ученицы, ставшей такой взрослой – Профессор Снейп, – начала она, стараясь говорить уверенно, – мне действительно нужна ваша помощь. Медленно выпрямляюсь, скрестив руки на груди и окидывая её равнодушным взглядом. – Мисс Грейнджер, – голос сочится сарказмом, – неужели в мире действительно не осталось никакого другого зельевара, к кому можно обратиться? Или вы решили, что моё уединение – это приглашение к вторжению? – Я знаю, что вы лучший в зельеварении, – не сдаётся Грейнджер. – И только вы можете помочь мне разобраться с этим. И вы меня ждёте. До полудня. И она улыбается. Не затравленно, не заискивающе. С неким превосходством и толикой достоинства. Не глядя, роется рукой в сумке и протягивает мне книгу. Бросаю взгляд на обложку: «Тайные зелья древности». – Очаровательно, – фыркаю, не удержавшись. – И всё-таки подвиг древних алхимиков… – Это не шутка, – серьёзно отвечает она. – Я нашла рецепт зелья, которое может восстановить повреждённую магию. Оно могло бы помочь многим – например, тем, кто пострадал во время войны. Но я не могу расшифровать часть ингредиентов. Они написаны на древнем руническом языке, и переплетены иными знаками. Стоять на пороге бессмысленно. Я действительно пригласил её сам, но старые привычки не искоренить. И хочется дезориентировать её сильнее, прежде чем она начнет сыпать терминами и задавать вопросы. Я думал о её предположениях. Недолго, но достаточно. Отмел связь почти сразу. Пока не встретил упоминание в своих архивах. Не знаю, что двигало ею в самом начале, но сейчас тема повреждённой магии меня зацепила – я знаю, каково это, когда силы нестабильны. Но показывать интерес здесь и сейчас я не собираюсь. – И вы решили, что я брошу всё и стану вашим переводчиком? – приподнимаю бровь, отходя в сторону и молчаливо приглашая следовать за мной. – Как мило с вашей стороны. Она спотыкается на слове «мило» и едва не сбивает меня на входе. Но быстро берёт себя в руки, выравнивается, и по взгляду понимаю, что сейчас горячность всезнайки заставит меня выслушать эссе на тему почему «да». – Я готова помочь вам с вашими экспериментами, – быстро добавляет Грейнджер. – И я уже изучила часть рецепта. Вот, посмотрите. Помочь с моими экспериментами? А ничего, что в свои эксперименты я вряд ли допустил бы столь хаотичный нос? Или же это оговорка – как желание выдать желаемое за действительное? Пока мы входим в гостиную, она успевает открыть книгу на нужной странице. И садясь на диван, не дожидаясь моего приглашения, просто опускает книгу на столик и разворачивает текст ко мне. Неохотно подхожу ближе, бросаю взгляд на рисунок взаимосвязи компонентов и понимаю, что невольно заинтерисован столь необычной техникой. – Хм, – касаюсь рукой страницы. – Это не просто руны. Здесь смесь египетских и кельтских символов. Вы хоть понимаете, сколько времени может занять расшифровка? – Я готова потратить столько, сколько нужно, – твёрдо говорит Грейнджер. Глаза горят неестественным огнём жажды знаний. Удивительное зрелище. – Тем более, я расшифровала уже всё по отдельности. Вздыхаю, пытаясь скрыть, что внутри меня чтото дрогнуло. Её упорство всегда меня раздражало, и восхищало – одновременно. Я читал не все её записки. Но из того, что я просмотрел, было ясно, что она разобрала рецепт на составляющие, но не смогла синхронизировать данные. И упорно твердила про мою палочку. Когда она успела её рассмотреть и запомнить? – Хорошо, – наконец произношу я. – Но с одним условием: вы будете следовать моим правилам. Никаких самостоятельных экспериментов, никаких вопросов «а что, если». И да, вы будете чистить котлы. Руками. Без магии. Грейнджер улыбается так естественно и так отрыто, что я замираю на пару секунд, впитывая её настроение. Восхищение, надежда, жажда. Как давно я сам испытывал подобное? – Согласна, – произносит она и выдыхает, откидываясь на спинку дивана. Я не предлагаю ей ни чая, ни даже стакана воды. Последующий час она сумбурно, но уверенно, перечисляет всё, что смогла узнать и найти. Проделанная работа впечатляет. Но меня интересует вовсе не это. Я уже оценил уровень её знаний, упорства ей всегда было не занимать. Но она – попросила помощи. Практически отдавая мне ведущую роль в эксперименте. Ни один уважающий себя учёный никогда не будет делиться результатами своего прорыва до того, как это опубликует или заявит на страницах уважаемых изданий. Но она – попросила. И мне очень хотелось увидеть суть. За просьбой крылся страх. Но он не делал её ничтожной. Он явно указывал на то, что она глубже, чем мы все думали. Разделить сомнения – всё равно, что впустить в свой мир. И я хочу знать их все до единого. Поэтому я задаю вопрос и жду на него ответа. Грейнджер замирает на мгновение. В глазах гаснет огонёк страсти к науке и наружу начинает лезть прошлое. Оно всегда лезет. И никто не застрахован от попыток его возвращения. Не проходит и секунды, как я снова вижу ту девочку в Визжащей хижине, которая понимает, что уже не спасёт. Они помогли влить антидот, и когда она спросила, кому они могут доверить мою жизнь, я назвал имя домовика и отключился. Но прошло уже пять лет, и они все изменились. Но эти страхи всегда будут общими. – Так почему именно я, Грейнджер? Без упоминания палочки. По существу. Чего вы боитесь? Грейнджер долго молчала, а потом всё же решилась. И слова льются потоком. Сначала неохотно и отстраненно, но постепенно раскрывая её суть. – Сначала я просто увлеклась. А потом… Вы правы. Страхи. Их много. И… Вы просили по существу, – она замолкает, вытирая ладони о подол платья, но всё же находит силы продолжить. – Во-первых, опасность ошибки. Рецепт зелья восстановления магии требует абсолютной точности. Любая неточность может необратимо повредить ауру пьющего, или вызвать магический откат у создателя, или же вовсе превратить зелье в яд. Во-вторых, мешает неполнота данных. Сейчас отчётливо понимаю, что в рецепте не хватает «ключа» – чего-то, что свяжет три системы. Меня подгоняет ограниченное время. Я боюсь, что книга может исчезнуть – такие артефакты иногда перемещаются сами, вы и это знаете. Иначе как объяснить, что она пряталась в маггловской библиотеке. Но сложнее всего мне даётся одиночество в работе. Я не посвятила этому всю жизнь, я только учусь этому. Мне не с кем обсудить гипотезы – тема слишком сложная и опасная для привлечения других. И мне не хватает ещё одного мозга. Потому что… – она снова замолкает. Вероятно, добралась до сути. – Сомнения в себе. Это убивает и лишает сил. Впервые я столкнулась с задачей, которую не могу решить стандартными методами. Это подрывает мою уверенность в себе и своих знаниях. – Что именно вам не даётся? – говорю тихо, почти вкрадчиво. Мне нравится каждое из её сомнений. – Вот так и сразу, – Грейнджер морщит нос. Ещё бы. Я заставляю её перечислить