Рошфор. Дуэль любви

Темнеющее к вечеру небо наглухо затянуло свинцовыми тучами, не оставалось никакой надежды на благоприятные условия для комфортного возвращения в Париж. Граф Рошфор, только что спешившийся после трёх часов беспрерывной скачки, плотнее запахнул плащ и отдал распоряжение прислуге постоялого двора расседлать своего коня: путешествовать в ненастье, грозившим разразиться бурей в любую минуту, было бы безрассудным шагом. Начался дождь, стремительно усиливающийся ветер обнимал пронизывающим холодом, Рошфор уже собрался зайти в дом, но его внимание привлек наездник, во весь опор несущийся в сторону трактира, в дверях которого стоял граф. Ему подумалось, что это — миледи, он знал, что она часто путешествует верхом, в это же время женщина тоже должна была следовать в Париж, поэтому Рошфор решил дождаться её у входа. Но мере приближения всадника, стало ясно, что это — мужчина, и граф, выругавшись про себя, всё же собрался войти в уютное тепло помещения, однако остался стоять, заинтригованный странной мастью лошади. Животное было необычно яркого окраса, не встречающегося в природе. Через несколько минут наездник влетел во двор, натянул поводья, спрыгивая на землю. — Расседлать и в стойло, — приказал он подбежавшему парнишке, тому же, кто четверть часа назад позаботился о коне Рошфора. — Где вы взяли это рыжее пугало? — усмехнулся граф, — поистине забавное зрелище. Поравнявшийся с ним незнакомец резко остановился. — Вы говорите о МОЕЙ лошади, сударь, — отрывисто произнес он, поднимая голову. Рошфор встретился взглядом с молодым человеком лет восемнадцати, из-под низко надвинутой шляпы на графа яростно сверкнули голубые глаза, юноша был довольно хорош собой, характерные черты лица и светлая кожа, золотисто тронутая солнцем, выдавали в нём уроженца одной из южных провинций. — Именно о вашей, — уточнил Рошфор, язвительно усмехаясь, — владеть такой чуднОй лошадью не каждый осмелится, рискуя стать посмешищем. Вы — гасконец? Юноша взбешённо сорвал шляпу, отбросил в сторону, проигнорировав вопрос с намёком на унижение. — Я требую немедленной сатисфакции, сударь! — крикнул он, выхватив шпагу, — клянусь честью, вы намеренно оскорбили и меня, и мою лошадь! Рошфор не двинулся с места. Он продолжал стоять, держа руку на эфесе своей шпаги и снисходительно улыбаясь. Насмешливый взгляд его единственного глаза заставлял буквально кипеть и без того горячую кровь юноши. Это было частью коварной тактики графа перед намечающейся дуэлью: принудить соперника потерять самообладание, лишить хладнокровия и выдержки — всего того, что повышает в поединке шансы на удачу, на победу, а значит, и на выживание. — Возможно, вы усмирили бы свой пыл, если бы знали, кому бросаете вызов, — произнёс Рошфор после умышленной, безусловно раздражающей противника паузы, — не торопитесь умирать, мальчик. — Мне ничего не скажет ваше имя, — пытаясь совладать с эмоциями, ответил юноша, — и какая разница, кого наказывать за грубость? — Вы не слышали об эдиктах, запрещающих дуэли? — издевательски поинтересовался Рошфор, — Гасконь — действительно такая глушь, как о ней говорят? — Может, уже достаточно обмена любезностями? — молодой человек, казалось, разгадал хитрость графа и взял её на вооружение, — чтобы я не подумал, что вы просто-напросто — болтун, сударь. И кроме, как молоть языком, больше ни на что не способны. — Мне нет дела до ваших мыслей, юноша. Так же, как и до вас, — презрительно изрёк Рошфор, эта перепалка уже начала ему надоедать, он не собирался тратить силы на нелепый поединок со вспыльчивым юнцом. Он просто не удержался от соблазна подразнить гасконца, Рошфор был уверен, что