Point of No Return

Гроза на Кроссроудс — это всегда дерьмово. И дело даже не в молниях, хотя они бьют где-то совсем близко, заставляя воздух вибрировать и потрескивать. И не в громе — глухих, утробных раскатах, от которых дребезжат стекла в витрине и жалобно звякают чашки на полках. Дело в воде. Она не уходит в старые, забитые мусором стоки второго уровня. Она скапливается на неровных мостовых, стекает мутными ручьями по бетонным стенам, затекает под двери, оставляя на полу тёмные, расползающиеся лужи. Противно. Мокро. Суетно. Слингшот ненавидит суету. Он стоит посреди своего кафе — «Приюта воров» — сжимая швабру побелевшими от напряжения пальцами, и смотрит на мокрые разводы у входной двери. Кто-то забегал переждать ливень, наследил, и теперь идеально чистый пол, который Слингшот мыл целый час после закрытия, снова выглядит так, будто по нему прошлось стадо. Он чувствует, как внутри медленно, но верно закипает раздражение. От влажности на затылке завиваются короткие белые волосы, и одна из заколок-котиков сползла набок, что только добавляет ощущения неуюта. Голубые кошачьи зрачки сужены в тонкие щелки, а хвост за спиной ходит ходуном — верный признак того, что Слингшот на взводе. И эта суета, эта влажная, липкая, грохочущая суета не уходит. Она сидит в дальнем углу, за угловым столиком, и носит имя Коила. Точнее, суету приносит именно он. Приносит каждый грёбаный раз, когда решает почтить заведение своим присутствием. Слингшот продолжает тереть пол, хотя тот уже практически сияет. Швабра елозит с влажным шуршанием, вода в ведре давно стала мутно-серой, но ему плевать. Главное — не поднимать головы. Не смотреть в ту сторону. Не смотреть на то, как Коил сидит, развалившись на стуле и закинув ноги в этих своих дурацких разноцветных кроссовках на идеально чистую поверхность стола. Прямо на дерево. Он даже не пьет. Просто держит кружку в руке, иногда поднося к губам, и лениво скроллит что-то в телефоне. Экран отбрасывает холодный голубоватый свет на его лицо — резкие скулы, вечная кривая усмешка, свежий пластырь на переносице. Толстовка сбилась, обнажая край бинтов на предплечье. Дреды с вплетенными лентами — оранжевой и голубой — небрежно переброшены через плечо, несколько прядей прилипли к влажной от дождя шее. Одно волчье ухо чуть подрагивает, стряхивая капли дождя, всё ещё застрявшие в шерсти. Весь его вид кричит о том, что ему глубоко наплевать на окружающий мир и на то, как он выглядит. И это бесит Слингшота больше всего. Потому что сам он — полная противоположность. Светло-голубая спортивная куртка, которую он машинально одергивает, чтобы сидела ровно. Аккуратные заколки-котики в белых волосах. Кроссовки, которые даже сейчас, после целого дня на ногах, выглядят так, будто их только что достали из коробки — частицы пыли и грязи просто отскакивают от них. Он следит за собой. Он следит за порядком. Он следит за каждой, мать её, мелочью, потому что если не следить — всё развалится, всё пойдет под откос, и он останется ни с чем, как тогда, когда ушел из Дарккейджа. Он знает это. Он чувствует это каждой клеткой своего тела, каждым нервом. Поэтому Коил — не просто раздражитель. Это угроза. Его грязные кроссовки на чистом столе — это маленькая анархия, которая может разрастись в большой, неконтролируемый пиздец, если её вовремя не пресечь. И Слингшот пресекает. Каждый раз. Но Коил возвращается снова и снова, как заноза, которая засела слишком глубоко, чтобы её можно было вытащить, она вроде бы уже прижилась, но с каждым днем только больше гниёт. За окном сверкает молния — белая, ветвистая, на мгновение заливающая всё кафе резким, почти больничным светом. Тени от столов и стульев прыгают по стенам, искажаясь в гротескные фигуры. Через секунду ударяет гром — такой сильный, что Слингшот чувствует дрожь в груди, в самом костяке. Дождь усиливается, барабанит по стеклу с такой яростью, будто хочет пробить его насквозь. — У тебя кофе остыл, — говорит Слингшот, не поднимая головы. Его голос ровный, почти спокойный, но на последнем слове всё же чуть срывается — на полтона выше, чем надо. Слингшот ненавидит, когда голос его выдает. Он крепче сжимает швабру, чувствуя, как деревянная ручка впивается в ладонь. — Вали уже. Тишина. Густая, вязкая, как патока. Только дождь и гром — бесконечный, монотонный, раздражающий. Коил перелистывает что-то в телефоне, даже не думая отвечать. Потом подносит кружку к губам — медленно, показательно — и делает глоток. Его кадык дергается. Он цокает языком, и этот звук режет слух, как ножом. — А по-моему, нормальный, — тянет он, наконец отрывая взгляд от экрана. Его глаза — с гетерохромией, голубой и оранжевый, с примесью чего-то опасного, волчьего — встречаются с кошачьими. — Ты просто разучился варить нормальный кофе, котик. Котик. Эта кличка. Всегда эта грёбаная кличка. От неё у Слингшота сводит челюсть, а в груди разливается что-то горячее и колючее, что он привык называть ненавистью. Он медленно выпрямляется, расправляя плечи, которые затекли от долгой работы. Хвост за спиной дергается, хлещет по воздуху, выбивая пылинки из половиц. Зрачки сужаются в щелки — тонкие, как лезвия. Он смотрит на Коила в упор, всем