Гордость семьи!

Обида грызла поперек горла. Ну и что, что они с пацанами чуть-чуть похулиганили? Ну и что, что это не в первый раз? Ну и что, что от их розыгрышей кучка стариков и старушек едва не отдали богу душу? Да рано или поздно все равно пришлось бы! Харуто категорически не понимал, в чем проблема. Мамаша явно раздувала из мухи слона, когда закатила ему грандиозный скандал, не успели они выйти из полицейского участка. Отец был мрачнее тучи и осуждал молча. Как будто сам не промышлял таким в свои лохматые! Ну не конец света же, в самом деле! Только это была последняя капля. Хватило со старших Ватанабэ сыновьих выходок, по горло хватило. То у детворы станет деньги отбирать, то промотает все карманные на азартные игры, то в долги влезет или стащит пару купюр с кошелька. Бывало, в стельку пьяный вместе со своими драгоценными друзьями-олухами будет разгуливать по центру города, прицепится к невинным прохожим, намусорит у мемориала — областной гордости, нагрубит любому, кто попытается образумить, и до последнего не признает вину. Таков был семнадцатилетний, крайне свободолюбивый, упрямый и до пара из ушей нахальный Ватанабэ Харуто, которого хлебом не корми, только дай надебоширить. Родители устали. Он был не единственной проблемой, постоянно их тревожившей и тратившей время. И, поскольку решать ее нужно было поскорее, ведь Харуто предстояло отпустить во взрослую жизнь, они остановили свой выбор на исправительном лагере. С одной стороны, ему это было на руку: мам и пап нет, а другим взрослым он и подавно ниче не должен! С другой стороны, лагерь был основан самим Министерством Внутренних Дел, а это не только раздражало, но и настораживало. Был бы это обычный санаторий с добрейшей души бабульками-вожатыми, профилактическими беседами и ежедневными массажными процедурами в качестве приятного бонуса, цены бы ему не было. Но бабульки и массажи испарились сразу же, как только глазам предстало неприступное серое здание с зарешеченными окнами и колючей проволокой на заборе. — Вам меня вообще не жалко?! — завопил Харуто, ударив по двери машины, когда они подъезжали. — Ты проведешь время с пользой, вот увидишь. Все не так страшно, — ободрительно улыбнулась мать, которая была невероятно рада тому, что на все лето избавлялась от одной из причин своих мигреней. Отец припарковался, и Харуто пулей выскочил из машины, крикнув: — В гробу я вас видал, поняли?! …А затем врезался точно в генерала, под взглядом которого чуть не наложил в штаны. Минуту спустя родители уже беседовали с этим амбалом суровейшей из суровейших наружности, уточняли детали, суть которых Харуто для своего же блага старался не улавливать, чтоб загодя не присесть на очко, и передавали ему копии справок, включающих список всех его задокументированных проступков. Правда, дурачком никто не был, каждый понимал, что в общей сложности проступков втрое больше, и мамаша, приблизившись к генералу, придала особое значение этому факту, попросив сделать все возможное, чтоб сыночка здесь исправили. Харуто стоял в трех метрах от этих предателей и демонстративно сплевывал на землю, когда услышал, как распахнулась дверца чужой машины и из нее чуть ли не кубарем выкатился внушительный мешок мускулов и тестостерона. — Да хоть под землю провалитесь — мне вообще насрать! — прорычал тот, захлопывая дверцу и высовывая оба средних пальца. После этого он отряхнулся, развернулся на пятках и успел сделать лишь один шаг, прежде чем его отец не оказался рядом и не начал выворачивать ему ухо, которое уже не воспринимало его гневное шипение. — …отрежу тебе потом эти пальцы, понял меня? — донеслось до ушей Харуто, когда родители закончили разговаривать с генералом. Они вернулись к нему и принялись обсуждать друг с другом что-то, что явно касалось и сына, но внимание последнего было приковано к тому экземпляру широкого и крепкого образца, который теперь, хмурый, обозленный на весь честной народ, но притворяющийся равнодушным, плелся за родителями к тому же генералу.