мальчишка передумает драться, когда узнает, кто он: скрестить шпагу с "первым клинком Европы" отважились бы не многие. Считая разговор законченным, Рошфор повернулся и направился в трактир, его скверное настроение и утомлённость дорогой уже давно пора было развеять хорошим вином, и граф надеялся, что в этом местечке на окраине Менга, таковое найдется. И всё было бы более-менее сносно в этом путешествии, если бы графу не вздумалось задеть одного упрямого гасконского козлёнка, на чьём лбу едва показались рожки, но который желал бодаться с решимостью и бесстрашием взрослого животного… — Эй, как вас там? — взбешённо крикнул юноша в спину уходящего Рошфора, — назовитесь, чтобы я знал имя отъявленного подлеца и величайшего труса Франции! Это было уже слишком. Рошфор выхватил шпагу и повернулся с быстротой молнии, он в три шага преодолел расстояние, разделявшее их с молодым человеком, и атаковал того без какого-либо предупреждения. Это противоречило всем правилам дуэли, и юноша, не ожидавший такого агрессивного и бесчестного манёвра, на секунду растерялся. Но и секунды хватило, чтобы Рошфор выбил шпагу из его руки, а затем, уже безоружного, ткнул острием своего клинка в грудь. Удар вышел не глубокий, скорее скользящий: мальчик успел метнуться в сторону и этим самым, возможно, спас себе жизнь. Тем не менее, его камзол тут же обагрился кровью, и он упал навзничь, потеряв сознание. — Будешь знать, щенок, как дерзить благородным господам, — прорычал Рошфор, загоняя шпагу обратно в ножны. На постоялый двор въехала карета со знакомым гербом, запряжённая четвёркой великолепных вороных. Миледи. Рошфор подошёл к двери, чтобы подать руку молодой белокурой женщине, помогая сойти на землю. Она кинула взгляд на лежавшего в беспамятстве юношу, затем повернулась к улыбающемуся ей графу. — Развлекаетесь, шевалье? — Вынужденно преподаю уроки хорошего тона, — Рошфор хрипло рассмеялся, поднося к губам пальцы миледи, обтянутые тонкой кожей перчатки. — Так уж и вынужденно, — недоверчиво усмехнулась женщина, подошла к гасконцу. Она склонилась над ним, пытаясь в сгустившихся сумерках рассмотреть лицо. — Я видела этого мальчика полчаса назад, он, проезжая мимо, спросил, не нуждаюсь ли я в сопровождении, — сказала она, распрямляясь, — что вы не поделили, граф? — Я высмеял его лошадь. — О, это так похоже на вас, — миледи улыбнулась, взяла Рошфора под руку, — однако, какая мерзкая погода, идёмте скорее в дом. Более не интересуясь гасконцем, лежащим в грязи под расходящимся дождем, они вошли в трактир, Рошфор обвёл мрачным взглядом притихшего хозяина и прислугу, которым не каждый день выпадало становиться свидетелями столь быстрой и эффектной расправы над мальчиками, — есть в вашей дыре приличное вино? — Конечно, господин, — хозяин согнул толстую спину в учтивом поклоне, — ваша милость пожелает остаться здесь или отнести вино в гостевую комнату? — Здесь, — бросил Рошфор, снимая шляпу, мокрый плащ и размещая их на стуле возле камина, сам он тоже расположился ближе к огню, — к вину ещё пару жареных цыплят. — Сию минуту, ваша милость, — хозяин убежал на кухню давать распоряжения. Миледи подошла к камину, сняла перчатки, протягивая к огню тонкие, белые пальцы. — Составите мне компанию, сударыня? — Рошфор повернулся к женщине, невольно засматриваясь отблесками пламени в её необычайно светлых глазах, оно отражалось в них причудливыми, дрожащими огоньками. — Вынуждена отказать, граф, — миледи очаровательно улыбнулась. Она прекрасно знала, какое впечатление производит на мужчин. И главный головорез кардинала, по её мнению, не был исключением, — предпочитаю потратить пару часов на