своим видом транслируя: «Ещё одно слово, и я за себя не ручаюсь». Но Коил не впечатлен. — Слушай сюда, — Слингшот отставляет швабру. Та с глухим стуком прислоняется к стойке, и этот стук разносится по пустому залу гулким эхом. — Я закрылся. Зак-рыл-ся. Это значит, что всем бродячим псам пора валить на помойку, с которой они пришли. Вот теперь Коил поднимает взгляд. Медленно, оценивающе. Почти лениво. Сначала его глаза скользят по лицу Слингшота — по сжатым в тонкую линию губам, по раздувающимся ноздрям, по голубому пятну на правой стороне лица. Потом ниже — по спортивной куртке, по сжатым в кулаки рукам. И наконец снова вверх, к глазам. На его лице расползается улыбка. Кривая. Наглая. До зубов. В уголках глаз собираются крошечные морщинки. — Помойка, — повторяет он, и в его голосе звучит неподдельное, почти детское удовольствие. Он наконец убирает ноги со стола — не спеша, давая Слингшоту в полной мере оценить грязные разводы, оставленные подошвами на полированном дереве. Садится нормально. Ставит кружку на стол, и та звенит о столешницу. — Обижаешь, Слинг. Я думал, у нас особые отношения. — У нас нет никаких отношений, — Слингшот делает шаг к столику, и его кроссовки ступают по мокрому полу почти бесшумно. — Ты — заноза в моей заднице. Не более. — М-м-м, — тянет Коил, и в этом звуке столько самодовольства, что его можно было бы намазывать на хлеб. — «Не более». Но почему-то именно ко мне ты выбегаешь каждый раз, когда я захожу в твою дыру. — Он обводит кафе ленивым жестом. — Почему-то именно со мной ты собачишься по десять минут, забывая о других посетителях. Может, тебе просто... скучно без меня? Слингшот фыркает — резко, презрительно. Подходит еще ближе. Теперь они в метре друг от друга. Коил продолжает сидеть, но даже так его поза излучает вызов — ноги широко расставлены, плечи расслаблены, голова чуть наклонена набок, как у хищника, изучающего свою добычу. Слингшот смотрит на него сверху вниз, и от этого взгляда любой другой инфернал уже бы поежился, но Коилу хоть бы хны. Он смотрит в ответ с тем же нахальством, с той же непробиваемой уверенностью. — Мне становится плохо, когда ты здесь, — отрезает Слингшот. — Ты разводишь грязь. Ты мешаешь работать. Ты распугиваешь моих посетителей и портишь МОЮ репутацию. — О, так теперь я распугиваю твоих посетителей? — Коил прижимает ладонь к груди в притворном жесте, и его глаза расширяются в наигранном удивлении. — А мне казалось, я часть здешнего... колорита. — Ты — часть проблемы. — Проблема — это то, что ты зануда, Слинг. — Коил встает. Одним плавным, текучим движением, как сжатая пружина, которая внезапно распрямилась. В его движении чувствуется сила — сдерживаемая, контролируемая, но готовая в любой момент вырваться наружу. И теперь они одного роста. Так близко, что Слингшот чувствует запах: мокрый асфальт, что-то железное, как кровь или озон после грозы. Его волчий хвост, до этого лениво свисавший со стула, качнулся вперёд, почти касаясь ноги Слингшота — в этом движении не было угрозы, только настороженное, звериное внимание. Тяжелый, резкий, проникающий в ноздри и оседающий где-то в глубине легких. От него несет опасностью, и Слингшоту это не нравится. Его тошнит от этого. Хотя возможно — нравится, где-то глубоко, на каком-то животном уровне, но он себе в этом не признается. Не сейчас. Не здесь. Никогда. — Хочешь, чтобы я ушел? — Коил чуть наклоняет голову, и свет от лампы над стойкой падает на его лицо так, что кристалл в правом роге вспыхивает холодным голубым огнем. — Сделай так, чтобы я ушел. И улыбается. Это — вызов. Прямой, наглый. И Слингшот не может его не принять. Не может, потому что это было бы поражением. Потому что Коил ждет именно этого: чтобы Слингшот отступил, опустил глаза, сдался. Признал, что этот уличный пес имеет над ним какую-то власть. Но Слингшот не отходит. Вместо этого он делает еще полшага вперед. Теперь между их лицами не больше десяти сантиметров. Воздух между ними густеет, становится почти осязаемым. Слингшот видит каждую деталь: трещинки на кристалле в роге Коила, похожие на паутину; порванный край пластыря на носу, под которым угадывается свежая ссадина. Его зрачки расширяются — от злости, да, точно от злости. И от чего-то еще, что он не хочет признавать и мириться с этим. — Ты сейчас договоришься, — голос Слингшота низкий, тихий, но в нем звенит металл, звенит так, что не услышать невозможно. — Я тебе такую взбучку устрою, пёс, что ты отсюда на четвереньках уползать будешь. Коил усмехается, но в его глазах что-то меняется. Исчезает ленивое самодовольство, сменяясь чем-то более острым, более голодным. Он тоже это чувствует — воздух между ними наэлектризован до предела, и любое движение может стать искрой. — Ну давай, — шепчет Коил, и его голос опускается на полтона ниже, становясь хриплым, почти интимным. — Устрой. И Слингшот срывается. Он хватает Коила за ворот толстовки — грубая ткань впивается в пальцы — и впечатывает его в ближайшую стену с такой силой, что с потолка сыплется штукатурка. Грохот разносится по пустому кафе, отражается от стен, смешивается с раскатом грома за окном. Где-то на полке жалобно звякают чашки. Тот прижат к стене, но