Эти цветы предназначены не ему

Каждый раз, заходя в роскошный кабинет Регратора, ни один из сегментов второго предвестника не мог не обратить внимания на стоящую на рабочем столе вазу, которая всегда была наполнена цветами. Любопытные красные глаза будто бы неохотно, но всё равно замечали такого «слона в комнате», как очередной букет белых роз, жёлтых тюльпанов или хризантем. Цветы всегда были свежие, подготовленные заранее. Может, для какой-нибудь встречи? Например, сразу после очередного собрания или встречи с одним из сегментов. И вот уже после череды неприглядных лиц наступал долгожданный момент вручения свежих цветов — сокровища, радующего чужое сердце. Встреча, ради которой был прожит весь этот день, где Панталоне смотрит на особу напротив сияющими глазами, наблюдая за чужим счастьем от столь бесполезного подарка. — И сколько можно мору тратить? Букет на два дня, а толку-то... Как-то нерационально с вашей стороны, господин Панталоне. — всё же в какой-то момент один из сегментов, с докладом в руках, выплёскивает свою желчь наружу. Он представлял собой версию оригинала в юности и впервые за многие посещения этого кабинета прокомментировал что-то помимо работы. На его возмущение банкир только улыбнулся и принялся протирать очки. — Знаете, существуют люди, которые находят в этом, правда, что-то особенное. Вот что вы думаете, глядя на эти пионы? Разве вы не считаете их чудесными? После этих слов сегмент как-то тяжело вздохнул. В очередной раз букет стал объектом неизмеримой ненависти, которая распирала изнутри и разжигала давно закопанное в могилу чувство. — Три дня — и сдохнут. И лепестки потом собирай. Радость, да? Очки были оттёрты до блеска. Взгляд Панталоне обращается сначала на сегмента, который по своему виду сейчас напоминал больше кактус с множеством иголок, каждая из которых жаждет твоей крови здесь и сейчас. А затем он переводит лёгкий взгляд на цветы. Свежие… их привезли ещё нераскрывшимися бутонами, чтобы к вечеру они достигли расцвета своей короткой жизни и вызвали чужое восхищение. — Ну… допустим, девушку, с которой я сегодня должен встретиться, обрадовали бы эти пионы. Недавно она сама призналась мне, что испытывает неописуемое счастье, когда ей дарят цветы. Чудесно, не правда ли? — Пустая трата средств. — Доклад грубо положен на стол, а сам сегмент, казалось, вот-вот взорвётся, стоит ему только выйти за дверь. Проходили дни, недели, месяцы, а тенденция сверлить взглядом цветы продолжалась. Потому что эти цветы предназначены не ему… Другие люди назвали бы это чувство самой обычной человеческой ревностью. Только ни один из них не хотел и вовсе признавать желание оказаться на месте той счастливицы на этот вечер. Очередной осмотр состояния девятого предвестника состоялся в лаборатории. В небольшом медпункте, где пахло антисептиком и спиртом. Только запах табака сбивал этот запах. А ведь Панталоне строго-настрого запретили здесь курить. — И кто на сегодня... очередная счастливица? — задаёт вопрос сегмент Омега. Сегодняшний осмотр банкира проводил он. Кому-то же нужно было отслеживать действие эликсира бессмертия. — Какая ещё счастливица? — Регратор сделал удивлённое выражение лица и поднёс сигарету к губам. — Ну как же... Дзета видел свежие красные розы на вашем столе. — Ахахах.. так вы про это. — Мужчина сделал затяжку и выдохнул в сторону от Омеги. — Сегодня я встречаюсь с Эммой. Она дизайнер из Фонтейна. Достаточно интересная личность. Имеет у себя целую коллекцию духов... Кстати говоря, эти красные розы напоминают мне кое-что... — Знаете, очень интересно выходит, — Омега откладывает ручку и смотрит на курящего Панталоне, который выглядел явно не очень довольным от того, что его перебили. — Забавно... Дзета рассказывал про Аделину. Вы сами уже не помните, с кем встреча? — Мне кажется, вы задаёте слишком много вопросов. Так что там по итогам осмотра? Эти цветы предназначены не им. Ни одному из них, сколько бы они ни старались, ни заботились, ни думали об этом. Они ведь не красивая дама со сладким парфюмом, аккуратно уложенными волосами и подобранным нарядом. Похожие чувства были и внутри оригинала. Если сегменты хотя бы могли уйти и забыться в лабораториях, то Прайм такой роскоши не имел. Он приходил к Панталоне чаще других — не только с докладами, но и по личным вопросам, которые оба упорно называли рабочими. И каждый раз ваза с цветами стояла на том же месте. Каждый раз — новый букет. Каждый раз — новая история про очередную девушку. И каждый раз сердце оригинала сжималось так, что хотелось выбить эту вазу вместе с подоконником. С возрастом это чувство стало привычным. Въевшимся в и без того не молодое сердце будто репейник, который уже не отцепить, потому что он заберёт с собой чуть ли не половину мышцы. Думать об этом было себе в убыток. Сразу начинали болеть виски, за ними сердце, и голос покидал это дряхлое тело. Хотя взгляд всё равно задерживался на вазе. Дорогая, наверное. Регратор так любил собирать антиквариат, находя в нём тоже что-то ценное. Сколько только было рассказов и демонстраций вещичек с аукционов. Эти хотя бы не вяли через двое суток. Украшали кабинет, придавая более дорогой вид. Заходя сюда, сразу понимал, куда ты попал и что тебя здесь ждёт. Дорогая, сделанная под заказ мебель, индивидуальный стол, стул, который делался, чтобы показать состояние владельца. И проклятая ваза. Сегодняшним объектом уже привычной боли стали синие гортензии и белые лилии. Красивое сочетание, которое одновременно