***

Уже через двадцать минут стало ясно, что лагерь не располагал не то что бабульками, но и любым живым существом, хотя бы отдаленно напоминающим женщину. Значило это, что поблажек не будет. Все сотрудники, вплоть до медбрата и повара, оказались выходцами из академий внутренних дел или вооруженных сил. У каждого на лице были отпечатаны принципы, которых они придерживались, и ничего утешительного в них найти нельзя было. Харуто не был прихотлив в выборе спального места — это было официальное объяснение тому, что шмотки он бросил на первую койку, на которую наткнулся взгляд. Неофициальное же заключалось в том, что он не планировал оставаться здесь надолго. Три месяца — срок просто гигантский и невыносимый. Так что с той минуты, как они гурьбой вошли на территорию колонии строгого режима — ах да, исправительного учреждения для трудных подростков, — его глаз стал зорче орлиного, а мозг заработал на сто десять процентов, анализируя и запоминая каждую мелочь. Сперва их отвели в медпункт, чтобы сверить медицинские справки и исключить наличие педикулеза. Дверь в кабинет была открыта, поэтому Харуто слышал, как медбрат у каждого уточнял вес, возраст и ФИО. Так и узнал, что того шкафа на входе звали Пак Чону и они с ним самые старшие во всей этой богадельне. Потом их повели в столовую, атмосфера в которой из-за бетонного интерьера заставляла желудок свернуться в петлю и раствориться в собственной кислоте. Отрядов не было — были «возрастные группы», которых садили за конкретные столы. Повезло или нет, но вскоре Харуто и Чону закономерно оказались друг напротив друга, единственные в своем роде за длинным столом. Перед ними на металлических тарелках стыла перловка с отварными ребрами. Харуто затошнило.

***

Чону выглядел как тот, с кем Харуто вполне бы мог подружиться. Род деятельности у них, очевидно, совпадал, равно как и возраст, и чувства по отношению к месту их заключения. Только вот, вопреки ожиданиям и, по секрету говоря, надеждам Харуто, обосновался Чону в другой комнате. И на другом этаже. И даже не пошел знакомиться, когда любезные экзекуторы позволили мелкому хулиганью свободный час. Вещей Харуто тоже взял по минимуму, чтоб побыстрее раскидать их по полкам и не тратить на это время. Как удобно, что здешний персонал в этом помог, отобрав на этапе металлоискателей половину запрещенки, которую тот — честное-пречестное! — старался тщательно заныкать. Теперь он сидел с голой жопой, которая скоро еще и захотела подышать. Да они все там изверги, что ли?! Вместо унитазов дырки, серьезно?! Стряхнув с ладоней капли, Харуто толкнул дверь и вышел в узкий коридор. Завернул направо и прошел еще пару метров до того, как впечатался в чей-то твердокаменный лоб. Ах, это тот волкоподобный чепушила, не пожелавший начать сотрудничество… — Широкий? — выплюнул Харуто через плечо. — КМС по боксу, мудила, — обернувшись, одарил его надменным взглядом Чону. А этот за словом в карман не полезет, как видно. Ну ясно, ясно… Это уже интереснее. После полдника, состоявшего из недозрелого яблока, условные отряды согнали в комнату отдыха на втором этаже, отведенном для просветительско-творческо-физкультурных мероприятий, и посадили в круги в соответствии с возрастными группами. Чону с Харуто присобачили к отродьям пятнадцати-шестнадцати лет, которым из-за татуировок, пирсинга и побоев можно было дать не меньше двадцати. — Будем знакомиться и повышать командный дух, товарищи правонарушители, — обнажил зубы в бездушной улыбке вожатый, стоя у них за спинами. — Каждый из вас должен признаться в своем самом ужасном, по вашему мнению, поступке, озвучить, почему вы считаете его таковым, как это поняли, что готовы сделать, чтоб его искупить, и чего ждете по окончании следующих трех месяцев. — Благодарность президента, — разухмылялся бритоголовый шкет, чем вызвал дружный гогот собратьев. — Отсрочку от армии, — выступил другой, не особо отличавшийся от него. — Мерс! Или лучше «шевроле»? — Игровой компьютер с двумя мониторами! — А телок подгоните? Всеобщее веселье смыло ровно в тот момент, когда вожатый стукнул дубинкой парнишу, который сидел к нему ближе всего. Тот скорчился, но оправился быстро, а мужчина пронзил каждого по очереди свирепым взглядом и сквозь сжатые зубы по слогам произнес: — Начинаем с вас, молодой человек. Оригинальных историй почти не было, да и слушал Харуто вполуха, по правде сказать. Возмущение било ключом. Это он-то должен сейчас перед этими утырками унижаться?! А еще че, поплясать и покукарекать?! А эти малолетки дубинки испугались, вот