не делает ни малейшей попытки сопротивляться. Его грудь вздымается и опускается под оранжевой тканью толстовки, на губах всё та же усмешка, но в глазах — что-то новое. Удивление? Предвкушение? Слингшот не успевает понять, потому что его ладони всё еще сжимают ворот, а костяшки пальцев упираются в горячую, влажную от дождя кожу чужой шеи. — О-о-о, — тянет Коил, и его голос вибрирует под пальцами Слингшота. — Котик показал коготки. — Заткнись. — Или что? Укусишь? Это — последняя капля. Слова повисают в воздухе, как приглашение. Как разрешение. И Слингшот, который всю свою сознательную жизнь пытался всё контролировать, всё планировать, всё держать в рамках, впервые за долгое время просто отпускает себя. Он врезается в эти наглые, вечно ухмыляющиеся губы, и это не поцелуй. Это столкновение. Это ярость, переплавленная в действие. Зубы ударяются о зубы с глухим стуком, и вскоре во рту появляется вкус крови — металлический, отвратительный. Чужой? Свой? Неважно. Важно то, что Коил издает звук — глухой, удивленный, идущий откуда-то из глубины груди, — и его руки наконец приходят в движение. Одна ладонь вцепляется в белые волосы Слингшота, сжимает в кулак локаны. Другая ложится на поясницу — тяжелая, горячая, требовательная — и сгребает в охапку, притискивая к себе так, что между телами не остается и миллиметра свободного пространства. А потом — рывок, и они меняются местами. Теперь Слингшот прижат к стене, и это Коил впечатывается в него всем телом — жарко, тяжело, неумолимо. Мышцы на плечах и груди прощупываются даже сквозь одежду — подтянутое, горячее тело, стальные жгуты, результат часов тренировок и уличных драк. Слингшот чувствует их и ненавидит, ненавидит то, как его собственное тело отвечает на это давление — тянется ближе, прогибается в пояснице, раскрывается. Коил отрывается от его губ, тяжело дышит. Его дыхание горячее и частое, оно обжигает кожу. Он смотрит сверху вниз, и его глаза горят — разноцветные радужки почти полностью поглощены расширенными зрачками. В них пляшут бесенята. В них — удивление пополам с азартом, с тем особенным голодом, который появляется, когда игра вдруг становится реальной. — Ни хера себе, — выдыхает он, и в его голосе звучит искреннее, почти благоговейное изумление. — А ты, оказывается, не только шипеть умеешь. — Заткнись, — повторяет Слингшот, но его голос срывается в конце, потому что Коил прижимается бедрами, и Слингшот чувствует — там твердо. И у него тоже там — жар, пульсация, влага, которая уже пропитала ткань шорт и продолжает нарастать. От осознания этого Слингшота перетряхивает — крупной дрожью, от макушки до пят. Коил замечает. Опускает взгляд вниз, туда, где их тела соприкасаются, потом снова вверх. Его рука скользит от поясницы ниже, на ягодицы, сжимает — пальцы впиваются в плоть даже сквозь ткань, и Слингшот давится воздухом. — Так у нас тут... — Коил замолкает, будто подбирая слово. Его брови чуть приподнимаются, а в глазах мелькает что-то похожее на восхищение. — Сюрприз? — Ебало завали, — шипит Слингшот, и в его голосе столько яда, что можно было бы отравиться. Он чувствует, как горят щеки, выдавая его с головой. — Если ты сейчас же не... — Что? — перебивает Коил, и его ладонь скользит вниз, обхватывает бедро, задирает штанину. — Не что? Уйду? — Он снова прижимается ближе, и теперь их лица совсем рядом. Его дыхание обжигает шею Слингшота, губы почти касаются уха. — Не уйду. Теперь — нет. Ты это первый начал. И он прав. Слингшот это знает. Знал в ту самую секунду, когда впился в его губы с рычанием загнанного зверя. Это был не гнев — или не только гнев. Это было что-то другое, что-то, что зрело месяцами, пока они перебрасывались колкостями через стойку, пока Коил называл его «котиком», а Слингшот обещал ему вырвать хвост. Что-то, что поднималось из глубины живота горячей волной каждый раз, когда Коил входил в его кафе и воздух между ними начинал потрескивать. Это — влечение. Грязное, неудобное, абсолютно нелогичное влечение к единственному существу во всем Инферно, которое способно вывести его из себя одним своим существованием. Но признавать это вслух он не собирается. Вместо этого Слингшот толкается вперед, перехватывая инициативу. Упирается ладонями в грудь Коила и толкает его к столу — резко, всем весом, используя инерцию. Коил с размаху врезается задницей в столешницу, та жалобно скрипит под его весом, и Слингшот тут же нависает сверху, пользуясь секундным замешательством. Тянет вверх оранжевую толстовку — ткань шуршит, задирается, цепляется за рога. Коил помогает нетерпеливым движением, стягивает её через голову, отбрасывает куда-то в темноту зала. Открывается грудь. И Слингшот на мгновение замирает, хотя не хочет этого показывать. Подтянутая, рельефная — каждая мышца прорисована так четко, будто высечена из камня. Темные соски напряжены, на ребрах — пара свежих синяков, желтовато-фиолетовых, явно полученных не сегодня. Кожа темно-серая, почти как штормовое небо за окном. Слингшот сглатывает. Его когти — те, что уже показались из подушечек пальцев — слегка подрагивают. — Нравится? — Коил, конечно же, замечает. Не может не заметить. Он ухмыляется — чуть шире, чуть наглее, — и