После

Что-то в жизни никогда не меняется: небо голубое, абсент в местном пабе – редкостная дрянь, а Генри Джекилл просто до невозможности раздражает. С момента разделения прошло, казалось бы, каких-то два месяца, совсем немного, но сколько он успел наслушаться за эти два месяца... Хайд столько нравоучений в жизни не слышал, даже если считать воспоминания Джекилла. Ещё немного и у него при одной мысли о "правильном" начнется тик. Или – из привлекательного развития событий – он оторвет Генри язык. Раздается звон монет. Хайд кидает несколько на стойку, чуть больше, чем требуется, но это неважно, берет с собой недопитую бутылку абсента и направляется к выходу из заведения. Выйти из паба на улицу – как из костра в душную комнату, только теперь она пахнет не прокисшим алкоголем и чужим потом, а лошадиным навозом, угольной гарью и сыростью Темзы. Хайд втягивает носом воздух, морщится и делает глоток из горла бутылки. Абсент обжигает горло, но не проясняет голову. Уже ничто не проясняет. Два месяца... Два месяца, как Генри Джекилл, бледный и дрожащий, очнулся на полу лаборатории – отдельно. Без него. А Хайд очнулся рядом – впервые в собственном теле, которое не нужно было отвоёвывать каждую секунду. Единственные свидетели в лице Пула и Аттерсона, после уговоров и объяснений Джекилла, пообещали молчать. И если в обещание Пула Хайд немного, но верил, то к словам нотариуса относился с подозрением. Но тогда он ничего не решал... Сначала была эйфория. Свобода! Свой голос, свои руки, никаких внутренних монологов, где Генри ноет и умоляет остановиться. А потом началось... Эдвард, это неприемлемо! Эдвард, что ты себе позволяешь? Эдвард, ты убил человека и, боже, что теперь делать... Ах да. Старый, жирный, самодовольный ублюдок, который приставал к девочке, совсем еще ребенку, в переулке. Хайд дал девчушке убежать куда подальше, а затем убил его. Просто зажал его в переулке, просто прижал трость к горлу и смотрел, как слабеют чужие руки. Это не заняло много времени. А потом, скрывшись, стоял, отряхивался, и чувствовал... удовлетворение. Почти что справедливость. Но потом узнал Генри. С этим: «Что ты наделал!». Добавив, что пусть этот человек мерзавец, но наказать его должна была полиция, что Эдвард не может убивать когда ему вздумается. Хайд сворачивает в переулок, срезая путь к дому. К их дому. Потому что Джекилл, конечно же, не выгнал его. Куда? «Ты – такой по моей вине, я несу за тебя ответственность». Ох уж эта ответственность. Этот человек однажды создал его из грязи, подавленных желаний и химикатов, а теперь не может решить, кто кому должен. Хайд делает ещё один глоток. Абсент притупляет, и это хорошо. Дверь дома открывается без скрипа. Внутри тихо, прислуги не видно, только из двери лаборатории льётся желтоватый свет масляной лампы. Генри там, и конечно, не спит. Он теперь никогда не спит, когда его нет дома. Хайд вешает пальто на крючок, а точнее, бросает куда-то в сторону вешалки. Не на пол – пусть спасибо скажет. Проходит к двери, даже не думая стучать. Джекилл сидит за столом, перед ним раскрытый блокнот, перо, застывшее в руке. Он поднимает взгляд. Под глазами залегли тени. Волосы как всегда собраны в строгий хвост, но одна прядь черных волос выбилась и прилипла к виску. У него усталый вид. У него всегда теперь усталый вид. – Абсент? – Говорит он вместо приветствия, бросая взгляд на бутылку. – Ты же знаешь, что он дешевый и гадкий. – Я знаю, что он дешевый, – Хайд сделал глоток прямо из горлышка, не отводя взгляда от Джекилла. – В этом и смысл. – Он пожимает плечами и проходит в комнату, плюхаясь в кресло напротив. Ставит бутылку прямо на край стола, поверх каких-то бумаг. Генри поджимает губы, но ничего не говорит. – Местный абсент – дрянь. Но лучше, чем твои лекции о морали. – Я не читаю тебе лекций. – Да ну? Ты читаешь их каждой грёбаной клеточкой своего лица, Джекилл, – Хайд откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. – Даже когда молчишь. Повисает пауза. Слышно, как Генри откладывает перо. Как вздыхает. Как трёт пальцами переносицу – у него это жест означает, что он устал настолько, что даже спорить нет сил. – Генри, – произносит Хайд с такой интонацией, словно это самое грязное ругательство из всех, что он знает. Джекилл молчит. Хайд открывает глаза и смотрит на него, на эту бледную, осунувшуюся физиономию, на круги под глазами, на поджатые губы. На подрагивающие пальцы взявшие перо. Когда-то это всё было его. Когда-то он смотрел на мир через эти глаза. Темные зеленые глаза. – Ты опять не ужинал, – говорит он. – Я не голоден. – Я не спрашивал. Эдвард нехотя поднимается с кресла – он не обязан, но отчего-то все равно это делает – и идёт на кухню. Не потому что ему не всё равно. Просто если доктор Джекилл свалится в обморок от истощения, а вид у него сейчас именно такой, то Аттерсон когда опять придёт «на чай», узнает об этом (от него самого или от прислуги) и будет смотреть на Хайда этим своим взглядом – смесью ужаса, недоверия и какой-то обречённой вежливости, которую он натягивает на себя при Джекилле. Хайд ненавидит этот взгляд почти так же сильно, как нравоучения. Но какого-то черта терпит и ничего не делает. Пока что. Нотариус искренне считает, что состояние друга – это вина злобного двойника. Он возвращается с куском хлеба, сыром и яблоком. Ставит тарелку на стол, поверх записей. – Ешь. – Эдвард. – Ешь, или я тебе это в глотку запихаю. Джекилл вздыхает – о, конечно, построй из себя мученика, – но берёт яблоко и делает маленький укус. Хайд снова садится в кресло и делает глоток из бутылки. За окном начинает моросить дождь. Капли барабанят по стеклу. – Ты убил человека, — говорит Генри через некоторое время. Голос у него спокойный, но какой-то надтреснутый. – Третьего дня. Я всё ещё не знаю, что с этим делать. – Ничего, – Хайд пожимает плечами. – Он был куском дерьма. – Это не тебе решать. – Кому же, как не мне? Ты бы никогда не решился. Хотя захотел бы, как только понял, что происходит. А я просто... – Ты просто убил его, – заканчивает Генри. – Да. Снова пауза. Генри смотрит на откушенное яблоко в своей руке так, будто видит его впервые. – Ты ведь даже не сожалеешь, – говорит он тихо. Хайд делает ещё глоток и не отвечает. Потому что ответ очевиден. Нет, не сожалеет. Генри это знает. И в этом, наверное, вся проблема. Джекилл смотрит на него долгим взглядом, и Хайд почти физически чувствует, как тот пытается найти в нём что-то – раскаяние, понимание, что возможно и заслуженно, но он отнял чужую жизнь, хоть что-нибудь. Но там пусто. – Ты чудовище, – говорит Генри, но в голосе нет ненависти. Только усталость. – Ты меня создал, – Хайд улыбается, показывая зубы. – Так что либо ты просто идиот, либо я – именно то, что ты хотел получить. Джекилл отводит взгляд. Не отвечает, просто продолжает работу от которой его отвлекли. Он бы возразил, выставил двойника из лаборатории и наслаждался недолгой ночной тишиной. Однако сегодня сил на это нет, пока не особо мешает – пусть сидит. А дождь всё барабанит по стеклу...