то, что она не понимает. Меня это веселит, её же – возвращает в период обучения в школе. – Ну… Например, связь кельтских символов с ингредиентами. Я не понимаю, почему трикверт стоит рядом с упоминанием лунного мха. Не понимаю действия руны активации. Некоторые руны не имеют аналогов в известных системах. Они появляются только при нагревании страницы. Меня бесит, что я не могу понять верный порядок действий. Иероглифы указывают на один порядок, кельтские символы – на другой, руны – на третий. И всё это время, я затылком чувствую, что у орнаментов своя роль. Я подозреваю, что узоры на застёжках книги и на вашей палочке идентичны и связаны, но не могу доказать это. Пока. И я не стану говорить о том, что все эти упоминания «звёздного часа» и «дыхания луны», совсем не помогают конкретике. Некоторое время мы молчим. Каждый из нас варится в собственном котле сомнений и компромиссов. Интереса и понимания провала. Я смотрю на Грейнджер и вижу молодого реформатора с фокусом на магической реабилитации. Её мотивация – помочь тем, кто пострадал, а не просто «открыть древний секрет». Вижу хорошо развитый ум для подобной деятельности. Вижу её молодость и горячность. Что видит она – мне не ведомо. Отрешённый взгляд скользит по мне, выдавая движение мысли, но совершенно не выражая сути. Тягостное молчание прерывает Финн. На столе появляется чашки и заварник, улавливаю аромат его любимого сбора под названием «Всё будет хорошо», который он заваривает в особые моменты. Вот как сейчас, не спрашивая. Просто ставит и всё. Долго смотрит на Грейнджер, пока в её глазах не мелькает мимолетное узнавание. – Спасибо, – неожиданно шепчет она. Финн кивает и с лёгким хлопком растворяется в воздухе. Она чуть краснеет, смущаясь. Мы оба понимаем, что спасибо относилось совсем не к чаю. Но Грейнджер хватается за этот предлог, как за соломинку и выбирается из своего омута воспоминаний. Аккуратно берёт чашку, вдыхает, и делает глоток. – М-м-м, тимьян в чае всегда хорошо раскрывается. А здесь ещё и липа, и лаванда. Я не так сильно нервничаю, чтобы так вкусно меня успокаивать. Невольно усмехаюсь. Непосредственность и наслаждение. Опасная смесь для скучного ученого. Она неизбежно ввернет сотню «а что, если» не смотря на мой запрет. Зачем я вообще её пригласил? Да, одна из причин очевидна и наглядна. Я хочу раз и навсегда решить вопрос со связью рецепта и моей палочки. Мне бы не хотелось всю свою жизнь потратить на создание этого зелья в случае нашего успеха. Провал мне предпочтительнее. А после её объяснений во мне, где-то глубоко, заворочался такой же давно забытый азарт. Она хочет доказать верность утверждения, я хочу его опровергнуть, и при этом мы точно разберём этот рецепт на составляющие и, возможно, откроем что-то новое. Это разочарует Грейнджер, но порадует меня. Я ценю своё уединение, и не собираюсь от него отказываться. – Давайте вернёмся к первопричине нашей встречи, – почти насильно вырываю Грейнджер из облаков мечтательности. – Моя палочка. Что вы знаете о ней? Она отставляет чашку, внутренне подбирается, и как на уроке выдаёт заученную информацию. – Если я правильно помню, ваша палочка из чёрного дерева, примерно 13½ дюймов, гладкая, без явных украшений, с едва заметными узорами на рукояти, напоминающими переплетение спиралей и узлов кельтов. Сердцевина палочки – всегда секрет, редко раскрываемый взрослыми магами, но если мои выводы верны, в сердцевине вашей палочки должен быть волос единорога. Олливандер никогда не украшал древко без умысла. Да и палочки делал с особой любовью. Смею предположить, что чёрное дерево усиливает защитные свойства любого зелья, возможно, блокирует проклятия и искажение ауры. Способно стабилизировать сложные магические реакции, предотвращая взрывы или нежелательные трансформации состава. Именно поэтому чёрное дерево идеально для зельеварения. Что вы и выбрали своим основным профилем. Киваю, побуждая её продолжать. Мы явились к Олли почти ночью. Моя мать не любила скопления народа, да и они чаще сторонились её. Просто они никогда не говорили с ней о зельях, никогда не видели этого особого света в её глазах, не чувствовали этой любви и преданности. Я выбрал зелья, потому что это помогало нам быть ближе, существовать на одной волне. Это было тем, что продолжало объединять нас и после её смерти. Но тогда Олли долго смотрел на меня. Думал. И задал лишь один вопрос. Сложно ли жить между двух миров? Мать фыркнула, я насупился, но ответил, что это терпимо, если стать узлом, который прочно соединяет стороны. И вот тогда, из всех многочисленных коробочек в руки Олли легла она. И по узорам рукояти скользнула моя магия… – Это обязательно должен быть волос единорога, он даёт самую стойкую магию, меньше других подвергается влиянию и блокировкам. Это самые преданные палочки, и всегда сохраняют привязку к хозяину. Они не так сильны магически, как сердечная жила дракона. Но и Олливандер был не просто подмастерьем. Он компенсировал это деревом и создал шедевр. И теперь этот волос резонирует с составами ваших зелий, обеспечивает постепенное проникновение магии в ваши рецепты, и, безусловно, повышает их стабильность. Именно поэтому вы выдающийся зельевар. У вас не просто прекрасный ум, но и очень подходящий инструмент. Снова киваю. Она права. – Что же касается узоров, – продолжает Грейнджер, – из того, что я помню, спирали на вашей рукояти должны символизировать цикличность и бесконечность магической энергии. Узлы отвечают за связь меж намерением и планами. Именно они способны объединять и уравновешивать. Уверена, что при контакте с рукой, на древке вашей палочки активируется орнамент… В её словах кроется и приговор и спасение. Она хорошо подтянула очевидное под своё ожидаемое. Но это совершенно не значит, что всё сработает, так, как она хочет. Теперь мне понятна её настойчивость. Но я всё ещё сомневаюсь. Я могу разбить все её надежды, только лишь намекнув, что она ошиблась в сердцевине, хотя это не так. Но кроме меня правды уже не знает никто. Это освободит меня от её общества, но подтвердит встреченное упоминание о палочках-катализаторах. Но я медлю. За последние три часа я успел обсудить и услышать столько нюансов в зельеварении, сколько не обсуждал на последних конференциях ведущих зельеваров. Она права. Ничто не убивает желание знать, как отсутствие того, с кем можно это обсудить. И это делает нас вынужденными сообщниками в весьма не простом деле. Я абсолютно точно знаю, что пожалею об этом, но… – Хорошо. Давайте посмотрим на ваш предварительный перевод рецепта при всех условиях меняющихся составляющих… Мне сложно сказать, что именно сдержало Грейнджер в этот момент. Но верещания восторга не последовало. Она просто достала из сумки довольно увесистый блокнот, раскрывая его на середине.Гермиона