его грудь поднимается и опускается быстрее, выдавая, что он тоже не так спокоен, как хочет казаться. — Скажи, что нравится. — Мне ничего в тебе не нравится, — Слингшот проводит когтями по его груди, от ключиц до живота, оставляя тонкие красные полосы на темной коже. Те проступают медленно, как рисунок на проявляющейся фотографии. Коил чуть вздрагивает, и его дыхание сбивается — на секунду, на долю секунды, но Слингшот улавливает это, и где-то в глубине души торжествует. — Ты — дешевка. Гребаная дворняга. — Ага, — Коил перехватывает его запястье, останавливая движение когтей, и его пальцы сжимаются на тонкой кости с такой силой, что Слингшот чувствует пульс — чужой, быстрый, загнанный. — А ты — породистый котик с бантиком. Иди сюда. Он притягивает Слингшота к себе за талию, заставляя того потерять равновесие и упереться ладонями в чужие плечи. Их губы снова встречаются. На этот раз — медленнее, глубже, но не менее злостно. Слингшот кусает нижнюю губу Коила и чувствует вкус крови — на этот раз точно чужой, горячей. Коил рычит ему в рот — низко, утробно, — и его руки пробираются под куртку Слингшота, стягивают её с плеч, заставляя того выпростать руки из рукавов. Куртка летит на пол, в лужу, но Слингшоту плевать. Плевать, плевать, плевать. Следом летит футболка. Коил тянет её вверх, и Слингшот послушно поднимает руки, позволяя стянуть ткань через голову. На секунду он застревает — футболка цепляется за рога, — и Коил тихо смеется, помогая её высвободить. Слингшот хочет что-то сказать — колкое, ядовитое, — но слова застревают в горле, когда он видит, как Коил смотрит на него. Смотрит иначе. Без обычной насмешки. Внимательно. Жадно. Слингшот стоит перед ним — тонкий, стройный, с жилистыми руками и бледной, почти белой кожей, на которой разбросаны голубые и серые пятна. Они идут от правой стороны лица вниз по шее, по плечу, по ребрам — как карта созвездий, как узор, которого нет ни у кого другого во всем Инферно. Слингшот чувствует себя голым — не телом, а душой. Чувствует себя увиденным. Это пугает. Это возбуждает. — Красивый, — говорит Коил, и в его голосе нет ни капли усмешки. Просто тихая констатация факта, сказанная так, будто он сам не ожидал этого признать. — Ещё одно слово — и я тебя ударю, — предупреждает Слингшот, но голос у него дрожит, и оба знают, что это пустая угроза. — Ударь. Слингшот замахивается. По-настоящему, с оттяжкой, целясь в челюсть — в ту самую точку, куда он целился в своих фантазиях сотни раз. Но Коил перехватывает его запястье быстрее, чем он успевает завершить движение. Поднимает его руку повыше, и сжимает так, что позже останутся синяки. Тот шипит сквозь зубы, пытается вырваться, но хватка стальная — не разорвать, не выкрутиться. Коил сильнее. Он всегда был сильнее, и это бесит до чертиков. — Тише, котик, — шепчет Коил ему на ухо, и его свободная рука скользит по животу Слингшота вниз, к ремню. — Дай мне посмотреть на тебя. Звякает пряжка. Шорты спускаются вниз, задерживаясь на бедрах ровно на секунду, прежде чем упасть к лодыжкам. Слингшот остается почти голым: только в гетрах, и в этих дурацких кроссовках, которые теперь кажутся ему смешными. Он стоит, чувствуя, как воздух кафе холодит разгоряченную кожу, и ждет. Ждет, что Коил что-то скажет, как-то прокомментирует, отпустит одну из своих шуточек. Но Коил молчит. Он просто смотрит. А потом медленно, очень медленно проводит ладонью по внутренней стороне бедра Слингшота — от колена вверх, к паху. Прикосновение легкое, почти невесомое, но Слингшот вздрагивает всем телом, как от удара током. Кожа там чувствительная, нежная, и каждое прикосновение отдается где-то в животе горячей пульсацией. Коил ведет рукой выше, задерживается на изгибе бедра, большим пальцем поглаживая влажные губы между ног. — Ты чего застыл? — голос Слингшота звучит напряженно, почти истерично. Ему нужно заполнить тишину, нужно, чтобы Коил перестал так смотреть, нужно хоть как-то вернуть контроль над ситуацией. — Залип и забыл, что делать дальше? — Думаю, — Коил медленно, почти лениво проводит пальцем вдоль входа — не надавливая, просто чувствуя, просто дразня. Его глаза прикованы к лицу Слингшота, и он наблюдает за каждой микроэмоцией — за тем, как расширяются зрачки, как приоткрываются губы, как дергается кадык. — С чего начать. — Обычно в таких случаях начинают с... — Я знаю, с чего начинают, — перебивает Коил, и его палец чуть сильнее надавливает на клитор, заставляя Слингшота закусить губу до крови. Его пальцы вновь скользят ниже, ко входу во влагалище, где уже всё мокрое и горячее. Складки припухшие, истекающие естественной смазкой. Коил касается отверстия — не проникая, просто очерчивая круги по краю, — и Слингшот дергается так, будто его шмальнуло током. Его пальцы впиваются в край стола, в попытках найти хоть какую-то опору, а из груди вырывается сдавленный звук — что-то среднее между стоном и всхлипом. — Блять, — выдыхает он, и это слово звучит как молитва. — Хватит играться. — Не-а, — Коил ухмыляется, но в его глазах — ни капли веселья. Только голод. Только сосредоточенность. — Ты столько месяцев меня доводил, котёнок, — он медленно проталкивает палец внутрь, всего на одну фалангу, — ...