те на! Смотреть жалко… И вот пришел черед ему поражать братьев по несчастью своим богатым опытом, в котором он якобы раскаивается. Да черта с два! — Протестую, ваша честь! — воскликнул он, поднимая руку. — С фига ли я перед вами должен душу обнажать? А может, не хочу я признаваться? Свобода слова — слышали про такое? Его жалобы подхватили остальные, но вожатый, одернув синий форменный китель, процедил заученную фразу: — Цель задания в сплочении группы путем обмена опытом и выводами, сделанными на его основе, а также в профилактике законопреступающих деяний и формировании мотивации к саморефлексии. — Сплочение группы? — фыркнул Харуто. — Да плевать я на этих баранов хотел! — Взаимно, — пробасил Чону, сложив руки на груди и отведя раздраженный взгляд. — Мы на тебя тоже, педик патлатый! И опять поднялся гомон, который удалось пресечь лишь силой голоса. — Закрыли пасти, недозрелые идиоты! — пророкотал лейтенант-имя-Харуто-не-запомнил. — Я вам не мамка, уговаривать — не в моей компетенции! Здесь вас не просят и вам не предлагают, здесь — приказывают. Дали приказ — выполняем! Через не хочу, через не могу, но выполняем! Неповиновение — санкции. Какие? Не думаю, что вы, мамкины выделения, хотите знать. От его рева звенело в ушах, вибрировали пол и стены, а вместе с ними и внутренности. За широкими бровями прятались разъяренные глаза, которые вот-вот и стерли бы всю планету в пыль. Шпана с других отрядов в страхе оборачивалась в их сторону, хотя и им приходилось несладко. И все же сравниться с разрушающей энергией этого вожатого ничто больше не могло. — Хотим, — выдавил лыбу еще один идиот и за считаные секунды получил свою порцию наказания. — Значит так, с этих пор говорить будем только по моему приказу, это ясно? Кивнули, если ясно! — Запоздало, но кивнули. Мужчина обратился к Харуто: — В зубы не хочешь — признавайся. За пять секунд Харуто собрался с мыслями… …и соврал, сочинив довольно жестокую и не особо реалистичную историю, выводы с которой звучали так трогательно и многообещающе, что уже за них впору было бы отпустить его с богом и пожелать светлого будущего. Но он знал, что определить ложь для вожатого не составило никакого труда. Утешало одно: Чону тоже к ней прибег, и получилось у него куда менее складно. — Уроки по профессиональному обману потом возьмешь, — обронил Харуто, глядя на его двухметровые плечи, когда все расходились по комнатам.

***

Харуто определился со своей судьбой уже на четвертый день: он должен совершенствоваться в искусстве лжи и манипуляций, чтобы ни одна не посвященная в его дела душа о них не прознала, иначе следующее лето вполне вероятно пройдет в этом же чудесном местечке. Практику можно было начинать уже сейчас, тем более что терять было нечего, ибо он точно решил, что побег необходим. Правда, процесс создания плана не двигался. Чем больше их запугивали, тем меньше мотивации оставалось. Боевой дух постепенно уходил под киль, но смиряться со своим положением Харуто из чувства гордости не хотел. Помимо «полезной пропаганды» в корректирующей программе значились и занятия физической культурой, и математикой, и литературой, на которой приходилось строчить длиннющие эссе на философско-этические темы. Даже в школе было не так душно, а Харуто вообще-то презирал ее и считал злейшим врагом. Изо дня в день их заставляли анализировать совершённые злодеяния, прогоняли по различным вопросам и, если подопечный вынес из них неправильный урок, словесно пороли и давали вдвое больше «домашнего задания». Каждому надо было вести «дневник добрых дел» и зарабатывать плюсики в карму. Способов было множество — впрочем, отвертеться от них все равно было невозможно, — которые включали волонтерские поездки в приюты для животных, детские дома, дома престарелых, наряду с помощью воспитателям, няням и сиделкам. Сопровождающие из числа вожатых бдели безукоризненно: от глаз их было не скрыться, любое действие фиксировалось острым оком. Это была тюрьма, и да, Харуто раскаивался за свои поступки, но вовсе не потому, что осознал их вред или жалел жертв. И все же было кое-что, что разбавляло скуку и муку, — Чону. Он не был каждый день разным, но наблюдать за ним стало для Харуто хобби. Кандидат мастера спорта по боксу, надо же… Должен дисциплинированным быть, а в итоге сюда попал. И ведь тоже родичам на мозги капает, тоже их терпеть ненавидит — это уж наверняка, судя по дню прибытия. Правда, в этих бетонных стенах вел он себя чересчур уж сдержанно и отстраненно. Лень с пеной у рта грызться с сородичами или просто