Мне сложно описать словами весь тот восторг, который я испытала в те первые часы в его гостиной. Это невероятно, говорить с тем, кто тебя понимает. Можно было не заканчивать фразы, сумбурно начиная новые. Он лишь скептически приподнимал бровь и слушал. Удивительно, как в этом человеке сочетаются терпение, сарказм и лёгкое пренебрежение. Единственный неловкий момент произошёл вечером первого дня. Я понимала, что мне уже пора домой, и аппарация отнимет мои последние силы. Испытывала несвойственный мне дикий голод, столь естественный после захватывающего «мозгового штурма». Нарочито громко шурша свитками и книгами, собирала сумку, стараясь скрыть урчание. Признаюсь, когда услышала его вынужденное признание – испытала шок, не меньше. – Я не предполагал прерывать своё уединение, но мы оба понимаем, что каждодневные перемещения подорвут ваш магический фон. Поэтому я вынужден быть гостеприимным, но удовольствия мне этот факт не доставляет. – Это вы так просите меня задержаться, или предлагаете у вас пожить? – не могу себя остановить. Поддевка проситься сама. В конце концов, слабоумие и отвага – девиз моего бывшего факультета. – Предлагаю не размениваться на мелочи. Чем быстрее вы получите ответы, тем быстрее мы расстанемся довольные друг другом. Или не очень довольные. Как повезёт. И я выбрала остаться. Конечно, приходилось терпеть некие неудобства, но рискнуть «сбегать» домой я так себе и не позволила. Кто знает, пустили бы меня обратно или нет. С тех пор прошли недели. Финн тайком посетил мой дом, и принёс пару моих вещей, пожурив за дикий беспорядок. Хорошо, что Живоглот на лето с удовольствием перемещался в новую «Нору» и жил там обычным котом без особенностей. Иначе, мне точно бы грозил иск от домовика за жестокое обращение с животными. Несмотря на лето, временами здесь было достаточно прохладно. Мы проводили целые дни за систематизацией данных. Снейп не был бы Снейпом, если бы перед практической частью сам лично не проверил теорию. Мы встречались утром и расставались глубокой ночью. Ужинала я по большей части в одиночестве, чем и когда питался хозяин этого дома, мне было не ведомо. Однако за эти дни мы здорово продвинулись. Не только в записях. Профессор – а он совершенно не возражал поначалу против этого обращения – упорно звал меня не иначе чем «Грейнджер», я же через неделю общения рискнула назвать его просто по имени. Пусть и на вы. Ответом мне было молчание. Но ещё через неделю он перестал «закатывать глаза» и смирился. Мы вообще мало говорили на отвлечённые темы. Всё больше рылись в книгах и сверяли уже пройденное мной. Мало было понять суть. Нам нужен был чёткий рецепт. К началу июля все основные моменты были пройдены, а недостающие и полустертые предстояло найти на практических занятиях. Мне не запрещали перемещаться по дому – кроме лаборатории – а потому, я с удовольствием изучила и его «зельеварческий сад», и его расписание, и даже выяснила все фазы его настроения. Мы невозможно хорошо дополняли друг друга в вопросах поисков ответов на загадку и ровно также плохо взаимодействовали в обычной жизни. Но я всё меньше обращала на это внимание, принимая его правила игры, и совершенно перестала пытаться что-то изменить. Как оказалось, для личного комфорта мне всего хватало, а уж за практику рядом с ним, я вообще могла бы заложить кусочек души. Сегодня у нас был запланированный выходной перед началом опытов, и, выйдя утром с чашкой чая на веранду, я застала Снейпа в его «зельеварческом саду». Он аккуратно обрезал листья серебристой лаванды, когда я подошла ближе. – Северус, – начала осторожно, не желая спугнуть, – могу я помочь? Я читала, что лаванду нужно поливать только при убывающей луне и… Он выпрямился и посмотрел на меня с лёгким удивлением: – Вы разбираетесь в ботанике? – Немного, – улыбаюсь, замечая его реакцию. – Я изучала это, когда работала над реабилитацией магических существ. Некоторые растения помогают стабилизировать ауру. Усмехнувшись, он молча протянул мне садовые ножницы и указал на ряд кустов: – Тогда обрежьте вот эти листья. Только аккуратно, они содержат высокую концентрацию эфирных масел. Мы работаем бок о бок в тишине, нарушаемой лишь пением птиц и шелестом листьев. Я давно уже заметила, как сосредоточенно Снейп ухаживает за растениями – почти нежно, касаясь очень бережно. – Вы любите этот сад, – произношу, не глядя на него. Не хочу портить момент его реакцией. – Иногда мне кажется, вы любите его больше, чем кого-либо в этой жизни вообще. Он замирает, отрываясь от своего занятия, долго молчит, а потом тихо отвечает: – Он… напоминает мне о матери. Она учила меня различать травы. Чувствую, как внутри всё сжимается от неожиданной откровенности. Совершенно ему не свойственной. Возможно, не одна я привыкала к этому столь странному соседству. Возможно, ему тоже нужно было время на принятие в столь закрытом личном пространстве кого-то чужого. – Спасибо, что поделились, – отвечаю тихо. Он вообще лучше всего воспринимает информацию, если она не звучит фанфарами внезапного озарения. Чем тише ты бормочешь что-то, тем вероятнее всего, что он запомнит всё до буковки. Сейчас уже привыкла, а поначалу не могла этого понять. Удивительно противоречивым человеком оказался мой бывший саркастичный профессор. Снейп лишь кивает и возвращается к работе, но в его движениях появляется что-то менее напряжённое. Словно он всё же принял меня в свой круг. Затем он покидает дом вообще, а я, не зная, чем себя занять, зависаю на кухне, разговаривая с Финном и слушая его истории из жизни. Совершенно очаровательный домовик. Не такой, как все, с кем мне приходилось сталкиваться и работать. Степенный, неторопливый, умеющий читать и потрясающе смешивать чаи. Наверное благодаря ему я не зачахла в первые недели пребывания здесь. Вот и сегодня он озадачивает меня простым вопросом умею ли я печь пироги, и я сама не замечаю, как оказываюсь втянута в пироговое сообщество. Первые два мы выкидываем. Но третий получается очень симпатичным. И едва мы собираемся его разрезать, как домой возвращается Северус. Долго не думая, и не пытаясь разгадать фазу его настроения сегодня, я просто предлагаю: – Может, просто посидим? Без книг и зелий? Я угощу пирогом с ревенем – сама испекла. Ох, как красноречиво его молчание пытается отказаться, но аромат выпечки оказывается более соблазнительным, или же мы с Финном слишком жалобно упрашиваем глазами (нам нужна жертва, для снятия пробы моего творчества), но Северус сдаётся. Мы устраиваемся на веранде, где ещё отдают тепло в вечернюю прохладу нагретые на солнце каменные плиты. – Знаете, – начинаю я, откусывая кусочек пирога, – когда я была маленькой, мы с родителями ездили в Шотландию. Я тогда впервые увидела вересковые пустоши. Они показались мне волшебными. Снейп