first.
14 июня 2026 г., 12:27
Примечания:
проверено гаммой.
Страх — чувство иррациональное и чуждое Тому. Всё можно подчинить, если знать, на какие нити надавить, за какие цепи потянуть и как затянуть петлю на шее достаточно туго, чтобы не убить, но вживить в голову мысль о тотальном подчинении. Желание полного контроля и господства над миром закралось в голову юного Реддла ещё на четвёртом курсе, когда в сознании окончательно закрепилась мысль:
«Я умнее. Я сильнее. Я способнее. Я амбициознее».
Причинно-следственные связи выстраивались быстро, практически молниеносно: уже к четвёртому курсу он стал лучшим студентом своего потока и превосходил некоторых старшекурсников. Ему всегда казалось, что он работал недостаточно — слишком мало, слишком плохо, могло быть и лучше, нужно больше знаний, больше силы. И вместе со страхом «быть недостаточным» пришёл страх «исчезнуть и раствориться, не оставив после себя ничего».
Осознание собственного превосходства над остальными пришло куда раньше, ещё в приюте, когда юный Том лишь догадывался, что он определённо отличается от всех ребят, с которыми жил. Его боялись, но в то же время уважали. Недолюбливали, но в то же время тянулись к нему. Избегали, но в то же время искали встреч. В приюте он рано понял, что любовь и верность не имеют значения, ровно как и попытки привлекать внимание страданиями или видом великомученика. Миссис Коул и другие воспитатели не оказывали ни поддержки, ни понимания, ни сочувствия — для них дети были лишь теми, кого нужно было содержать, чтобы они не склеили ласты в одном из холодных и сырых переулков Лондона. Обязанность, но не искреннее желание помочь.
Приют напоминал старое здание викторианской эпохи, пропитанное запахом одиночества, сырости от Темзы, жжёного угля и копоти. Рядом вечно звучал шум телег, фабрик, заводов, а небо было скрыто под плотной дымкой смога. Хорошего было мало, непозволительно мало в сравнении с ужасами жизни в этом доме. Отсутствие мест для уединения и личного пространства, холод из потрескавшихся и износившихся окон, невыносимый дефицит еды, жестокие подростки и сверстники. Еды хватало, но только на уровне «этого хватит, чтобы не умереть», но недостаточно для ощущения комфорта.
Приют Вула в целом не ассоциировался с комфортом. Казалось, будто само пространство и сами стены давят на сознание, пытаются выжечь всё человеческое, чтобы оставить в итоге пустые оболочки, которым будет не страшно столкнуться с жестокостью в открытом мире. Особенно в Лондоне 1930-х годов. Впрочем, Том понимал, что он определённо точно отличается от тех, с кем живёт. Некоторые ситуации подтверждали это раз за разом.
Несколько дней назад за ужином к Реддлу подсел подросток-хулиган. Один из тех, кто выбивает желаемое грубой силой и не терпит отказов и возражений. Широкоплечий, вечно со сбитыми костяшками, переломанным носом. Альберт Кларк. Его боялись все, особенно самые юные или те, кто только-только попал в приют.
— Слышь, Реддл, — Кларк подсел к мальчику во время ужина с явным намерением не то поскандалить, не то избить. — Ходишь тут такой важный. Не боишься однажды получить по роже и растерять всю свою спесь?
С этими словами Альберт забрал из-под носа Тома его тарелку с ужином и начал демонстративно есть его еду. Реддл не стал отвечать словами, но его действия говорили за него.
Закончив с демонстративным унижением, Кларк встал из-за стола, перед этим пихнув юного мальчика в плечо. Припугнуть. Этим же вечером он обнаружил на своей постели мёртвую выпотрошенную крысу. На неделю он отстал от Тома, не желая больше связываться с сумасшедшим.
Воспоминания были резкими, внезапными, словно белые вспышки в сознании, что часто выбивало из колеи. Это было одной из причин, по которой Реддл нуждался в контроле не только над окружающими, но и над самим собой. Искоренить любые возможности проявлять слабость, чувствовать, думать о чём-то кроме достижения целей. Однако к концу пятого курса, после создания первого крестража, становилось тяжелее контролировать эмоциональные всплески.