сон, перед тем, как продолжу путь. А вы составите мне компанию? — В вашей постели, миледи? Или в дороге? — Вы великолепны, шевалье, — молодая женщина искренне расхохоталась, такие двусмысленные словесные поединки часто отличали их общение, которое сейчас было прервано двумя мальчиками из прислуги, они внесли в дом юного гасконца, до сих пор пребывающего в беспамятстве, его голова была запрокинута, острый подбородок торчал вверх, с длинных, тёмных кудрей капала вода. Миловидное лицо юноши было почти белым, но это была бледность живого человека. Выглянувший из кухни хозяин указал на комнату, куда парнишки внесли гасконца, сквозь неплотно закрытую дверь Рошфор и миледи невольно наблюдали, как жена хозяина хлопочет рядом с мальчиком, осторожно расстёгивая камзол и обнажая его грудь, чтобы заняться раной. Спустя несколько минут хозяин поставил на стол две бутылки бургундского и большую плоскую тарелку с цыплятами в окружении запечённых на огне овощей. Рошфор снова предложил миледи разделить с ним трапезу, но молодая женщина, сославшись на усталость, поднялась в свою комнату, куда её служанка уже отнесла скромный багаж. Вино, конечно, оказалось не такого отменного качества, как ожидалось, но всё же оно было с виноградников Бургундии, по мнению многих — лучших во Франции. Рошфор же предпочитал вина из провинции Бордо, в его поместье, где граф не часто появлялся, постоянно занятый поручениями кардинала, они всегда присутствовали на столе. Здесь же приходилось довольствоваться тем, что есть, но Рошфор не роптал, осёдлый образ жизни приучил его обходиться без изысков. Он прикончил цыплят, найдя блюдо весьма не дурным, допил вино, оставив немного на вечер, и видимо, задремал, расслабленный умиротворяющим теплом камина, откинувшись на стуле и скрестив длинные ноги. — Я так понимаю, вы не едете в Париж? — знакомый женский голос заставил его открыть глаза, — вы не успеете к назначенному Его Высокопреосвященством времени. — Думаю, Ришелье простит мне эту неучтивость, — граф окончательно проснулся и сейчас испытывал необъяснимое раздражение от присутствия агента кардинала рядом. — Что же заставило вас остаться здесь на ночь? — Взгляните в окно, сударыня, — Рошфор потянулся, разминая затекшие плечи, — путешествовать в такую погоду меня не принудит даже сам король. — Мм, — протянула миледи, испытующе глядя на мужчину, — а я подумала, что причиной вашей задержки — слишком голубые глаза гасконского мальчика. Рошфор подарил ей пронизывающий взгляд. — Вздор… Я не двинусь отсюда, пока не прекратится этот проклятый дождь. — А если он будет лить неделю? — Да хоть до Второго Пришествия. — Вы рискуете, Рошфор. — Вот как? Чем же? — Своей репутацией. А может, и головой. — О, это едва ли. Вся моя жизнь — риск. К тому же, готов биться об заклад, что Его Преосвященство не найдёт более преданного слугу. — А он знает об этом? — едко осведомилась миледи, поднимая бокал с вином, одиноко стоявший на столе, её красные губы коснулись края, — что за гадость вы пьёте? — Здесь нет ничего лучше, — усмехнулся Рошфор, отвечая женщине дерзким взглядом, — возможно, ваш поцелуй, сударыня, скрасит неприятное послевкусие. Миледи холодно улыбнулась. — Вряд ли вы можете на это рассчитывать, шевалье. До встречи в Париже. Я передам Его Высокопреосвященству, что вы были вынуждены задержаться в дороге. — Благодарю, миледи. Я — ваш должник. — Так помните же об этом, — молодая женщина кивнула на прощанье и, накинув капюшон, вышла в темноту промозглой, ненастной ночи. Постояльцев больше не было, и Рошфор, наконец-то оставшись в одиночестве, приказал принести ещё одну бутылку, пригрозив хозяину расправой на