Глава 1
14 июня 2026 г., 12:03
Когда Флинс впервые почувствовал, как его пламя перестает ему подчиняться, вокруг не происходило ничего странного или необычного. Наоборот – неприметные дома, таверны с покосившимися вывесками, многочисленные лавки, в которых можно приобрести почти что угодно – все это было таким же привычным, давним, как и каждый раз, когда он добирался в Нашгород по делам.
И в этом моменте, что рассыпался в его сознании призрачными, синеватыми искрами, Флинс просто пытался купить новые чернила взамен закончившихся, и несколько перьев для письма, потому что предыдущие сломались после написания всех этих бесчисленных отчетов, что полагались ратнику.
Но, вместо хмурого лица ворчливого торговца в лавке, вместо темной синевы чернил с редкими вкраплениями фиолетового, что подтверждало их не самую высокую цену, вместо прилавка, где в беспорядке теснились листы бумаги, и перья для письма, и подставки для чернильниц – вместо всего этого Флинс видел свое древнее, синее пламя. Пламя, что нашептывало ему, касаясь своими ледяными всполохами, что ему нужны жертвы, и что в этих землях их много таких - подходящих, вожделенных - и что все вокруг станет намного лучше и правильнее, если будет сожжено его огнем, и потонет в ледяной ярости.
Флакон с чернилами выпал из его рук прямо на прилавок – мелодично зазвенели осколки разбившегося стекла, расплылись темными кляксами сами чернила, прямо по тем товарам, что владелец лавки так предусмотрительно выложил перед возможными покупателями, и удивленные возгласы сменились рассерженными, когда стало понятно, что все это придется выбросить, и что никак не получится убрать весь этот беспорядок, устроенный неловкими движениями Флинса.
- Что случилось? Флакон точно не мог разбиться сам – стекло прочнейшее, а чернила самые лучшие во всем Нашгороде, таких нигде не найти, - в недовольных фразах хозяина лавки явно слышалось обвинение, и предупреждение о том, чтобы Флинс и мысли не допускал о том, чтобы свалить все на дешевую, некачественную упаковку, из-за которой могли разлиться чернила, устроив такой хаос в этой ничем непримечательной лавке.
В сказанном не звучало и половины правды – флакон чувствовался в руках довольно хлипким, а чернила высыхали быстрее, чем успевали заканчиваться, но Флинс не стал спорить. Пламя снова пронзило его своим ледяным холодом, рассыпало колкие, холодные осколки, вычертило обжигающие пересечения невидимых линий по его коже – и все вокруг выцвело и покачнулось, заставляя Флинса искать несуществующую опору.
- Прошу меня извинить, - коротко извинился он, с трудом подбирая гласные и согласные, медленно складывая их в фразы, нелепые и неловкие, как никогда четко понимая, что ему нужно вернуться в свою комнату в «Флагмане» как можно быстрее, так, как это возможно.
Иначе все эти обыденные проблемы поблекнут на фоне того, что может произойти, если синее пламя получит то, что хочет получить.
Флинс продолжил торопливо извиняться, и, несмотря на стискивающий его лед, успел мысленно порадоваться, что захваченных собой денег как раз хватило, чтобы возместить все причиненные убытки. Он усилием воли продолжил удерживать этот фасад – одного из ратников, одного из тех, кто поклялся защищать Нод Край, и к кому местные жители всегда относились с неизменным почтением. Но внутри него бушевало безжалостное пламя, насмешливо подсказывая ему, что он никогда не был обычным человеком, и что все эти попытки стать одни из них не закончатся ничем хорошим. Что вся полуправда, скрытая в тенях его прошлого, не позволит ему остаться – где-то, неважно где. И он обречен скитаться вечно.