Всё чаще Том начал обращать внимание на трясущиеся руки, помутнение рассудка и алый отблеск в глазах в моменты особенно сильного гнева. Отклонения от нормы, потеря контроля — тот самый иррациональный и чуждый ему страх. Он, как будущий Тёмный Лорд, не должен позволять себе подобные выходки. Как староста и человек, который начинает постепенно собирать вокруг себя последователей, не должен теряться в мыслях. Из состояния оцепенения его вывел знакомый голос.
— Эй, ты тут?
Том резко среагировал, повернувшись к собеседнику и пытаясь сфокусировать на нём взгляд. Абраксас Малфой. Юный, длинноволосый, будущий Лорд Малфой, подающий большие надежды. Одержим идеей чистоты крови и очищения этого мира от всех неугодных и недостойных. На год старше Тома, но уже начинает видеть в нём человека, за которым следует идти.
— Да, всё в порядке, можешь не переживать, — ровным тоном ответил слизеринец, отворачиваясь от Малфоя и осматривая Большой Зал. Он откровенно лгал, но иного выхода не было, поскольку репутация не должна пострадать ни в коем случае.
— Ты выглядишь уставшим. Ты вообще спишь по ночам?
Заботливый, почти приторный в его понимании тон, от которого тошнило сильнее, чем от протухшей рыбы, пролежавшей на солнце неделю. Он не нуждался в жалости, в заботе и в сострадании. Приют научил, что полагаться можно только на себя.
— Сам знаешь, скоро экзамены. Нужно готовиться, — с этими словами Том встал со своего места и, не попрощавшись, быстрым шагом ушёл в свои покои, не желая и дальше находиться в окружении людей. Даже если это люди, которых он считает своими будущими соратниками.
Абраксас лишь пожал плечами, подумав что-то в духе: «Реддл сегодня снова не в духе, лучше его не беспокоить». Все знали, что если Том недоволен, то чем меньше будешь попадаться у него на пути, тем выше вероятность не словить какое-нибудь неприятное проклятие.
Том практически бежал по пустым коридорам, избегая мест, где можно случайно встретиться с людьми. Горло словно зажимала в тиски чья-то костлявая рука, сознание сдавливалось под сильным давлением, а глаза лихорадочно бегали из стороны в сторону в поисках хотя бы чего-то, за что можно было зацепиться и сфокусировать своё внимание. Добежав до своей комнаты в башне старост, Реддл буквально ворвался в неё, с громким стуком захлопывая за собой дверь. Он сполз вниз по стене, поджимая под себя ноги и оглядываясь по сторонам.
Параноидальное поведение начало развиваться аккурат после того, как он убил в туалете Миртл Уоррен и заключил часть своей души в дневнике. Сначала казалось, что это был страх разоблачения и заключения в Азкабан, но даже после того, как ситуация замялась, паранойя никуда не исчезла. Он начал видеть в своих будущих союзниках врагов, чаще смотреть в тёмные углы, замечая там тени, что так и норовили протянуть к нему свои руки и задушить. Или выпотрошить. Или вырвать сердце. Или окончательно разрушить сознание.
В особенно острые моменты проявления паранойи, как сейчас, мысли вновь возвращались в приют. Туда, где всем всегда было всё равно на то, как ты себя чувствуешь и на то, что ты собой представляешь. До тех пор, пока ты исправно следуешь режиму, выполняешь необходимые работы, молишься по утрам и стоически выносишь обстрелы. В ином случае миссис Коул и другие воспитатели придумывали изощрённые методы наказания.
Небольшая кладовая в богом забытом углу приюта стала для Тома чем-то вроде личного убежища. Единственным местом, где он мог проводить время в одиночестве без страха быть замеченным или наказанным. Он нашёл её летом перед началом пятого курса и успел обустроить под свои нужды. Небольшой стол со временем наполнился книгами, разными свитками, блокнотами с записями о ближайших темах для исследований, с пометками о крестражах и о том, что необходимо для их создания. Несколько коробок были оборудованы под склад для уже прочитанных или ненужных книг.