теперь моя очередь. — Я тебя доводил?! — взрывается Слингшот, но голос срывается на полуслове, потому что Коил проталкивает палец до конца, и весь воздух выходит из легких с хриплым свистом. Узко. Очень узко. И очень мокро. Палец входит туго, растягивая горячие, пульсирующие стенки, и Слингшот чувствует это так остро, будто каждая клеточка его тела сконцентрировалась в одной точке. Коил двигается медленно, почти мучительно медленно, вкручиваясь, растягивая, и его большой палец продолжает поглаживать клитор снаружи — круговыми, размеренными движениями. Двойная стимуляция, от которой мысли превращаются в кашу. Слингшот хватается за край стола обеими руками, впиваясь когтями в дерево. Оставляет глубокие борозды на полировке. Плевать. Пусть всё тут будет в царапинах. Пусть это кафе будет выглядеть так, будто по нему прошелся ураган. Так и есть. Ураган по имени Коил, который сейчас стоит прямо перед ним, не позволяя сделать малейшее движение, и трахает его пальцами с такой мучительной, издевательской медлительностью. — Ну как? — голос Коила звучит прямо над ухом, горячее дыхание щекочет кожу, и от этого по позвоночнику бегут мурашки. — Всё еще хочешь меня ударить? — Я тебя... — Слингшот пытается звучать злобно, но голос предает его, срываясь в сдавленный стон на каждом толчке. — Прибью... Ты, ублюдок. — Обязательно, — Коил добавляет второй палец, и Слингшот всхлипывает, запрокидывая голову назад. Его белые волосы рассыпаются по плечам, и одна из заколок наконец падает на пол. — Позже. А пока... Он вынимает пальцы почти полностью — только чтобы снова войти, на этот раз глубже, дальше, выгибая их внутри и задевая какую-то точку, от которой Слингшота прошибает искрами из глаз. Коил прикусывает его шею — не слишком сильно, но ощутимо, оставляя красный след на бледной коже. Скорее всего будет синяк. — Я хочу, — шепчет Коил прямо в это место, прямо в пульсирующую венку на шее, — чтобы ты меня умолял. — Хрен тебе, — выплевывает Слингшот, но даже в его голосе слышно, что это вопрос времени. — Ну, — Коил слегка ускоряет движения пальцев, входя и выходя с влажным, пошлым звуком, — у меня есть время. И способы. Он трахает его пальцами медленно. Так медленно, что это почти пытка. Входит на всю длину, замирает, выходит — снова и снова, каждый раз чуть глубже, но недостаточно, чтобы довести до разрядки. Слингшот скулит — не может остановиться. Звук вырывается из горла сам по себе, тонкий и жалобный, и эхом разносится по пустому залу. Он качается на пальцах Коила, как на волнах, и ничего не может с собой поделать. Не может закрыть рот. Не может перестать издавать эти звуки. Не может перестать подаваться вперед, насаживаясь всё глубже. Коил смотрит. Его собственное возбуждение упирается в бедро Слингшота через штаны — твердое и горячее, и Слингшот чувствует, как член пульсирует. Но Коил не торопится. Он ждет. Ждет, пока Слингшот сломается. И Слингшот ломается. — Давай... — выдыхает он, и его голос — хриплый, срывающийся, полный отчаяния. — Давай уже... — Что «давай»? — Коил замирает. Полностью. Пальцы останавливаются, и Слингшот чуть не захныкал от потери стимуляции. — Выеби меня, — рычит Слингшот, приподнимая голову и глядя на Коила. Его глаза горят — голубые с расширенными зрачками, — и в них больше нет ни капли притворства. Только чистая, обнаженная похоть. — Ты, тупая псина, выеби меня уже, пока я тебе рога не поотрывал. Коил улыбается. Но это не ехидная ухмылка. Это что-то другое — мягкое в своей жесткости, почти нежное в своей голодности. — С удовольствием, — говорит он. Дальше всё происходит быстро и жестко. Коил разворачивает Слингшота к себе спиной одним резким движением — мир переворачивается, мелькают стены, лампы, темные окна с потоками дождя — и нагибает его над столом. Щекой — прямо в холодную, пахнущую полиролью и корицей столешницу. А сзади — горячая тяжесть чужого тела. Коил нависает над ним, его грудь прижимается к спине Слингшота, и тот чувствует, как быстро бьется чужое сердце — или это его собственное отдается в ушах? Коил стягивает штаны — Слингшот слышит шорох ткани, звон ремня, а потом чувствует, как что-то горячее и твердое прижимается к ягодицам. Оно кажется огромным. Может быть, страх преувеличивает, но Слингшоту плевать — он хочет его, хочет целиком, хочет, чтобы его разорвало на части. Коил одной рукой прижимает его к столу за шею — ладонь ложится на загривок, тяжелая и требовательная, — а второй направляет себя внутрь. Первый толчок — резкий, почти грубый. Слингшот захлебывается воздухом, его пальцы скребут по столешнице, оставляя глубокие борозды. Коил входит до конца, сразу, одним движением — и замирает там, внутри, давая прочувствовать. Хвост Слингшота за спиной вздрогнул и мелко-мелко задрожал, выдавая то, что он ни за что не произнёс бы вслух. — Блять... — выдыхает Слингшот. А Коил молчит. Просто стоит, погружённый по самое основание, и дышит тяжело, рвано, будто сам не может поверить в происходящее. Его пальцы на бедрах Слингшота сжимаются до синяков, и он чуть двигает бёдрами — не толкаясь, просто пробуя, просто ощущая, как плотно его держат изнутри. — Какой тугой... — говорит он наконец, и в его голосе — искреннее, почти благоговейное изумление. Он медленно выходит на пару сантиметров и снова входит, до конца, и из горла Слингшота вырывается сдавленный всхлип. — Давно у тебя никого не было, а, Слингшот? Забыл уже, каково это — когда тебя не просто злят, а реально трахают? Слингшот сжимает зубы так, что челюсть сводит. Хочется ответить — колко, ядовито, — но Коил в этот момент делает первый настоящий толчок, глубокий, медленный, выбивающий весь воздух из лёгких. — Да заткнись ты, — выдавливает он, но голос срывается в стон на последнем слове, и это звучит не как приказ, а как мольба. — Не-а. — Коил наклоняется ниже, ложится грудью на спину Слингшота, и его губы касаются уха — горячие, влажные. Он начинает двигаться в размеренном, мучительном ритме, и каждое слово вибрирует прямо в кожу. — Ты так сладко злишься, — он перехватывает руку Слингшота, подносит к губам, проводит языком по кончикам пальцев, чувствуя соль пота и тепло. — Я хочу слышать каждый твой стон. Каждый звук. Ты меня понял? Слингшот всхлипывает. Не может не всхлипнуть — потому что Коил входит особенно глубоко, задевая что-то внутри, от чего в глаза почти темнеет. И этот звук — громкий, влажный, совершенно неприличный — разносится по пустому кафе. — Вот так, — мурлычет Коил, и в его голосе — чистое, незамутнённое удовольствие. — Вот так, котик. Не сдерживайся. Он хочет ответить колкостью, но голос срывается, потому что Коил продолжает двигаться — глубоко, медленно, до упора. Слингшот чувствует его весь — каждую вену, каждую пульсацию. — Скажи еще что-нибудь, — Коил начинает двигаться в размеренном ритме. Каждый толчок выбивает воздух из легких Слингшота с тихим вздохом. — Скажи, как ты меня ненавидишь. — Ненавижу... — послушно выдыхает Слингшот, прижимаясь щекой к холодному дереву. — Ненавижу тебя... ненавижу! — Продолжай, — голос Коила срывается, становится ниже, хриплее. — Ненавижу то, как ты смотришь на меня... ненавижу, что ты никак не оставишь меня в покое... ненавижу, что не могу перестать о тебе думать... Последние слова срываются с языка прежде, чем Слингшот успевает их остановить. Он замирает, чувствуя, как горят щеки. Но Коил не смеется. Вместо этого он наклоняется ниже, почти ложится на спину Слингшота, и шепчет куда-то в основание рога: — Я тоже не могу. А потом начинает двигаться по-настоящему. Сначала — размеренно, давая привыкнуть, давая прочувствовать. Но Слингшот не хочет привыкать. Он хочет, чтобы было жестко, чтобы никаких мыслей в голове — только чистое, животное ощущение. И он толкается назад, насаживаясь сам, заставляя чужой член входить глубже. — Быстрее, — требует он хрипло. — Что ты, как тряпка? — О, — в голосе Коила появляется что-то опасное, что-то, от чего волосы на загривке встают дыбом. — Хочешь быстрее? И он ускоряется. Не просто ускоряется. Он использует гир. Слингшот не сразу понимает, что происходит. Просто в какой-то момент темп становится механическим — нечеловеческим. Быстрее, чем способен двигаться любой инфернал. Это режим скоростной пружинки — сжатие и разжатие, как поршень, как бешеный метроном. Коил вколачивается в него с такой скоростью, что стол начинает стучать ножками по полу, и этот стук сливается с раскатами грома за окном, — пока не превращается в сплошной грохот. Его волчьи уши, до этого стоявшие торчком, прижались к голове — не от страха, а от концентрированного, почти невыносимого удовольствия, когда Слингшот сжимался вокруг него. Слингшот кричит. Он не может не кричать. Ощущение слишком сильное — каждое движение растирает стенки внутри, бьет в какую-то точку глубоко в животе, и всё это на невероятной, запредельной скорости. Его голос срывается в визг, потом в хрип, потом снова в крик. Мокрые звуки, шлепки кожи о кожу, тяжелое дыхание Коила, почти что животное рычание и собственный срывающийся голос — всё смешивается в какофонию, которая перекрывает даже шум грозы. — Блять... блять... КОИЛ! — Давай, — рычит Коил, и его голос тоже срывается, становится почти звериным. — Давай, кричи. Мне нравится, как ты так кричишь. Весь Кроссроудс пусть знает, чей ты сейчас. Его ладонь перемещается с загривка на горло Слингшота. Ложится спереди, обхватывая шею, и сжимается. Не сильно, но ощутимо — ровно настолько, чтобы перекрыть доступ воздуха, чтобы создать ещё один слой новых, обжигающих ощущений. Слингшот хрипит, царапает столешницу, оставляя на дереве глубокие борозды от когтей. Перед глазами плывут темные пятна, в ушах звенит, и каждое ощущение обостряется до предела. Каждый толчок внутри — как удар молнии. Каждое сжатие пальцев на горле — как обещание конца. И ему это нравится. Боже, как ему это нравится. Нравится чувствовать, что жизнь находится в чужих руках, что он полностью, абсолютно беззащитен перед этим псом. Нравится тонуть в нехватке кислорода, когда сознание плывет, а Коил продолжает трахать его на бешеной скорости. — Ты такой... жалкий, — выдыхает Коил, но его голос срывается, выдает, что он и сам на грани. — Когда вот так теряешь контроль. — Да пошел... ты... — сипит Слингшот, с трудом пропуская воздух через сжатое горло. Коил ослабляет хватку ровно на секунду — чтобы Слингшот успел вдохнуть, судорожно, жадно, захлебываясь