приподнимает бровь, поворачиваясь. Вообще бровь у него явно отвечает за любую мимику вообще. И мне иногда хочется дотронуться пальцем до лба, чтобы проверить, нет ли там специально управляемой нитки. Ибо это же не возможно, он обязательно её вывихнет когда-нибудь. – Маггловские воспоминания? – Да, – киваю и делаю глоток чая. – Но они научили меня видеть магию в обычных вещах за долго до письма из школы. В ветре, в цветах, в запахе дождя… Удивительно, – задумчиво продолжаю, вдыхая аромат вечерних цветов, – как природа умеет восстанавливаться после любой бури. Вереск, лаванда… они ведь растут даже на самых бедных почвах. Чувствую, как он смотрит на меня, и в его взгляде мелькает что-то новое – не раздражение, а скорее любопытство: – Вы видите в этом метафору? – Возможно, – улыбаюсь. – Магия природы похожа на магию зелий: нужно знать правильные сочетания, время и… видеть душу. Несколько минут мы молчим, слушая звуки наступающей ночи. А потом Снейп говорит то, что совершенно выбивает меня из колеи. – Ваша теория о палочке… она может оказаться верной. Я нашёл в архивах упоминание о «проводниках» – палочках с кельтскими узорами, созданных специально для работы с древними рецептами. Чувствую, как сердце бьётся чаще. Это не просто слова. Признание. – Значит, мы на правильном пути! – стараюсь не расплыться от удовольствия, скрывая радость за новым глотком чая. Снейп молчит, потом неожиданно произносит: – Моя мать тоже любила вереск. Говорила, что он впитывает боль и превращает её в силу. Глупо, конечно… – Нет, – перебиваю мягко. – Это красиво. Мы сидим в тишине и просто смотрим друг на друга, и мне кажется, в этот момент между ними возникает что-то новое – понимание, что у каждого есть свои воспоминания, свои раны и свои источники силы. Во всяком случае, я думаю, что именно из-за этого единственного выходного дня, все наши разногласия и перепалки потом уже не носили столь явного противостояния опыта и настойчивости. А начались они почти сразу, едва мы приступили к опытам... …Лаборатория была наполнена ароматами трав и дымом от медленно кипящего зелья. Северус стоял у котла, внимательно следя за цветом жидкости – она переливалась из изумрудного в нежно бирюзовый. Я же склонилась над столом, раскладывая ингредиенты и сверяясь с древней книгой, страницы которой мерцали при свете зачарованного пламени. – Северус, – окликаю, поднимая голову, – я всё же настаиваю, что добавление корня мандрагоры на этой стадии критически важно. В рецепте чётко сказано: «когда зелье обретёт цвет утреннего неба». Сейчас как раз этот момент! Он даже не оборачивается, но я знаю, что наверняка приподнял бровь: – Грейнджер, вы когда-нибудь слышали о том, что следование буквальному переводу древних текстов может привести к взрыву? В данном случае «утреннее небо» – это метафора, обозначающая переход от ночи ко дню, то есть стадию, когда зелье становится светлозелёным. Сейчас оно уже перешло этот этап. Подхожу ближе, чувствуя, как подрагивают руки от возбуждения: – Но если мы пропустим этот шаг, мы нарушим кельтскую последовательность символов! Смотрите, – указываю на страницу книги, где мерцающие линии образовывали сложный узор, – вот этот завиток соответствует мандрагоре, а он замыкается именно сейчас! Северус наконец поворачивается ко мне. Его взгляд холодный, но в глубине глаз читается явный интерес. – Вы слишком полагаетесь на символы, Грейнджер. Зельеварение – это наука, а не гадание по звёздам. Корень мандрагоры добавит слишком много энергии на этом этапе. Зелье может стать нестабильным. – Но именно нестабильность и нужна! – возражаю горячо и нетерпеливо. – Это же зелье восстановления магии – оно должно «пробудить» спящие каналы. Без мандрагоры оно будет просто тонизирующим отваром! Хватаю маленький корень мандрагоры и делаю шаг к котлу. Снейп мгновенно оказывается рядом, перехватывая мою руку. – Остановитесь, – его голос звучит тихо, но властно. – Если вы бросите это сейчас, мы можем потерять всё, над чем работали последние дни. Наши взгляды встречаются. Я чувствую, как моя решимость сталкивается с его непреклонной уверенностью. Несколько секунд мы так и стоим, рука в руке, глаза в глаза. – Хорошо, – наконец признаю я, отступая на шаг и отпуская корень. – Но давайте проверим теорию. Разделим зелье на две части. В одну добавим мандрагору, в другую – нет. Сравним результаты. Снейп на мгновение задумывается, затем кивает: – Разумно. Иногда ваш гриффиндорский пыл может быть полезен. Но предупреждаю: если ваша часть взорвётся, неделю будете отмывать лабораторию без магии. – Принимаю условия, – улыбаюсь и спешу за вторым котлом. Мы аккуратно делим зелье на два котла. В один я с торжествующим видом бросаю корень мандрагоры. Жидкость мгновенно бурлит, искрится фиолетовыми всполохами. В другом котле, под внимательным взглядом Снейпа, зелье остается спокойным, медленно меняя цвет на глубокий сапфировый. – Смотрите! – с восторгом поворачиваюсь к нему. – Оно реагирует! Видите эти искры? Это признак активации магических каналов! Снейп прищуривается, изучая реакцию: – Искры могут означать и распад структуры. Подождите… – он помешивает зелье в своём котле. – А здесь мы видим плавный переход. Стабильность. Несколько минут мы молча наблюдаем за двумя котлами. Постепенно зелье с мандрагорой успокаивается, приобретя насыщенный аметистовый оттенок. Второе зелье становится глубоким сапфировым, с едва заметным мерцанием. – Оба варианта стабильны, – констатирует Снейп после тщательного анализа. – Но ваше зелье более активно. Возможно, вы правы насчёт пробуждения каналов. – Значит, комбинация? Сначала ваша методика для стабильности, потом мой подход для активации? Северус слегка улыбается мне – едва заметно, но для него это равносильно почти широкой улыбке: – Похоже, Грейнджер, наше сотрудничество действительно приносит плоды. Хотя ваша склонность к риску всё ещё вызывает у меня опасения. – Зато она приводит к открытиям, – не могу удержаться и подмигиваю ему. – Бесспорно, – соглашается он. – Теперь давайте задокументируем результаты. И, Грейнджер… – Да, Северус? – В следующий раз предупреждайте, прежде чем вносить радикальные изменения. – Обещаю, – тихонько смеясь, отвечаю я. – Ну, по крайней мере, постараюсь. Снейп лишь качает головой, но в его глазах читается одобрение. Мы возвращаемся к работе, записывая наблюдения и обсуждая дальнейшие шаги – уже не как наставник и подмастерье, а как равные партнёры в великом деле магических открытий. Удивительное чувство!Северус