тот случай, если он вздумает воспользоваться хмельным состоянием гостя, чтобы подсунуть дрянное винишко. Граф просидел в трактире почти до рассвета, изредка прикладываясь к бутылке, за это время он заказал себе ещё перепёлку, валившаяся с ног от усталости «кухня» продолжала бодрствовать, чтобы, не дай Бог, не навлечь на себя гнев высокородного и источавшего опасность господина, если тот изволит потребовать что-то ещё. Наконец, Рошфор, к величайшему облегчению хозяина, всё же поднялся в свою комнату, пошатываясь и держась на перила. Он бросил шпагу на стул и, не раздеваясь, рухнул на кровать, сражённый сном, помноженным на утомление вместе с тремя бутылками бургундского. Разбудили Рошфора негромкие голоса внизу, они отдавались в его голове подобно колокольному звону, с проклятиями граф заставил себя подняться и выглянуть в коридор. — Эй, хозяин, какого дьявола вы мешаете мне спать?! Тучный трактирщик довольно резво взбежал по лестнице, замерев в поклоне на верхней ступени. — Прошу извинить, ваша милость, мы просто заняты нашими обычными хлопотами. — Который час? — Уже полдень, господин. — В самом деле? — Рошфор выглянул в мутное от времени окно, — дождь ещё хлещет? — Со вчерашнего вечера не переставая, ваша милость. — Проклятье… Принеси воды, достаточно, чтобы помыться, и вина. Хозяин кивнул и кинулся выполнять приказание гостя. — Эй! — крикнул Рошфор, перегнувшись через перила, — как там этот чёртов гасконец?.. — Очень плох, ваша милость, — трактирщик помолчал, видимо, подбирая нужный ответ, — ваш удар шпагой был великолепен. Граф хмыкнул, и, удовлетворенно кивнув, вернулся в комнату. Через несколько минут мальчики-слуги принесли воду, вино и зажаренное седло барашка, о котором Рошфор не просил, однако съел с большим аппетитом, оценив нежный вкус мяса и аромат прованских приправ. После завтрака, который по времени был скорее обедом, граф тщательно вымылся, распределяя мыльную пену по своему мускулистому телу, покрытому шрамами: отметинами выигранных поединков. Воды хватило даже на волосы, за чистотой которых Рошфор следил едва ли тщательнее, чем за всем остальным. Роскошные локоны лежали тёмно-серебристой волной на его сильных плечах, их длина была данью моде того времени, но не совсем удобна для повседневной жизни, поэтому граф обычно затягивал волосы сзади чёрным кожаным шнурком в тугой «хвост». Рошфор облачился в чистую рубашку, лежавшую в его дорожной сумке, и растянулся на кровати, со скучающим видом глядя на серую, унылую пелену дождя за окном. Когда это порядком надоело, он спустился вниз, перебросился несколькими ничего не значащими фразами с хозяином, сделал пару комплиментов приезжей даме, греющейся у камина, и уверенно направился в комнату, где лежал раненый гасконец. Рошфор приоткрыл зверь и заглянул внутрь. В комнате царил полумрак, рассеиваемый только светом трёх больших, оплывающих жёлтыми, масляно-блестящими потёками свечей. Юноша лежал на кровати у стены, возле него на лавке стояла глиняная тарелка с зачерствевшим куском хлеба. Услышав звук отворяемой двери, мальчик повернул голову, лицо его было по-прежнему бледно, однако щёки пылали лихорадочным румянцем: Рошфор понял, что у него жар. Юноша пытался разглядеть визитера и когда ему это, наконец, удалось, его пальцы яростно сжали одеяло. Но гасконец не проронил ни слова. В его прекрасных глазах, устремлённых на графа, плескалась немая ярость, бледные, пересохшие губы, с которых, казалось, были готовы сорваться проклятия, слегка дрожали, он сейчас казался ребёнком, остро переживающим незаслуженную обиду… Рошфор первым нарушил напряжённое молчание. — Вы — любимчик Фортуны, юноша. После