воздухом, — и сжимает снова. И одновременно с этим меняет угол, входя под другим наклоном, и Слингшот чувствует, как головка упирается во что-то глубоко внутри, во что-то, что заставляет его ноги подогнуться, а из груди вырваться совершенно нечленораздельный вой. Он кончает. Тело выгибается дугой, мышцы внутри сжимаются в спазме — снова и снова, ритмично, — и мир исчезает. Сводит ноги, тянет живот, и волна горячей, ослепительной пульсации прокатывается по всему телу от макушки до кончиков пальцев. Слингшот чувствует, как его собственная влага выплескивается наружу, стекает по бедрам, капает на пол. Он слышит свой голос — сорванный, хриплый, — но не узнает его. Коил не останавливается. Продолжает вбиваться, даже когда Слингшот уже почти теряет сознание, когда его тело обмякает на столе, а ноги перестают держать. Коил держит его — одной рукой за горло, другой за бедро — и трахает сквозь оргазм, продлевая его до невозможности, заставляя Слингшота кончать снова и снова, пока из глаз не брызжут слезы. — Хороший мальчик, — шепчет Коил, и в его голосе звучит что-то, что можно было бы принять за нежность, если бы не обстоятельства. — Хороший... мой хороший... Скоростной режим выключается. Коил замедляется, но не останавливается. Теперь толчки долгие, глубокие, почти ленивые. Он входит до упора и замирает, давая Слингшоту прочувствовать всю длину, всё заполнение. И Слингшот чувствует. Он слегка приподнимается и смотрит вниз, на свой живот — туда, где мышцы всё еще подрагивают после оргазма, где кожа блестит от пота. И видит это. Бугорок. Небольшое возвышение внизу живота, там, где только что была гладкая, ровная плоскость. Коил внутри. Так глубоко, что проступает наружу, искажая очертания тела. — Охуеть, — выдыхает Слингшот, и это слово звучит почти трепетно. — Что там? — Коил прослеживает его взгляд, и его глаза расширяются. — О. Это... охуеть. Он замирает. А потом его ладонь — та, что была на горле, — скользит вниз по груди, по ребрам, по животу, и ложится прямо на бугорок. Надавливает. Слингшот стонет — громко, неприлично, — потому что он чувствует его там, внутри, под собственной кожей. Чувствует, как чужая плоть движется под его мышцами, как пульсирует чужая головка где-то в самой глубине. Коил нажимает сильнее, массируя круговыми движениями, и на его лице — выражение абсолютного, неприкрытого восторга. — Я чувствую себя, — говорит он, и его голос звучит так, будто он только что открыл новую планету. — Прямо здесь. Чувствую, как ты меня обхватываешь изнутри. — Прекрати... — Слингшот почти всхлипывает, потому что ощущение слишком острое, слишком интенсивное. Он чувствует его везде — и внутри, и снаружи, и под собственной рукой, которая легла поверх руки Коила. — Прекрати это говорить... — Почему? — Коил снова начинает двигаться, но теперь — медленно, почти не выходя, просто потираясь головкой о чувствительное местечко где-то в глубине. Бугорок на животе смещается, и это видно. Слингшот смотрит и не может оторвать взгляд. — Тебе же нравится, когда я говорю. Ты еще сильнее течешь. Это правда. Слингшот течет — обильно, непрерывно. С его складок капает на пол, смазка хлюпает и чавкает с каждым движением, и звук этот — мокрый, пошлый, грязный — разносится по тихому кафе, смешиваясь с шумом дождя. — Я хочу, чтобы ты кончил еще раз, — Коил наклоняется и прикусывает его плечо, сильно, до кровавых подтёков. — Хочу, чтобы ты выжал из меня всё до последней капли. — Тогда... — Слингшот облизывает пересохшие, искусанные губы и смотрит на Коила через плечо. Его глаза всё еще горят, несмотря на усталость, несмотря на дрожь в ногах. — Чего ты ждешь? Коил не отвечает. Просто снова включает скорость. На этот раз — не бешеную, не ломающую. Плавную, нарастающую, как волна, которая поднимается всё выше и выше, грозя обрушиться в любой момент. Слингшот стонет уже безостановочно, просто не может замолчать. Его голосовые связки работают сами, без его участия, издавая звуки, которые он никогда бы не узнал за собой. Он чувствует приближение второго оргазма. Чувствует по тому, как напрягается всё тело, как покалывает в кончиках пальцев, как мышцы внутри начинают сжиматься — неритмично, прерывисто, готовясь к финальному спазму. Коил тоже чувствует — его движения становятся более рваными, сбивчивыми, дыхание переходит в рычание. — Я сейчас... — рычит он, и в его голосе — ни капли контроля, только животное чувство. — Я сейчас кончу... — Кончай, — выдыхает Слингшот, толкаясь назад, насаживаясь до предела. — Кончай в меня... давай... заполни меня... И Коил кончает. Но не просто кончает. Слингшот чувствует, как член внутри начинает распухать. У основания формируется что-то — твердое, узловатое, — что растет и растет, растягивая вход до невозможного. Узел. — Что за... — начинает он, но договорить не успевает. Узел раздувается, блокируя выход, застревая внутри, и Коил с рычанием прижимается так плотно, как только возможно. Его семя изливается глубоко в Слингшота — горячее, обильное, пульсирующее в такт сердцебиению. Слингшот чувствует, как теплая жидкость заполняет его, растекается внутри, наполняет до краев, и это ощущение — быть настолько