Я думал, вынужденное решение её оставить будет иметь гораздо более худшие последствия. Но Грейнджер проявляет невероятную для её характера тактичность, и мы почти мирно сосуществуем в одном доме. Мы даже умудряемся не пропускать лето, столь короткое в этом месте. Выбираемся за пределы библиотеки и лаборатории, и часто сталкиваемся на веранде. Всё происходящее приводит Грейнджер в такой восторг, что она не переставая улыбается, словно оживает в этом месте, и я совершенно не понимаю почему. Ловлю себя на мысли, что гораздо чаще наведываюсь вечерами в свой сад, в надежде столкнуться с Грейнджер и оказаться втянутым в её пространные разговоры о магии и зельеварении. До последнего не признаюсь даже сам себе, что тёплые вечера, восторженный собеседник, и вкусный новый сбор чая Финна делают из меня живого человека. Я даже делюсь с Грейнджер такими вещами, о которых и сам не вспоминал давно. И если мне казалось, что мы сталкивались методиками и подходами в теории, то практика заставила меня пересмотреть решение. На практике Грейнджер оказалась невыносима. Невыносима своим энтузиазмом, своей жаждой знаний и своим заражающим даже меня оптимизмом. Иногда она так выводит меня своими теориями, что я без сил падаю на кровать в надежде обдумать, и с трудом осознаю, что уже наступило утро. Вот и сейчас, я разглядываю потолок, вспоминая ночные препирания… Грейнджер осторожно высыпала щепотку серебристозелёного лунного мха в ступку и взялась за пестик. – Северус, лунный мох нужно измельчать вручную, – поясняет она, не поднимая глаз. – Только так высвобождается его магическая эссенция. Мельница разрушает тонкие нити ауры. Стоя у соседнего стола, мне приходится резко развернуться, пытаясь её переубедить: – Грейнджер, вы тратите время. Мельница даёт равномерный помол, а ваши «нити ауры» – поэтическая метафора. В зельеварении важна точность, а не мистика. Она поднимает голову, и я снова вижу в её глазах упрямое сияние: – Но рецепт говорит: «Толкут рукой левой, под светом полной луны». Мы готовим зелье ночью – это часть ритуала! – Ритуала?! – подхожу ближе, привычно скрещивая руки. – Это зелье восстановления, а не заклинание призыва духов. Мельница обеспечит нужную фракцию за минуту. Ваш способ займёт полчаса. Грейнджер выпрямляется, и, не тушуясь, смело ловит мой недовольный взгляд: – А если мы нарушим условие, зелье не активирует кельтский символ «Авен». Оно будет просто… красивым настоем. Несколько секунд мы смотрим друг на друга. И я понимаю, что у меня нет сил с ней спорить. Вздыхаю и соглашаюсь: – Хорошо. Докажете свою теорию. Но если через двадцать минут зелье не начнёт менять цвет – используем мельницу. И вы напишете мне эссе о важности компромиссов в зельеварении. – Согласна, – улыбается она и осторожно начинает растирать мох пестиком. – И добавлю в эссе раздел о том, что древние тексты не стоит игнорировать. А также, как важно слушать юные умы. Показательно фыркаю, закатываю глаза, но не возражаю. Молча наблюдаю, как мох под её пальцами начинает мерцать, испуская едва заметные серебристые искры. – Похоже, – я вынужден признать очевидное. – В этот раз вы выбрали верно... Но всё это не спасает меня от того, что происходит далее. Котёл бурлит, переливаясь всеми оттенками синего – от глубокого индиго до нежно лазурного. Грейнджер замирает над флаконом с эссенцией звёздного света: прозрачная жидкость мерцает, будто внутри плещутся настоящие звёзды. – Сейчас, – шепчет она. – Когда зелье станет цвета полуночи… – Нет, – резко останавливаю её. – Эссенцию добавляют после верескового мёда. Иначе реакция будет слишком бурной. – Но руна стоит перед символом мёда в рецепте! – возражает она, и впервые в нашей практике топает ногой. – Это значит, что поток магии должен быть запущен до стабилизации. – Руны – это абстракция, – отрезаю жестко. – А зелье – химия. Мёд создаёт матрицу, в которую встраивается звёздный свет. Без него эссенция рассеется. Грейнджер закусывает губу, отходит и лихорадочно перелистывает страницы блокнота: – Подождите… Вот! – она тыкает пальцем в строку. – «Свет звёзд льют в сердце тьмы, дабы он озарил путь». «Сердце тьмы» – это же стадия индиго! Мы как раз на ней! – Это метафора! – Это база! Она насупливается, и я замечаю, как предательски начинает дрожать её подбородок. Вот только этого мне не хватало! – Дозировку сократим вдвое. На всякий случай. – Договорились, – кивает Грейнджер. И с восторгом юного исследователя дрожащими пальцами отмеряет каплю эссенции, осторожно капая её в котёл. Жидкость вспыхивает ослепительным белым светом, затем успокаивается, приобретая глубокий сапфировый оттенок с мерцающими искорками. – Стабильно, – констатирую я, проверяя зелье своей палочкой. – И… красиво. Грейнджер выдыхает с явным с облегчением: – Значит, сочетание рунической последовательности и вашей химии работает. – Похоже на то, – впервые за вечер улыбаюсь ей в ответ, чуть теплее обычного. – Признаю: иногда символы важнее формулы. Но не говорите об этом на уроках зельеварения, Грейнджер, если решитесь преподавать. – Ни за что, профессор, – подмигивает Грейнджер. – Это будет наш секрет. Я лишь качаю головой, но она уже без труда считывает моё одобрение… Я уже давно поймал себя на том, что наблюдаю за Грейнджер. Когда она увлечённо объясняет свою теорию или записывает результаты эксперимента. Мне нравится видеть блеск её глаз, когда она делает открытие. Мне нравится то, как она закусывает губу, когда что-то не получается. И мне всё же нравится её настойчивость – она никогда не сдаётся, даже если я указываю на ошибку. Однажды поймал себя на мысли, что она напоминает мне… Лили. Но нет – она другая. В ней есть что-то своё, что-то… цельное. И это цельное мне нравится гораздо больше. Я сложно принимал то, что жду её прихода, что её голос больше не раздражает меня, а, напротив, создаёт в лаборатории атмосферу, которую я раньше считал невозможной, – атмосферу активной жизни. Я помню, как однажды Грейнджер заметила мою усталость. Выдалась сложная ночь со срочным заказом. – Северус, – сказала она мягко, – вы не спали всю ночь? – Это не имеет значения, – привычно отрезал я. Но она не отступила: – Имеет. Если вы упадёте в обморок над котлом, зелье испортится. Давайте сделаем перерыв. Я принесу чай. И она действительно принесла – с мятой и мёдом, как я люблю, сама запомнила, или Финн нашептал? Я сделал глоток, чувствуя, как тепло разливается по телу. И вдруг осознал: мне приятно, что кто-то заботится обо мне. Что кто-то видит не «мрачного профессора», а человека. «Когда в последний раз кто-то делал для меня что-то просто так?» – подумал я тогда. И понял, что давно. Очень давно. И именно поэтому, я решаюсь на ответный жест. Это лето было определённо не таким, как я его планировал. Но всё это приятно отзывается где-то в глубине моей истерзанной души. Следующая фаза – непосредственное участие моей палочки. И это – самая важная часть нашего эксперимента. И понимая это, я поднимаюсь с кровати, и делаю совершенно мне не свойственные вещи. Нахожу Грейнджер на кухне и уверенно произношу: – Грейнджер, мы слишком много времени проводим в четырёх стенах. Возьмите сэндвичи и книгу – идём к озеру. Игнорирую удивленный взгляд и разворачиваюсь к выходу. Знаю, что она вскоре обязательно меня догонит. Мы располагаемся на берегу, расстелив мантию вместо пледа. Грейнджер достает наспех сделанные сэндвичи с огурцом и укропом, а я – флягу с холодным мятным чаем, которую мне молча отдал Финн. – Никогда не думала, что вы любите пикники, – замечает Грейнджер, откусывая сэндвич. – Не люблю, – парирую я, но в голосе уже нет привычной резкости. – Но даже зельевару иногда нужно отвлечься. Она тихонько смеётся: – И что же отвлекает вас больше всего? Я недолго молчу, глядя на рябь на воде: – Наблюдение за процессом. Когда зелье меняет цвет, когда ингредиенты находят гармонию… Это как поэзия, только в котле. Она удивлённо поднимает брови, копирует меня, не иначе: – Поэзия? От вас, Северус? – Не смейтесь, – слегка улыбаюсь. – Магия – это искусство. Вы должны это понимать лучше многих. Мы молча завтракаем или обедаем, наслаждаясь погодой и безмятежной гладью озера. – Расскажите, – вдруг спрашиваю я, – так почему вы так одержимы этой теорией? Она задумывается, но отвечает: – После войны многие потеряли частичку себя. Не только физически, но и магически. Я видела Луну, когда она не могла вызвать патронуса… Невила, который забыл, как летать на метле… Я хочу помочь им вернуть это. Вернуть надежду. Мочу, но потом тихо выдаю новое откровение: – Моя мать тоже верила, что магия должна служить людям. Она говорила: «Даже самое тёмное облако пропускает луч солнца». Она поворачивается и смотрит на меня с теплотой в лучистом взгляде: – Ваши узоры на палочке – они ведь тоже часть её наследия, верно? Я киваю, впервые не скрывая эмоций: – Да. И, кажется, она бы одобрила нашу работу… Мы проводим почти весь день на берегу моего озера. С ней легко и у нас не заканчиваются темы для разговора. Чаще спорим, но больше – что удивительно для меня – смеёмся над происшествиями за эти два месяца. Она рассказывает о своей жизни. Я приоткрываю часть себя. Мы гармонично сосуществуем здесь и сейчас. В какой-то момент я замираю. Я вдруг вижу её такой, какой она стала здесь: живой, светлой, настоящей. Не той тенью себя, что я помнил по коротким встречам в Министерстве. Пожалуй, именно в этот момент я осознаю, что хочу видеть эту улыбку чаще. Что её присутствие стало для меня не просто увлекательной работой, а чемто большим – источником света в моей пасмурной жизни. «Она меняет, и прежде всего – меняет меня»….Гермиона
Когда Снейп впервые поделился со мной воспоминанием о матери, я увидела в нём не просто мастера зелий, а человека с болью, с историей, с нежностью, которую он так тщательно скрывал. Доверяет ли он мне, или все же это вырвалось само, я не знала. Но от самого факта откровений внутри что-то перевернулось. Я вдруг поняла, что хочу знать о нём больше: какие книги он любит; что заставляет его улыбаться (пусть даже едва заметно); о чём он мечтает, когда смотрит на звёзды… Мне хотелось быть радом с ним. И я с ужасом представляла, что через несколько дней наш эксперимент подойдет к концу. Однажды вечером, когда мы наконец расшифровали сложный фрагмент рецепта, я призналась ему: – Знаете, Северус, вы на самом деле очень терпеливы. Я думала, вы выгоните меня в первый же день. Он на мгновение замер, потом ответил, стараясь сохранить сарказм: – Не обольщайтесь, Грейнджер. Я просто не люблю бросать дела на полпути. Но в его голосе впервые прозвучала нотка теплоты, которую я уловила. И это дало мне надежду, что это лето не будет скоротечным и пустым. А потом было озеро. А ночью… Вечер опустился на вересковую пустошь, окрасив небо в глубокие фиолетовые и розовые тона. Но мы этого уже не увидели. После прекрасного дня на озере, спать совсем не хотелось, и мы, не сговариваясь, встречаемся в лаборатории. Горят магические светильники, отбрасывая тёплый свет на старые книги и пергаменты, разложенные на столе. Воздух наполнен тонким ароматом трав и едва уловимым металлическим привкусом магии. Нашей магии. Мне приятно думать именно так. Я склоняюсь над раскрытой книгой, водя пальцем по строкам древних рун. Застреваю на фрагменте и решаю привлечь Северуса. – Посмотрите сюда. Снейп, который проверял температуру экспериментального зелья, неохотно отрывается от котла и подходит к столу. Он склоняется над страницей, почти касаясь плечом меня. В этом не было ничего такого, что не происходило бы раньше, но этой ночью… Всё воспринимается острее. – Что тут? – буркнул он, вглядываясь в символы. – Вот эта последовательность, – мне пришлось здорово напрячься, чтобы вспомнить, зачем я вообще его позвала. Мысленно дав себе подзатыльник, указываю на строку, где египетские иероглифы переплетаются с рунами. – Здесь явно пропущено связующее звено. Смотрите: после «Ингваза» идёт разрыв, а затем кельтский символ «Авен». Но они не сочетаются напрямую – энергия конфликтует. Конфликтует не энергия в рецепте. Конфликтует моё тело с моим же разумом. Я совершенно не ожидала, что пикник так покачнёт мои устои. Я могла сколь угодно долго мечтать и думать, но не прямо сейчас! Не тогда, когда мы почти на финише. Снейп щурится, изучая узор. Его пальцы непроизвольно тянутся к подбородку – верный признак глубокой концентрации, а я так и застываю, почти переставая дышать, представляя на месте его пальцев свои… – Вы правы, – наконец произносит он. – «Ингваз» символизирует завершение цикла, потенциал новой жизни. А «Авен» – это поток, движение. Их нельзя соединить напрямую, иначе произойдёт выброс энергии. – Но что, если добавить связующий элемент? – с трудом отрываю глаза от его подбородка и пытаюсь думать как ученый. – Что, если между ними поставить руну «Лагуз»? Она отвечает за интуицию и течение – как раз то, что нужно для плавного перехода. Снейп замирает, обдумывая мои слова. На мгновение в лаборатории повисает тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов на стене и моим шумным выдохом. – Неожиданно, – признаёт он после паузы. – Но, возможно, это сработает. «Лагуз» действительно может выступить мостом между завершением и началом. – Давайте проверим? – с энтузиазмом предлагаю я. Лучше что-то делать, чем стоять вот так, рядом с ним. Чёртово озеро! – Осторожнее с энтузиазмом, Грейнджер, – фыркает Снейп, словно подслушав мои мысли, но в его голосе я уже давно не слышу прежней язвительности. – Магия не терпит поспешности. Пытаюсь успокоиться, и наблюдаю за ним. Он достаёт из шкафа небольшой плоский камень, очищает его заклинанием и чертит последовательность: Сначала руну «Ингваз»: две вертикальные линии, соединённые сверху и снизу короткими горизонтальными. Затем – «Лагуз»: изогнутая линия, напоминающая волну. И наконец – кельтский символ «Авен»: круг