моих ударов шпагой обычно не выживают. Но раз вам это удалось, я хотел бы узнать ваше имя. — Меня зовут Д’Артаньян. Что до раны, которой вы так гордитесь, то полагаю, она не смертельна, — голос мальчика был слаб, но звучал уверенно, — по крайней мере, надеюсь. — Каналья-трактирщик, он пытался уверить меня в обратном, — усмехнулся Рошфор, адресуя эту фразу скорее себе, нежели гасконцу. — Мне кажется, что вы всё же не собирались убивать меня… — Я метил в сердце. — В таком случае твёрдость вашей руки изменила вам, сударь. Возможно, из-за возраста. — Дерзкий юнец, — Рошфор шагнул к изголовью кровати, выхватил из-за отворота ботфорта кинжал, — я прямо сейчас могу завершить то, что вчера не довёл до конца… Блестящее острие коснулось горла гасконца, Рошфор без нажима провел им по нежной коже шеи, тем не менее, оставляя тонкий розовый след. — Вряд ли вы пришли сюда за этим. Что вам угодно, сударь? — в ясных глазах мальчика, смотревших на Рошфора снизу вверх, не было и тени страха. — Не поверите. Пришел справиться о вашем здравии. — Не поверю. Чего вы хотите на самом деле? — В этой забытой Богом гостинице дьявольски скучно, знаете ли, — Рошфор, расслабленно положил руку на высокое изножье кровати, поигрывая зажатым между пальцев кинжалом, — вы же дворянин? — Вы сомневаетесь в этом? — Весьма неучтиво отвечать вопросом на вопрос, юноша, вы являете не самые хорошие манеры для благородного происхождения. — Вы пришли ко мне, нуждаясь в равном себе собеседнике, а не я к вам. Вы вольны уйти сию же минуту. — Всё же следовало бы преподать вам урок вежливости, хочу верить, мне ещё представится такая возможность, — Рошфор не был расположен к ссоре, стараясь смягчить тон беседы, — так что, право, не знаю, оказал ли я вам услугу, оставив в живых. В следующий раз я непременно вас убью. — На вашем месте я не был бы столь самоуверен, — Д’Артаньян приподнялся на руках, чтобы сесть, его лицо исказила боль, но собрав все силы, он совладал с ней, — Ante victoriam ne canas triumhum. — Una salus victis nullam sperare salutem, — парировал Рошфор, снова пряча кинжал за голенище сапога, — желаю вам скорейшего исцеления, Д’Артаньян. Как только это случится, мы скрестим наши шпаги. Он кивнул юноше и направился к двери. — Постойте, — мальчик все ещё пытался сидеть прямо, упираясь на руки и не желая выглядеть в присутствии своего противника слабым и беспомощным, — вы не назвались. Как я найду вас? — Это будет просто, юноша, — мужчина остановился, повернувшись к гасконцу с самодовольной улыбкой, — нет в Париже ни одного мушкётера или гвардейца, кто не слышал бы о графе Рошфоре. До встречи, Д’Артаньян. Рошфор вышел из комнаты, и знАком подозвал к себе хлопотавшего на кухне хозяина. — Скажи-ка, любезный, ты моришь мальчишку голодом? Или думаешь, что раненый быстро встанет на ноги, ломая зубы о чёрствый сухарь, что у него в тарелке? Трактирщик не был готов к такому вопросу, его маленькие глазки виновато забегали, стараясь не встречаться с острым взглядом единственного глаза графа. — Мальчик не был голоден, ваша милость, — запинаясь, проблеял толстяк, — он отказался от еды. — А ты ему её предлагал? — наседал Рошфор, — или боишься, что ему нечем заплатить? Немедленно принеси ему поесть и позови лекаря. — Слушаюсь, господин, — робко ответил трактирщик, но продолжал стоять, видимо, не решаясь что-то сказать. Рошфор презрительно усмехнулся. — Я заплачУ тебе. А к мальчишке загляну вечером, и если пойму, что он голоден и увижу пропитавшуюся кровью, несвежую повязку — на том вертеле вместо поросёнка будешь ты, — граф указал на видневшуюся в кухне жаровню, — поэтому пошевеливайся, мошенник!