Среди посредственных, глупых и совершенно неадекватных детей в приюте были единицы, кто не вызывал у Реддла желания прогнать в ту же секунду или втайне проклясть чем-нибудь тяжёлым. Одним из таких людей была Элис Харпер. Девочка, младше на год, попавшая в приют после того, как её мать пропала без вести. Тихая, немного отстранённая, вечно витающая в облаках, с большими серыми и проницательными глазами.
— Ты стал ещё более странным, — тихо проговорила Элис, сидя рядом с Томом в саду. Он иногда выходил на прогулку, чтобы развеять мысли и подышать свежим воздухом. Если свежим можно было назвать воздух, пропитанный гарью, копотью и угольной пылью.
— Это комплимент?
— Нет.
— Тогда зачем говоришь?
— Чтобы проверить, остался ли ты прежним.
— И к какому выводу ты пришла? — спросил он, захлопнув книгу и отложив её в сторону.
— Раньше ты смотрел на людей так, словно хотел их понять. А теперь смотришь так, словно уже понял.
Элис была первой и, пожалуй, единственной, кто заметил, что Том стал пропадать в одно и то же время и возвращаться ещё более задумчивым и отстранённым. И была чуть ли не единственной, кто не боялся странностей Тома, иногда разговаривала с ним на разные темы. Они оба были больше слушателями, чем полноценными собеседниками. Но это и делало их разговоры не такими раздражающими.
Воспоминания подобного рода, связанные с этой юной и необычной девочкой, действовали на слизеринца успокаивающе. Они никогда не были близки, не были даже друзьями, скорее просто двумя знакомыми, которые поняли одиночество друг друга и не стали пытаться заполнить его бессмысленными пустыми разговорами обо всём и одновременно ни о чём.
Иногда вместе с Элис они сидели во внутреннем дворике приюта под старым дубом на пошатывающейся скамейке. И просто молчали. Рассматривали беспокойное небо, то и дело покрывающееся дымкой. Наблюдали за цветами, растущими вдоль ограды приюта. В такие моменты становилось ощутимо тихо на душе. И именно одно из таких воспоминаний сработало для Тома как эффект заземления. Несколько минут он сидел на полу с закрытыми глазами, используя стену в качестве опоры.
— С этим нужно что-то делать, — пробормотал себе под нос Том, поднимаясь и подходя к своему столу, заваленному книгами по тёмным искусствам. В ящике стола, под тонной защитных и отвлекающих чар разного происхождения, хранились его крестражи. Он чувствовал, как осколки души шепчут ему из того самого ящика, проникая в сознание и вытаскивая на поверхность глубокие страхи.
Бессмертие, за которым он так гнался, оказалось несколько болезненнее и тяжелее, чем ему представлялось. Убивать было не страшно. Было страшно чувствовать, как душу разрывает на множество осколков, а потом собирают заново, но уже без одного кусочка пазла. Разрастающаяся пустота не пугала. Но пугало чувство паранойи и страха смерти, который не исчез даже после разделения души. Две запасные жизни, спрятанные где-то далеко и глубоко, каждую ночь шепчущие о боли и мучениях, сводили с ума быстрее, чем любые пытки Круциатусом.
Уничтожать их было уже бессмысленно и нерационально — части души просто растворятся в пространстве, поймать и вернуть их уже не получится. Том надеялся, что чувство паранойи — это лишь остаточное влияние последствий ритуала, который был реализован буквально несколько месяцев назад. Что со временем этот страх заглушится, шёпот крестражей перестанет сводить с ума и станет скорее спутником, нежели врагом. Что тени в углах перестанут быть такими страшными и ужасными.
Но что, если это не так?
Что, если этот страх поселится внутри навсегда?