с точкой в центре и тремя расходящимися линиями. – Теперь нужно активировать их в правильном порядке, – поясняет он, а я не могу оторвать взгляд от его рук. – Сначала «Ингваз», затем «Лагуз», и последним – «Авен». И делать это нужно с чётким намерением: завершение → поток → движение. Он кивает мне, но я растерянно отступаю, и оставляю ему право махать палочкой. Боюсь, мои намерения сейчас точно приведут к взрыву. А этого он мне не простит. Снейп кивает, сосредоточившись. Поднимает палочку и произносит: – Ingwaz activus! Руна начинает светиться тусклым золотистым светом. – Laguz fluens! «Лагуз» вспыхивает мягким голубым сиянием, словно текущая вода. – Awen motus! — заканчиваю шепотом вместе с ним. Кельтский символ озаряется серебристым светом, и три сияющих знака начинают плавно перетекать друг в друга, образуя единую энергетическую цепь. Мы наблюдаем за процессом с напряжённым вниманием. Когда символы сливаются в единый узор, он удовлетворенно кивает: – Работает, – произносит он. – Неплохо, Грейнджер. Очень неплохо. Улыбаюсь, чувствуя, как внутри разливается тепло от похвалы. И от нечитаемого взгляда, который он от меня не отводит. – Спасибо, Северус. Я бы без вас не справилась. – Без меня – да, – соглашается Снейп, стараясь сохранить серьёзный вид. – Но без вашей идеи с «Лагузом» мы бы застряли на этом месте ещё на неделю. Он делает паузу, затем добавляет чуть мягче: – Продолжайте в том же духе. Завтра разберём следующий фрагмент. А сейчас – идите отдыхать. Грейнджер не может работать круглосуточно. – Хорошо, – соглашаюсь я, и почти сбегаю из лаборатории. – Спокойной ночи. Но всё же задерживаюсь, наблюдая за Северусом. Снейп ещё долго стоит у стола, глядя на светящийся узор на камне. Уголок его губ чуть подрагивает в гордой улыбке. – Удивительно, – бормочет он. – Кто бы мог подумать, что эта девчонка способна на такое… И я сбегаю, бессовестно унося с собой самый яркий комплимент в моей жизни... Поспать мне удаётся совсем недолго. Я умоляю себя отложить ненужные мысли, закончить рецепт, и только потом уточнить у него про его планы. Вдруг там есть место и для меня? Наивно и глупо, но я хочу в это верить. Завтракаю в одиночестве, и лишь потом спускаюсь в его святыню… Внимательно слежу за движениями Снейпа. Он поднимает палочку над котлом – кельтские узоры на рукояти вспыхивают тусклым серебристым светом, словно пробудившись от долгого сна. – Теперь, – тихо произносит он, – Lux in tenebris, vita in morte. Зелье пульсирует мягким голубым светом, а спирали на палочке начинают медленно вращаться, создавая едва заметный вихрь над поверхностью. Я не могу оторвать глаз от осознания волшебства этого момента. Я вижу, как догадка становится реальностью. И внутри меня всё взрывается ярким фейерверком от радости и осознания своей правоты. – Видите? – указываю на узоры. – Кельтские узлы связывают все элементы. Без них магия бы рассыпалась, как песок. Снейп кивает, зачарованно наблюдая, как свет узоров отражается в перламутровом отблеске зелья. Теперь и он понимает, почему его палочка была так важна – она не просто инструмент, она ключ, открывающий дверь к древним знаниям. И это завораживает его не меньше, чем меня. Мы стоим у котла, где бурлит неоконченное зелье – зелёное, с редкими голубыми искрами. – Итак, – я сверяюсь с записями, – добавляем лунный мох и одновременно активируем узор. Северус, ваша палочка должна быть направлена вот так… Осторожно касаюсь его руки, поправляя положение. Чувствую магию, скользнувшую змейкой по коже. Снейп на мгновение замирает, но не отстраняется. Мы так и стоим: он – держа палочку, я – касаясь его руки. – Coniunctio, – произносит он, и кельтские узоры на рукояти снова вспыхивают тусклым серебристым светом. Зелье начинает пульсировать, меняя цвет: зелёный → фиолетовый → перламутровоголубой. – Получилось! – выдыхаю я. – Смотрите, оно стабилизируется! Снейп наблюдает за реакцией, и впервые за долгое время на его лице появляется выражение неподдельного восторга. – Неожиданно, – шепчет он, а я прижимаюсь к его спине и тихо пищу от радости. Получилось! Всю следующую неделю мы оказываемся страшно заняты. Нам нужно адаптировать рецепт. Учесть все фазы и действия. Описать последовательность и правила. Чтобы зарегистрировать и подтвердить безопасность. И я уже знаю, что я буду вносить в реестр по возвращению на работу. Но перед этим, я уговариваю Финна помочь мне, и мы самовольно приводим в дом Северуса добровольца. Даже он понимает, что зелье требует проверки. А потому, я знаю, что он ворчит лишь для вида, когда мы объясняем суть и предлагаем рискнуть. – Вы уверены, что это безопасно? – Луна совсем не нервничает, скорее, она переживает за то, что у нас ничего не получится, и я буду расстроена. – Полностью, – киваю я, и сжимаю руку подруги в своей ладони. – Мы проверили состав трижды. Луна кивает и молчит. Она долго вертит флакон в своих пальцах, но я не тороплю. Я и так вытащила её спонтанно. Сумбурно объяснила цель и куда мы идём. Пожалуй, только Луна не задавала кучу вопросов. Любой другой на её месте давно бы требовал объяснений, но не она. Она лишь сосредоточилась, выдохнула и залпом выпила зелье. Мы замерли все. Настороженно ожидая и готовясь к самому худшему. Я уже десять раз успела укорить себя за дозу, но с другой стороны, магия Луны всегда была особенной. Лавгуд сидела, прислушиваясь к себе. Через несколько мгновений она подняла палочку и произнесла: Expecto Patronum! Из кончика палочки вырвался яркий серебристый заяц – чёткий, стабильный, живой. – Получилось, – прошептал Луна, не веря своим глазам. – Оно работает! И Луна расплакалась. Заяц вертелся вокруг, ластясь и пытаясь успокоить. Луна плакала и что-то ему шептала. Покрутившись ещё немного, заяц умчался прочь, а я наконец обняла дрожащую подругу. Через несколько минут в комнату влетел патронус огромного волка, я мне пришлось отпустить Луну домой. Финн вызвался её проводить. Когда мы остались одни, я повернулась к Снейпу. Он не улыбался, но в его глазах читалось удовлетворение. Неожиданно он привлек меня в себе, и крепко обнял. – Неплохо, Грейнджер, – тихо произнёс он. – Неплохо…Северус