заполненным, настолько использованным — становится последней каплей. Он кончает сам. Второй раз. Или уже третий? Он сбился со счета. Его тело выгибается дугой, мышцы сжимаются вокруг узла с такой силой, что Коил дергается и рычит, вливая еще одну порцию спермы. Хвост Слингшота распушился, шерсть встала дыбом, и он бессильно, почти беззвучно хлестнул по ножке стола, затихая. Слингшот хватается за край стола, и из его рта вырывается звук, какого он никогда в жизни не издавал, — где-то между стоном и рыданием, полный облегчения, боли, удовольствия. Всё тело трясет крупной дрожью, перед глазами — белая пелена, и он проваливается куда-то, где нет ни времени, ни пространства. Это длится долго. Минуту. Может, пять. Может, вечность. Когда узел наконец спадает, Коил почти падает на Слингшота сверху, прижимая его к столешнице всем весом. Его грудь вздымается, сердце колотится так, что Слингшот чувствует его биение собственной спиной. Оба мокрые от пота и других жидкостей — кондиционер не справляется с влажностью, и кафе наполнено тяжелым, густым воздухом, пахнущим сексом. Слингшот прижимается лбом к столу. Дерево теперь теплое, нагретое его телом. Он закрывает глаза, чувствуя, как дрожат ресницы. Считает до десяти — медленно, размеренно, пытаясь собрать себя по кусочкам. За окном всё еще идет дождь, но гроза ушла — остался только ровный, убаюкивающий шум воды по стеклу и по мостовой. — Ты реально ебешься, как пес, — говорит он наконец. В его голосе нет злости. Только бесконечная усталость и что-то, подозрительно похожее на удовлетворение. И, может быть, капля нежности — глубоко, под слоями сарказма. Коил хрипло смеется — устало, вымотанно, но искренне. — А ты реально орёшь, как кошка в течке. — Завались. — Сам завались. Они молчат еще несколько минут. Тишина теперь не напряженная, не готовая взорваться в любой момент. Уютная. Почти мирная. Коил отстраняется, выходит из него — Слингшот чувствует, как из него вытекает чужая сперма, стекает по бедрам на пол, капает на дерево густыми белыми каплями. Мокро и неприятно, но ему плевать. Сил нет даже на то, чтобы вытереться. Он просто лежит на столе, чувствуя, как медленно остывает кожа, и слушает дождь. Коил натягивает штаны — шуршит ткань, звякает ремень. Смотрит по сторонам, ища свою толстовку. Находит её под одним из перевернутых стульев, поднимает. Отряхивает от пыли, а потом — неожиданно — протягивает Слингшоту. — На, надень. Твоя футболка где-то там... — он машет рукой в темноту зала, — в луже, кажется. Слингшот тупо смотрит на оранжевую ткань. Толстовка Коила. Та самая, с дурацким цербером на спине и порванными рукавами. Та, которую он носит не снимая. — Я не надену это, — говорит он автоматически. — Замерзнешь. — Мне не холодно. — Слинг, — в голосе Коила опять эта усмешка, но теперь она звучит иначе — мягче, теплее. — Просто надень толстовку. Не начинай снова. У меня нет сил трепаться. Слингшот закатывает глаза, но толстовку берет. Она тяжелая и мягкая, и она пахнет Коилом — уличным дождем, металлом, озоном, и еще чем-то, что заставляет сердце Слингшота сжаться. Он натягивает её через голову — оранжевая ткань болтается на его более стройном теле. — Ты в этом выглядишь нелепо, — комментирует Коил, и в его глазах пляшут искорки смеха. Слингшот фыркает, и в этом звуке почти нет агрессии. Почти — только усталость. Коил направляется к выходу, перешагивая через перевернутый стул. У двери Коил задерживается на мгновение, кладет руку на косяк и оборачивается через плечо. — Завтра зайду, — говорит он. — Сделай кофе нормальный. А то пить невозможно. — Сделаю, — Слингшот сидит на полу, кутаясь в оранжевую толстовку, и не оборачивается. — Если будешь вести себя прилично. — Не буду. Дверь открывается, впуская в кафе запах мокрого асфальта и свежести. Звенит колокольчик над входом — тонко, мелодично. Дверь закрывается, и кафе снова погружается в тишину. Слингшот сидит на полу еще минут десять. Может, пятнадцать. Время течет медленно, как патока, и он не следит за ним. Он смотрит, как капли дождя рисуют дорожки на стекле — одна капля догоняет другую, они сливаются и стекают вниз, исчезая где-то за рамой. В кафе тихо, только холодильник гудит за стойкой да вода барабанит по крыше. А потом он замечает это. На стойке, рядом с кассовым аппаратом, лежит маленький светло-голубой пластырь. Точно такой же, какие носит сам Коил — только в его, Слингшота, цвете. В цвете его пятен, его заколок, его рогов. Слингшот смотрит на него долго. Очень долго. Пластырь лежит на темном дереве стойки, как маленькое обещание. Как знак. Как приглашение продолжить. Он вздыхает — глубоко, всей грудью, — берет пластырь двумя пальцами и засовывает в карман шорт. Ткань толстовки Коила мягко шуршит при движении. Идиот. Завтра он снова зайдет. Снова сядет за свой угловой столик. Снова будет болтать ногами в грязных кроссовках и цедить сквозь зубы: «Кофеек, котик, и поживее». И Слингшот снова будет на него орать через всю стойку, чтобы он проваливал отсюда подальше. Снова будет чувствовать, как при виде его наглой ухмылки внутри поднимается горячая волна, которую он по-прежнему будет называть ненавистью. И, возможно, именно это нужно им обоим.