Думать об этом не хотелось, но мысли жили своей хаотичной и непостоянной жизнью, подкидывая самые разные варианты развития событий. И чаще всего эти варианты разрушительные, с самым отвратительным из всех возможных концов.
* * *
Следующие несколько дней слизеринец находился в трансе, и часть заданий выполнялась скорее механически, нежели осознанно. Привычка, выработанная годами дисциплины и работы над собой, в этой ситуации помогала как ничто другое. Том сидел в тёмном углу библиотеки, желая отгородиться от толпы студентов, и перелистывал один из трактатов по тёмной магии, остановившись на странице с крестражами. Он старался найти всю информацию о последствиях разделения души, но библиотека Хогвартса, даже с учётом Запретной секции, была ничтожно мала для изучения такой темы. Все писали о том, как это сделать, но никто не писал о том, что случается после. Никто из волшебников не мог создать более одного крестража, поскольку чувство вины от убийства другого волшебника пожирало изнутри всю оставшуюся жизнь. Уединение было нарушено чьим-то крайне настойчивым, но нежелательным присутствием. Первым делом в нос ударил резкий запах ладана и белладонны. Аромат был тяжёлым, слишком плотным и неприятным, словно воздух старого фамильного особняка. Реддл знал всех студентов, с которыми учился, и тех, кто младше, и тех, кто старше. Краем глаза он зацепился за копну чёрных, густых и непослушных волос, словно на голове что-то взорвалось, а причёска — лишь следствие. В сознании быстро сложился пазл, что рядом с ним сейчас стояла Беллатриса. Старшая из трёх сестёр Блэк, славящаяся буйным нравом и привычкой решать проблемы жестокостью. Слишком импульсивная, в отличие от своих младших, чем крайне раздражала Тома. — Здесь не занято? — голос был знакомым, но оттого и неприятным. Каждое слово Блэк звучало так, словно с ней уже заранее все должны согласиться и никто не должен перечить. Уверенность в собственном превосходстве выводила из себя. Потому что только Том может быть превосходен везде, всегда и во всём. После её слов перед лицом слизеринца опустилась внушительная стопка книг по разным дисциплинам, среди которых затесались трактаты по проклятиям, боевым заклинаниям и окклюменции. Однако заинтересованность Реддла к выбору литературы быстро погасла, сменившись глухой яростью. — Обычно этот вопрос задают до того, как садятся рядом, — ровным тоном ответил Том, пытаясь вновь сфокусировать свой взгляд на книге. — Обычно люди отвечают быстрее, — коротко сказала Белла, беря одну из книг по боевой магии и открывая на странице, отмеченной закладкой. На несколько минут между ними воцарилось тяжёлое молчание, прерываемое лишь шелестом страниц и скрипом пера. Том периодически бросал взгляды на девушку, которыми словно пытался уничтожить её за попытку вторжения в личное пространство. Большинство людей, чувствуя на себе подобный испепеляющий взгляд, старались как можно скорее ретироваться, чтобы ненароком не попасть под горячую руку. — Долго будешь пилить меня взглядом, Реддл? — резко спросила Блэк, захлопывая книгу и откладывая её в сторону. Она повернулась к нему лицом, и их взгляды столкнулись. Чёрные глаза Беллы, напоминающие бездну, встретились с такими же глубокими чёрными, с едва заметным алым отблеском, глазами Реддла. — В какой момент среди Блэков, славящихся дисциплиной и порядком, появилось нечто вроде тебя? — вскинув бровь, ответил вопросом на вопрос Реддл. Прощупывал почву, в какой момент она сорвётся и начнёт рвать и метать от ярости. — В тот же момент, в который среди наследников Слизерина появились полукровки. Удар был ожидаемым. Попытка задеть за живое, ткнуть в нечистую кровь человека, который планирует заняться «глобальной» чисткой волшебного мира. Любой другой человек на её месте уже лежал бы в Больничном Крыле под строгим наблюдением мадам Помфри, но дерзость и уверенность Беллатрисы вызывали у него интерес. Новый объект