Я с особым чувством рассматривал выписку из реестра. Рецепт зелья восстановления повреждённой магии Название: Зелье восстановления повреждённой магии (Reficiat Magicus) Эффект: восстанавливает магический резерв и стабилизирует ауру после травм, проклятий или магического истощения. Длительность действия: 24 часа (полный курс – 7 дней). Уровень сложности: мастерский, с применением специальной палочки-проводника. Ингредиенты: Сок серебристой лаванды – 50 мл (стабилизирует магическую энергию, смягчает воздействие других компонентов). Корень мандрагоры (3летний, мелко нарезанный) – 3 г (восстанавливает связь мага с его внутренней магией). Лунный мох – щепотка (активируется при свете полной луны, усиливает регенерацию ауры). Перо феникса – 1 шт. (добавляет энергию возрождения). Росинка с вереска (собранная на рассвете в день летнего солнцестояния) – 3 капли (символизирует связь с природой и циклом жизни). Кристалл кварца (растертый в порошок) – 0,5 г (усиливает проводимость магической энергии). Кровь единорога (капля) – 0,1 мл (чистейшая магическая субстанция, запускает процесс исцеления). Листья омелы, собранные в полнолуние – 2 шт. (защищают от побочных эффектов). Эссенция звёздного света (настоянная 3 дня на лунном камне) – 10 мл (соединяет земное и небесное начала). Процесс приготовления: В котёл из освещенного луной серебра налить сок серебристой лаванды и нагреть до 60∘C. Добавить корень мандрагоры, помешивая по часовой стрелке 7 раз. Ввести лунный мох и росинку с вереска, произнеся заклинание: «Lux in tenebris, vita in morte» («Свет во тьме, жизнь в смерти»). Поместить перо феникса в зелье и дать настояться 10 минут под заклинанием Tempus Stabilis. Добавить порошок кварца и кровь единорога, помешивая против часовой стрелки 3 раза. Влить эссенцию звёздного света и нагреть до 80∘C, поддерживая температуру 15 минут. Опустить листья омелы и дать остыть естественным путём. Когда зелье приобретёт перламутровоголубой оттенок, процедить и разлить во флаконы из тёмного стекла. Дозировка: 1 чайная ложка (5 мл) утром и вечером в течение 7 дней. Рецепт зашифрован сочетанием трёх древних систем письменности, каждая из которых отвечает за определённый аспект магии: Египетские иероглифы – описывают энергию и цикл жизни. (иероглиф «Анкх» (☥) обозначает «жизнь» и указывает на необходимость добавления крови единорога; «Уаджет» (Глаз Гора) символизирует исцеление и определяет порядок добавления листьев омелы для защиты). Кельтские символы – задают поток и направление магии. (символ «Авен» (круг с линией) означает «движение» и предписывает, в какую сторону помешивать зелье (по/против часовой стрелки), трикверт (три спирали) указывает на трёхэтапный процесс активации (нагрев, настаивание, охлаждение)). Руны – кодируют конкретные ингредиенты и заклинания. (руна «Ингваз» символизирует «завершение цикла» и относится к финальному этапу – добавлению листьев омелы; руна «Лагуз» означает «интуицию и поток» и служит связующим элементом между египетскими и кельтскими символами, указывая на необходимость эссенции звёздного света). Сочетание трёх систем создаёт резонансный эффект: египетская магия даёт силу и жизнь; кельтская – направление и стабильность; руническая – точную настройку на ауру конкретного мага. Это позволяет зелью не просто «заполнить» магический резерв, а восстановить его естественную структуру. Практическое применение проводника в процессе приготовления зелья Шаг 1. Активация кельтских символов При произнесении заклинания «Lux in tenebris, vita in morte» палочка слегка вибрирует, а узоры на рукояти начинают мерцать серебристым светом. Это подтверждает, что: символ «Авен» (движение) активирован – зелье готово к помешиванию в заданном направлении; трикверт (три спирали) запускает трёхэтапный процесс: нагрев → настаивание → охлаждение. Шаг 2. Усиление рун При направлении палочки на зелье для стабилизации рун, кельтские узоры усиливают действие руны «Лагуз» (поток), помогая эссенции звёздного света равномерно распределиться в составе; синхронизируют руну «Ингваз» (завершение цикла) с добавлением листьев омелы – это создаёт защитный барьер вокруг ауры пьющего. Шаг 3. Гармонизация египетских иероглифов Узоры на рукояти создают резонансное поле, которое помогает иероглифу «Анкх» (жизнь) соединиться с энергией крови единорога; усиливает действие «Уаджета» (Глаз Гора) – зелье точнее «настраивается» на ауру конкретного мага, восстанавливая именно те участки, которые повреждены. Шаг 4. Финальная стабилизация Перед процеживанием провести палочкой над котлом, описывая спираль – кельтские узоры замыкают магический контур, фиксируя все слои магии (египетский, кельтский, рунический) в единой структуре зелья. Это был результат прекрасных двух месяцев этого лета. Возможно, это зелье поможет восстановить магию многим. Мне же это зелье восстановило совсем не магию. Мне это зелье вернуло меня самого. И отказываться от подобного подарка я вовсе не собираюсь. Как и терять драгоценного времени. Я знаю, что она сегодня появится опять. К выписке из реестра прилагалась короткая записка о том, что она помнит, что умчалась, не вычистив котёл… Я чувствовал, что она прошла сквозь барьер. Но ни пять минут спустя, ни десять она так и не вошла в мой дом. Нашёл её у озера – она сидела на берегу, всматриваясь в безмятежную гладь. Подхожу неслышно, останавливаюсь рядом. – Грейнджер. Она оборачивается, и я снова вижу её улыбку. – Северус… Я медлю, словно подбирая слова – для меня это крайне необычно. Мне нужно столько ей сказать, но я совершенно не знаю, с чего стоит начать. И выдаю первое, что приходит на ум: – Я просмотрел архивы. Там есть ещё несколько древних рецептов – не менее сложных, чем тот, над которым мы работали. И все они, похоже, требуют… специфического подхода. Она улыбается шире и поднимается, подходя ко мне: – То есть опять ваша палочка и мои расчёты? – Именно, – киваю. – Но дело не только в этом. Делаю паузу, а затем произношу почти шёпотом: – Это лето… оно было… другим. Впервые за долгое время я почувствовал, что занимаюсь чем-то действительно важным. И это во многом благодаря вам. Грейнджер замирает, не решаясь поверить услышанному. – Что вы хотите сказать? – осторожно уточняет она, и делает ещё один шаг, становясь ещё ближе. – Я хочу сказать, – смотрю прямо в глаза, и понимаю, как несущественно то, что я сейчас говорю, – что лето ещё не закончилось. И у меня есть ещё несколько рецептов, над которыми мы могли бы поработать. На самом деле… – отбрасываю сомнения и решаюсь на откровенность, – я бы хотел, чтобы вы остались. Не просто на лето. Навсегда. В моей пасмурной жизни теперь есть место для света – и это место, кажется, принадлежит именно вам. Она моргает, и я вижу, как в глазах собираются слёзы, но её улыбка… – Вы уверены? – Абсолютно, – касаюсь руками её плеч. – Ваша логика, ваша страсть к знаниям, ваша вера в то, что магия может исцелять… Без этого моя жизнь теряет смысл. Она улыбается – широко, искренне, так, как не улыбалась уже давно, целую неделю, что её здесь не было. – Тогда я остаюсь. И не только из-за рецептов. Склоняю голову: – Рад это слышать, Гермиона. Я впервые называю её по имени. И в этом простом обращении больше тепла, чем во всех летних днях, вместе взятых. И я точно знаю, что она считает так же, потому что уже именно она перестаёт медлить и решительно притягивает меня ближе, касаясь нетерпеливым поцелуем.