радовало глаз и давило грузом по груди. Зандик уже давно потерял мысль от слов, которые сегодня произносил Панталоне. Всё никак не мог собрать себя в кучу. Самочувствие было так себе, но всё же он нашёл в себе силы выбраться из лаборатории, чтобы увидеть недосягаемую улыбку… Столько лет. Оригиналу уже давно за восемьдесят, а Панталоне всё так же молод и очарователен. Эликсир бессмертия делал своё дело просто замечательно. Будто свежий цветок, что вечность простоит, радуя чужой взгляд. Как бы Зандик ни пытался это исправить, эликсир не работал на нём, но имел достаточно положительный результат на банкире. Тот совершенно перестал стареть. — Смотрю, вы о чём-то глубоко задумались, Дотторе… Неужели вас заинтересовали цветы в вазе? А то вы так смотрите на них, будто они ваши злейшие враги. — Да так… просто устал. Смотрю, вы совсем своё здоровье беречь перестали. Боюсь, как бы потом вы не оказались в палате, проходя лечение от какой-нибудь болячки… Мне просто любопытно, какая это по счёту девушка, что получает от вас такой своеобразный подарок? Регратор досадно поджал губы и посмотрел на своего старого друга. — Даже не понимаю, Дотторе, почему же ваши сегменты и вы собственной персоной так смотрите на самые обычные цветы с такой ненавистью, будто они вас травят. Вы что, не любите их? — Отнюдь. К цветам я отношусь нейтрально. Стоят и стоят себе. Только красоты от них будет недолго… — Представляете, ваша молодая версия сказала мне не так давно почти то же самое. — Так кто наша сегодняшняя счастливица? — вопрос упал в пустоту. Молчание заполнило кабинет в ожидании хотя бы какого-то ответа. Диалог был бессмысленным. Панталоне явно не был доволен тем, куда он зашёл, и, может быть, даже оскорблён, судя по выражению его лица. — Скажите, Дотторе, а какие ваши любимые цветы, если таковые вообще имеются? — Мои? — слишком много удивления было вложено в этот вопрос. Оригинал даже на мгновение задумался над вопросом, который раньше его никогда не беспокоил и не побеспокоил бы, если бы не сам банкир решил его задать. — Знаете… в Сумеру есть такой цветок. Он очень похож на цвет ваших глаз. Называется довольно банально — сумерская роза. Выглядит достаточно просто, но у меня он вызывает больше положительных чувств, нежели другие цветы. Приятный аромат, не слишком сладкий, но приемлемый. Наверное, в этом что-то есть — в его красоте и хрупкости. — Не думал, что вы будете таким сентиментальным… — Хах… наверное, это я должен говорить это вам. В конце концов, так каждый раз подбирать цветы для очередного вечера. Надеюсь, что вашей сегодняшней спутнице они придутся по душе. Регратор сжимает ручку и смотрит в красные уставшие глаза. Когда он всё понял, было слишком поздно. В лаборатории было трудно спокойно дышать. Тишина здесь была чем-то жутким и крадущимся. Запах пыли и сырости так же неприятно давил. Свет редких люминесцентных ламп едва пробивал полумрак, выхватывая из темноты то край стола с разбросанными инструментами, то тени, что дрожали на стенах, будто сами стены дышали. Сегодняшняя цель его визита была не столь позитивна. Это не привычный ему осмотр, даже не очередной поход за обсуждением дел. Хотя в руках был букет фиолетовых цветов, на лице не было прежней сияющей улыбки. Глаза смотрели в пол, боясь снова посмотреть на то, во что мозг всё ещё отказывался верить, а горло царапали чужие когти. Прайма разобрали быстро на разные части его же собственные сегменты. Останки же оставили лежать на операционном столе словно местный экспонат, который напоминал о последних днях оригинала. Рядом с ним был небольшой столик, где стояла старая банка. Букет из сумерских роз был отправлен прямиком туда, а сам банкир присел на стул рядом. Сумерские розы были ещё свежими. Крупные, бархатистые бутоны пурпурного цвета. Белые прожилки на лепестках мерцали в тусклом свете лаборатории, словно тончайшие нити серебра. Каждый цветок был совершенен — ни одного увядшего края, ни одной повреждённой тычинки. То, что радовало бы глаз, если бы только человек, мечтавший их получить, мог бы увидеть эту красоту... Панталоне тяжело выдохнул, собирая все мысли в голове в кучу. — И несмотря на то, что ты был поистине гением, я удивляюсь, как одновременно ты был и таким дураком... — вздох был какой-то нервный. Панталоне всё ещё не мог поверить, что оригинала так быстро не стало. — Знаешь, твои глаза мне всегда напоминали красные розы, покрытые утренней росой. Даже с годами в них осталось столько блеска... Я просто даже не могу поверить в то, что ты за столько лет даже не догадался о моём вранье. Подумать только: ты и все твои сегменты каждый раз ходили с таким возмущённым выражением лица, думая, что я хожу по девушкам... Подумать только — второй предвестник не мог спокойно спать из-за цветов. Плечи сжались. Он разговаривал с трупом человека, которого сам же водил за нос много лет. Думал, что когда-нибудь он сам обо всём догадается. Они оба умели говорить о чём угодно — только не о собственных чувствах. Не оба ли они самые настоящие глупцы? Он взял в свою руку чужую старую руку, которая вылезла из-под белой простыни. Приложил к своим губам и прикрыл глаза. Аромат цветов, пряный и терпкий, тот самый, про который Дотторе сказал: "не слишком сладкий, но приемлемый", смешивался с затхлым воздухом смерти. Запах становился невыносимой, душной смесью, от которой першило в горле. Он опоздал, а когда понял это, пытаться исправить уже что-либо не имело смысла. — До скорой встречи, Зандик…