трусость? Но вроде взаимные недолюбливающие взгляды прекратились и пришло осознание: надо держаться вместе. Все-таки с пятнадцатилетками без головы на плечах водиться не катило, а потрындеть с ровесником было бы кстати. Вот только никто не трындел, и, когда отряды заводили в залу для отдыха, парни просто сидели рядом, где-то в углу и подальше от своих, занимаясь каждый своим делом. У Харуто это было плевать в потолок, у Чону — читать патриотическую книжонку со стенда. Ах, неужели и этим можно было зарабатывать плюсы? Так было ровно до тех пор, пока их в очередной раз не отправили в полный стариков с деменцией дом. Харуто и Чону всегда ставили в пару, вот и теперь, получив поручения, они направились в одну комнату к одной и той же старухе. Всякий раз проходя мимо собратьев, Харуто слышал недовольные вздохи, а порой и ругательства, чем бы щеголял и сам, не будь он в таком приподнятом расположении духа. Причина имелась, потому что имелся незатейливый план — настолько незатейливый, что казался очень даже хитреньким. Харуто шел по коридору с корзиной грязного белья и пересекся с Чону, который нес в комнату кулер с водой. Первый замедлился и заговорщическим тоном, наклонив ко второму голову, предложил: — Покурить хочешь? — Я спортсмен, — закатил глаза тот. — А посидеть за компанию? — Я не зэк. — Но Чону заинтересовался. Цокнув, огляделся по сторонам и понизил голос: — Че удумал? Чужие круглые глаза блеснули азартным огоньком, и Харуто самоуверенно изложил: — Бабка угостила нас просрочкой, без толчка не обойтись. Сначала я, потом ты. На месте разберемся, я лаз знаю. Кивнув ему, он возобновил работу. — Нас хватятся, — придирчиво глядя на черную дыру вентиляции, сказал Чону. Они закрылись в последней кабинке, и стоявший на унитазе Харуто с победоносным видом показывал на выход. — Да мы на пять минут, — стал уговаривать он. — А потом на полдня в изолятор, — осадил его Чону. — Харэ дурью маяться, придурок. Ты КМС по боксу или мазня на презике, в конце концов? Убедительнее некуда, спасибо. Вылезли они на крышу, и вид оттуда открылся просто «изумительный», ведь кругом тоже был один только лес. Верхушки елей качались на прохладном ветру, по небу стремительно плыли пыльные облака, а слева надвигалась туча, с которой уже летела морось. Уныло до состояния, когда уже можно выть волком, — так бы и разнесли кому-нибудь рыло. Но кратковременная свобода вдохновляла. Парни приземлились на бортики и свесили ноги. Харуто действительно закурил, а сигаретку скоммуниздил у деда, пока того водили в санузел, чтобы стереть следы ночного конфуза. — Запах запалят, — безразлично обронил Чону, устремляя взгляд в другую от компаньона сторону. — Спихну на деда, — пожал плечами тот. И прошло не меньше двух долгих минут, прежде чем он вновь подал голос: — Я сбежать хочу. — А кто не хочет? — План нужен. Ты в деле? — Не выйдет, чучело, — осклабился Чону и повернулся. Харуто не мог позволить себе пасть так низко, чтобы без раздумий позариться на эту скуластую харю, ведь разницу в силе как-никак ощущал. Но кулачки чесались… — Струхнул? — Риски. А мне спортивная карьера дороже. — Мы тут сдохнем, — отчаянно выдохнул Харуто и оперся на руки, запрокинув голову. — И че, никак тебя не уломать? — Извиняй, брат. Ну вот… И все коту под хвост. Один Харуто точно не справится, тогда в чем смысл? Еще один предатель, черт бы его побрал. Зато молнии не метает, уже как-то подобродушнее. Подружатся авось? — По телеку уже показывали? — поинтересовался он, давя сигарету об отколовшийся кусок штукатурки. — Ну да. Гордость семьи. Только с нюансом. — А че натворил? — Не твоего ума дело. — Все равно ж узнаю, лошок. — А ты кто по жизни? — спустя некоторое время полюбопытствовал Чону и окинул Харуто взглядом с головы до пят. — Нюхаешь на этих ваших рэперских тусовках? — Да по мелочи, — отмахнулся тот. С минуту они молчали, правда, заняты были оба: Харуто усиленно думал о том, что спросить, потому что вопросов была уйма, а Чону просто рассматривал его и пытался представить его вид до того, как все блестящие цацки отняли. Ну, хоть шевелюру оставили, и на том спасибо. — Идут они тебе, — невзначай вкинул он. — Хочешь, прядку отрежу, себе в кулончик на память положишь? — А давай. И никто, конечно, не пошевелился. — А я бы посмотрел, как ты свою «спортивную карьеру» устроишь. Харуто вроде шутил, а вроде был абсолютно серьезен. И хорошо, что Чону предпочел тоже быть серьезным. — Ну, могу маякнуть когда турниры. Харуто взглянул ему в глаза, не пытаясь скрыть ни единой эмоции. — Маякни.