* * *
Дорогу до комнаты в «Флагмане» Флинс запомнил смутно, какими-то неправильными, неровными обрывками, как если бы его воспоминания стерлись и перепутались, и больше ему не принадлежали. Кто-то обратился к нему – кто-то знакомый? – но он не стал останавливаться и разговаривать, потому что каждое потерянное мгновение могло стоить слишком дорого. Кто-то – кажется? – грубовато удивился его растрепанному, потерявшему всю свою благопристойность виду – но это звучало, словно сквозь плотный туман, и казалось таким нелепым и неважным, что Флинс не уловил ничего, кроме разрозненных, неопределенных отзвуков. Кто-то – владелец «Флагмана»? – удивился его поспешности, но Флинс так и не смог вспомнить, привычно отшутился он в ответ на это, или просто промолчал, что точно казалось бы странным и удивительным для него. Очутившись в комнате, он сначала как-то заставил себя запереть дверь – наверно, мысль о том, чтобы не причинить случайно никому вреда, звучала весомее, чем эти рассыпающиеся по краю его сознания ледяные лезвия. И его давнее чувство долга не позволило ему откинуть чужую безопасность, и чужую привычную хрупкость, которой всегда обладали обычные люди. Но на этом его самоконтроль закончился, рассыпавшись осколками льда. И Флинс позволил себе поддаться тому, что охватывало его так давно. Его синее пламя всегда было, по сути, древним, хищным существом. Существом, которому нужны жертвы. Существом, которому нужна темнота и тени. Да, эта пламя было им, и было его частью, но той частью, которая никогда не подчинялась ему полностью, но которую он всегда пытался сдерживать. Причем, до недавнего момента, сдерживать чужой хищный шепот, и чужую опасную суть ему удавалось вполне неплохо. И множество вопросов, на которые не было ответов, вызывало то, что должно было произойти, чтобы этот контроль, хрупкий, но выверенный бесчисленными годами, растаял без следа, подобно снежным завалам Нод Края при наступлении тепла. Флинс упал на кровать непривычно неловко, так, как он никогда этого не делал. Но оставаться на ногах было выше его сил – он чувствовал холод, пронизывающий, нездешний холод, что рассыпался колкими, синеватыми искрами, и охватывал его льдом. Он не должен был чувствовать этот холод – он никогда не мерз, и его ледяной огонь был ему так же привычен, как заснеженные дороги Нод Края, и снегопады Снежной, когда он еще не оставил все то, что ему когда-то принадлежало. Холод пронизывал его, подробно самым остро отточенным клинкам, тем, что принадлежали искусным воинам, что не знают ни сомнений, ни жалости. Все вокруг воспринималось, словно сквозь плотный, затхлый туман, такой, что окутывает болота при наступлении темноты, и скрывает в своей зябкой влажности призрачные огоньки, те, что указывают неверную дорогу, и идти за которыми невозможно опасно, но так завораживающе. Его пламя, так много лет оставшееся безмолвным, больше не окутывалось древней тишиной, и нашептывало ему – почти в реальности, почти на самом деле – недостойные мысли. Мысли, которые точно ему не принадлежали, но откинуть их, заставить затихнуть среди золотистого, искаженного света масляных ламп и неровных, рассыпающихся очертаний комнаты было совершенно невозможно. И эмоции, что он чувствовал, тоже совсем не были похожи на его собственные – ярость, гнев, отчаяние – это все ему не принадлежало, и у него не было ни единой причины чувствовать что-то подобное. Вспышка боли в висках заставила его зажмуриться, а когда Флинс открыл глаза, реальность вокруг слегка поплыла. Он шумно выдохнул сквозь зубы, пытаясь ухватиться за ускользающий контроль. Меховое покрывало под его ладонями оказалось все измято, так сильно Флинс его стискивал, пытаясь справиться с своим собственным огнем. Шелест шагов и приглушенные отзвуки чужих разговоров то удалялись, теряясь где-то в извилистых переходах «Флагмана», то снова приближались, и ему оставалось рассчитывать на то, что он