для изучения. — Разочаровываешь, Блэк. Я рассчитывал на что-то оригинальное. — А я рассчитывала увидеть человека, о котором с таким воодушевлением и трепетом говорят преподаватели. Но пока что вижу перед собой только мальчика, которому нравится слышать собственное имя. — И тем не менее, ты села именно ко мне, хотя в библиотеке полно свободных столов. Почему? — Потому что остальные мне неинтересны. Между ними на несколько секунд повисло молчание. Это не было комплиментом или попыткой привлечь внимание, скорее просто констатация факта от человека, которого считают таким же нелюдимым, как и он сам. — И чем же тебя отталкивают остальные? — Посредственностью. Блэк ответила слишком быстро, что ненадолго выбило Тома из колеи. Чаще всего чистокровные аристократы не делятся открыто своими настоящими мыслями и намерениями, предпочитая прятать их за масками безразличия. Это помогало им лавировать, достигать целей посредством тонких манипуляций. В каком-то смысле Реддлу нравилась такая система, но поведение Беллатрисы не вписывалось в типичную картину чистокровной волшебницы. Особенно той, кто воспитывалась Блэками. Создавалось впечатление, будто она либо осознанно игнорировала подобное поведение, либо вовсе не умела пользоваться такими навыками. Второй вариант звучал сомнительно и почти нереально, а первый вызывал раздражение. — Большинство студентов, даже слизеринцев, живут ради одной цели — поскорее закончить школу, удачно выйти замуж или жениться и продолжить свой род, погрязнув в бюрократии и бесконечных светских приёмах. Меня подобное всегда раздражало и никогда не интересовало. Том не ответил. Вместо этого он скользнул взглядом по стопке книг, стоявших рядом с Блэк. Проклятия, боевые заклинания, окклюменция и легилименция. Трактаты и фолианты, выходящие за пределы школьной программы, а часть из них и вовсе нельзя было найти даже в Запретной секции. Выбор литературы не вписывался в типичную картинку юной девушки, что лишь подогревало образовавшийся к ней интерес. — И именно поэтому ты изучаешь магию такого рода? — слизеринец едва заметно кивнул в сторону книг. — А ты изучаешь то, что прячешь под рукой? Том инстинктивно прижал ладонь сильнее, желая скрыть информацию в раскрытой книге, но было поздно. Она в любом случае заметила название книги и главы, так что уже не имело смысла что-то прятать. Многие проигнорировали бы, что именно читает пятикурсник в тёмном углу библиотеки, потому что особо никому не было до него дела. Но, как Реддл уже понял, Беллатриса не была такой, как все. — Любопытство не всегда бывает полезным. — Но оно уж точно полезнее глупости. Между ними вновь повисло молчание, которое в этот раз не ощущалось чем-то тяжёлым. Разговор перестал вызывать желание уйти, на смену этому чувству пришло что-то принципиально новое и непривычное. Мысль, что перед ним впервые сидит не очередной потенциальный союзник, которого можно было втянуть в их круг. Не очередной волшебник, одержимый чистотой крови и готовый уничтожать любых бастардов и нечистых. А человек, который способен поддерживать диалог на равных. Неприятно редкое и в то же время раздражающее качество. Словно Блэк всеми силами пыталась показать, что она «не такая», хотя в действительности так и было. — Тебе говорили, что твоё поведение раздражает? — Постоянно. — И тебя это совсем не волнует? — А должно? В этот раз молчание не казалось неловким. Они задумчиво смотрели друг на друга, ожидая, кто сделает следующий выпад. Два нелюдимых, одиноких, амбициозных человека с огромным потенциалом, нашедших друг в друге общие точки пересечения, которые раздражали настолько же сильно, насколько и вызывали интерес. В этом образовавшемся вихре эмоций Том ненадолго забыл о страхах, потере контроля, крестражах и их последствиях. Совсем ненадолго. Но этого времени хватило, чтобы он смог отметить в своей голове одну мысль: «Блэк интереснее, чем казалось на первый взгляд».