***

Жидкая овсянка и батон с маслом уже не казались такими тошнотворными, потому что Харуто больше не было одиноко. Он знал, что на занятиях будет рисовать у Чону в тетради карандашом и тут же стирать каракули ластиком, ибо тетради всегда проверяли; знал, что в актовом зале на очередной лекции о вреде наркотиков будет комментировать ему на ухо каждую фразу, которую посчитает нелепой, и что тот в конечном счете обрубит его своим «ща нокаутирую, додик». На физкультуре они обязательно окажутся в разных командах и будут принципиально пытаться удалить друг друга с поля. После обеда утешат друг друга тем, что три месяца когда-нибудь закончатся и они вкусят настоящей еды. В свободный час Чону расскажет истории с бокса, а Харуто в который раз признает, что завидует его насыщенной жизни. Совсем скоро они не будут замолкать рядом друг с другом ни на минуту и станут понимать один одного лучше кого бы то ни было. А однажды, когда сядет солнце, откроют единственное не зарешеченное окно и выглянут в него, облитые золотым светом. — Здесь не так уж и плохо, — промолвил Чону, устраиваясь рядом с Харуто, который сел на подоконник и перекинул ноги наружу. — Стадия принятия, — вздохнул Харуто, — опасная штука. — До сих пор грезишь о побеге? — Ну… Здесь не так уж и плохо. Потому что чем чинить неудобства окружающим, выслушивать их упреки и показывать себя во всей красе в РОВД, лучше было тереть с Чону за жизнь и планы на будущее. Ведь планы были. Планы появились, когда пламенная речь Чону о любви к боксу сдвинула шестеренки в голове Харуто и он вспомнил, что у него тоже были мечты. С каждой секундой небо разгоралось все сильнее. Там, у солнца, раскалилось докрасна, так что все вокруг погрязло в оранжевом, словно окунутое в морковный сок. Но к середине остывало в нежно-розовый, который уже прогонял синеву дня. Где-то неподалеку висел месяц, но задирать голову было лень. Парни смотрели на темные ели у горизонта и слушали, как свободные птицы в свободном полете свободно голосили песни о свободе. Вряд ли родители пилили их за это. — Я с тобой, — нежданно-негаданно постановил Харуто. — После выпускного. — Куда? На ринг? — посмеялся Чону, но сердце шипело: «Тихо, тупица, не время для шуток». — Я могу быть твоим менеджером. Ты будешь выигрывать, а я построю бизнес-план и сделаю нас неуязвимыми. В шоколаде будем купаться. — Теперь героем хочешь стать? — Еще чего, — хмыкнул Харуто. — Просто у каждого уважающего себя злодея должна быть благородная цель. — А твоя в чем? — В том, чтобы вознести нас на пьедестал и доказать остальным, что… Хм. А, собственно, что? Чону прыснул — с губ сорвалась мягкая усмешка, сверкнули зубы, заискрились глаза. — Не решил, значит, — понятливо покивал он и вдруг поник, опустив взгляд на сцепленные в замок руки. — Доказательства твои всем до одного места. Лишнее это. Надо вперед идти, а не за «остальных» цепляться. Свое найти что-то. — Ну… Мне музыка нравится, — поделился Харуто и весь смялся в комок. — Пробовал писать. Пацанам показал — засмеяли, мол, «по-бабски». — Ну ты и тормоз, — коротко хохотнул Чону, толкнув товарища локтем. — Да и предки… Любой выбор критиковать будут. Не верят в меня больше, походу. — Пацаны пацанами, предки предками, а ты это для себя в первую очередь делаешь. Шли их на три веселые и пробуй. — Сказать проще, чем сделать. — Ну, будет у тебя «бабское» музло. Круто, че. Фанатки преданнее фанатов. Наконец и Харуто пробрал смех. — Но не преданнее тебя, конечно? — Естественно, о чем речь! На интервью буду только расхваливать, смотри не зазвездись. Где бы вожатые сейчас ни чалились, кроткий смех этих двух был для их ушей недоступен. — Лады, — заключил Харуто. — Дожить бы до конца лета, а дальше видно будет. Чону кивнул, и