никому не понадобится в этот момент, и ему не придется не слушающимся голосом пытаться что-то сказать, и как-то не вызвать при этом подозрений. Потому что открыть дверь он не решился бы точно. Но эти звуки словно тоже тонули в призрачном тумане, и переставали иметь значение. И Флинс, так и стискивая покрывало в руках, уткнувшись в него лицом и не воспринимая ничего вокруг таким, каким оно было в действительности, пытался подавить это ледяное чувство. Он пытался прийти в себя, так, чтобы все вокруг перестало рассыпаться разноцветными отсветами, и тонуть в неясных тенях, как если бы реальность выцвела и потускнела, и во всем Нод Крае остался он наедине с своим пламенем. Ему казалось, что время растаяло и перестало существовать, что прошли бесчисленные годы, и что этот пронизывающий, болезненный холод его никогда не отпустит, когда неожиданно туманная дымка, что охватывала его сознание, рассеялась, хищный шепот стих, и ледяные лезвия больше не пытались пронзить и разрушить его несовершенное тело. Собственный неровный выдох показался Флинсу оглушительным в окутавшей его тишине, и он, все еще не веря, прислушался к тому, что чувствовал. Но пламя и в самом деле снова безмолвствовало, и это означало то, что ему как-то удалось вернуть себе контроль над ним. Боль в висках начала медленно отступать, оставляя после себя звенящую, опустошающую тишину. Но никакого подобия радости или чувства выигрыша, как в тех карточных играх, что давались ему так просто и так умело, у него не возникло. Потому что он знал – слишком хорошо знал, чтобы поддаваться иллюзии – это все неважно и мимолетно, контроль над своим огнем он снова потеряет. Потому что это леденящее чувство никуда не делось. Оно поблекло и затаилось, но не исчезло полностью. Флинс, пытаясь отвлечься на что-то, потянулся и взял в руки свой фонарь. Изогнутое, витиеватое серебро охватывало немного потускневшее от времени стекло, за которым зыбким, синеватым светом вспыхивал и рассыпался искрами его древний огонь. Флинс смотрел на него – долго, задумчиво – а потом коснулся невидимых граней, доставая сквозь них то, что никогда ему не принадлежало, но что он привык считать своим за прошедшее время. Осколки в его руках отсвечивали приятным, фиолетовым оттенком, таким, что ему всегда нравился, и казался удивительно красивым. В этих осколках не осталось Бездны, ее ядовитой, запретной силы, и ее подавляющего чувства, что разъедало и сознание, и тело. Их цвет немного потускнел, но оставался таким же ровным, как раньше. И таким же притягивающим. Флинс касался этих колких, резко очерченных граней, этих незаметных, едва уловимых переходов цвета, что он знал наизусть, этого зыбкого тепла, что никогда не было доступно ему самому, как альву из далеких, заснеженных земель. Осколки сердца Рери оставались теплыми, какими и были всегда, но в них же крылась неожиданная догадка, что заставила Флинса удивленно застыть с осколками в ладонях. В этих осколках не осталось Бездны, но причина совершенно точно была в них. Вернее, в том, что в его фонаре, среди древней сущности его огня, слишком долго находилось то, что было пронизано Бездной, и состояло из Бездны. И, пусть потом все изменилось, но, видимо, такого долгого воздействия хватило, чтобы Флинс потерял контроль над своим огнем. Догадка заставила его усмехнуться – то, от чего он пытался защитить других, досталось ему самому. И досталось в том опасном, искаженном варианте, с которым он не знал, как поступить. Потому что опасность исходила от него самого, и, если ему не удастся найти возможность, чтобы вернуть себе настоящий контроль над синим огнем, то слишком многое окажется под угрозой. Флинс нехотя вернул осколки обратно в фонарь – они всегда его странно притягивали, еще в том моменте, когда он заметил их пронизывающее свечение среди остатков Бездны и Дикой Охоты – и погрузился в свои сумрачные мысли, пытаясь понять, как ему стоит поступить.