тишина, установившаяся за этим, была для него, в отличие от восприятия Харуто, неловкой. Он опустил голову, затем потер шею, поскреб затылок, скрестил руки на груди, вперившись в солнце, будто все в порядке и сказать ему больше нечего. Смотрел, как развевались на ветру волосы Харуто и загораживали ему обзор. Симпатичный увалень все-таки. Недалекий и симпатичный. — Я сюда по мелкой краже, — сознался Чону, снова роняя голову. — …Должен был быть. Просто я бате не говорил, что секция-то у тренера незарегистрированная. И самому тренеру однажды тренировать запретили… По решению суда. Но мы ездили на турниры, побеждали и знали, что все благодаря поддельным докам. Собирались на чемпионат мира, но нужна была кругленькая сумма, а мы мечтали о нем всю сознательную жизнь. Ну и я решился. Думал, там-сям что-нибудь стырю и, так сказать, сделаю вклад в общее дело, я ж и раньше через это зарабатывал, тонкости знаю. Но лажа такая вышла, что мама не горюй. — Закончил он с безысходностью в голосе: — Медным тазом все накрылось… Но надежда умирает последней. Харуто чувствовал себя самым особенным на целой планете, и все потому, что своим признанием Чону подтвердил: впредь они — близкие кореша, и ближе друг друга ни у кого из них нет. — Пересудили всех? — с живейшим интересом спросил он. — Не, тянут еще. Но батя такой взбучки задал, что я туда на порог больше не сунусь. До сих пор обида по ночам душит, — совсем сдавленно пробубнил Чону. — Но я попробую податься в настоящую секцию. Выпрут — в другую. И так, пока место не найдется. Я от своей мечты отказываться не собираюсь. — Получается, тебя за благое дело упекли. — Ну почти. Да потому что нельзя было у бати бабок просить, он же знает, что в нормальных секциях львиную долю расходов на себя организация берет. А там такую сумму заломили, что я сразу отказаться от всей этой затеи хотел. Харуто хмыкнул и смущенно опустил взгляд на кроссовки. Старался не лыбиться, правда старался, и все же губы тронула умиленная улыбка. Такой этот дурень самоотверженный, только гляньте… Тем не менее, у него была цель, это уже заслуживало похвалы, тогда как Харуто вдруг прозрел: его протест был против самого себя. — А я лодырь, получается. — Молодец, саморефлексия на пять с плюсом, — засмеялся Чону. — Где там твой дневник? Шуруй к генералу, может, досрочно отпустит. — Завали, — гавкнул Харуто, но похихикать похихикал. Смех отразился от светло-голубого кафеля крошечного санузла. Щеки ловили солнечное тепло, пальцы методично отдирали от старой оконной рамы по щепке. Характерный звук сливался с урчащим шумом ветра. Душистый запах хвои дарил заряд бодрости и пробуждал веру в то, что все может стать по-другому — лучше. — Чувствую себя ничтожеством, — с удовольствием высказался Харуто, и именно эти слова должны были дать понять вожатым, генералу и родителям, что бушующий подросток наконец кое-что усвоил и пора выпустить птенца из клетки. Чону уставился на его лицо, светящееся от облегчения и легкости на душе. — Не главным пацаном на районе, — продолжал друг, — не всеобщим авторитетом. А ни на что не годным быдлом. — Финита ля комедия, — торжественно закончил за него Чону и благосклонно поаплодировал. Обычно это Харуто нес околесицу и дурачился, заставляя Чону бормотать недовольства под нос, однако что мы видим? С кем поведешься — от того и наберешься. Начало смеховой симфонии походило на барахлящий мотор, но секунду спустя парни уже синхронно сотрясались от смеха, нещадно хлопая друг друга по плечам. В сентябре Чону удалось восстановиться в карьере и продолжить путь к спортивным вершинам. И, когда он одержал победу на первом турнире после полугодовалого перерыва, самым искренним в своей радости из всей толпы оказался именно Харуто.